Можно я с тобой?

Руслан сидел за столом, обхватив кружку с остывшим чаем, и смотрел на свои руки. Они дрожали. Как и всегда. Эта дрожь была с ним столько лет, что он перестал замечать её, как перестают чувствовать запах собственного дома, въевшийся в стены, в мебель, в одежду. Дрожь стала частью его, как дыхание, как биение сердца, как тот самый запах. Можно ли вылечить запах…? Мысль пришла неожиданно. Она не была новой — он думал об этом и раньше, в те бесконечные ночи, когда не мог уснуть, когда пустота давила на виски, а воспоминания о Дане сжимали сердце в тугой, болезненный комок, от которого невозможно было избавиться. Тогда эти мысли были где-то на периферии, в глубине сознания, заглушённые более важными делами: Володя, вакцина, исследования. Володя, который умирал у него на глазах. Володя, ради которого нужно было жить, работать, искать, надеяться. А теперь Володя шёл на поправку. Вакцина сработала. Друг вернулся с того света — хриплый, неуклюжий, заново учащийся говорить, ходить, но живой. Исследования можно было продолжить, но не было сил. Не было желания. Не было той отчаянной, всепоглощающей цели, которая заставляла вставать по утрам. И мысль о запахе выползла на поверхность. Запах был. Тот самый, въевшийся в кожу, в волосы, в одежду. Запах стал его тенью, его клеймом, его проклятием. Он перестал замечать его. Организм адаптировался, мозг отключил этот сигнал, чтобы не сойти с ума. Но другие замечали. Всегда замечали. Он вспомнил тот первый день в лагере. Как Лида скривился, как он отшатнулся, будто Руслан был не человеком, а чем-то омерзительным. Как Бугор наставил на него автомат, и в глазах его было то же выражение — смесь страха и отвращения, то самое, которое Руслан видел в глазах соседей, когда они пришли с ножами. Как все они шарахались, морщились, отворачивались, будто он был заражённым, будто от него исходила смерть, а не просто болезнь, не просто запах, который не убивает, не заражает, не делает ничего, кроме одного — делает его чужим. Вспомнил, как сидел на лавочке у входа в главное здание, вжав голову в плечи, сжавшись в комок, готовый к тому, что его снова прогонят. Как смотрел на свои руки, на эти дрожащие пальцы и ждал. Ждал, когда кто-то скажет: «Убирайся отсюда, трупак ходячий». Ждал, когда прозвучат те же слова, что звучали всю его жизнь. Как боялся протянуть руку Каше, когда тот подошёл к нему. Боялся потому, что знал: если он дотронется до этого парня, его запах останется на нём. Хотя бы на пару часов. Хотя бы чуть-чуть. Люди почувствуют, начнут задавать вопросы, может быть, даже обвинят в заражении. Он не хотел портить жизнь ещё кому-то. Не хотел, чтобы из-за него кто-то страдал. Он уже привык страдать сам. А потом был Даня. Даня, который протянул ему сигарету в тот первый вечер, когда Руслан стоял у забора, глядя на тёмный лес. Даня, который сказал: «Буду ждать». Даня, который целовал его, обнимал, спал рядом, не обращая внимания на запах. Который вытащил его из ледяной воды, когда Руслан решил, что больше не может. Который смотрел на него так, будто он был самым ценным сокровищем на земле. Который любил его. По-настоящему. Но сколько он сможет так…? Мысль пришла тихо, почти незаметно, но вцепилась мёртвой хваткой, не отпускала. Руслан чувствовал, как она разрастается внутри, заполняет грудную клетку, вытесняет воздух, сжимает сердце. Сколько он сможет терпеть этот запах? Сколько сможет просыпаться рядом с человеком, от запаха которого тошнит? Сколько сможет обнимать, целовать, любить того, кто пахнет трупом? Руслан закрыл глаза, и перед внутренним взором всплыло лицо Дани. Он видел его так ясно, будто Даня стоял прямо перед ним. Рыжие волосы, отливающие медью даже в самом тусклом свете — такие мягкие на ощупь, он помнил, как они скользили между пальцами, когда Даня засыпал у него на плече. Голубые глаза — почти прозрачные, как вода в горном ручье, в которых отражалось всё: и небо, и лес, и он сам, Руслан, каким-то чудом оказавшийся в центре этого взгляда, в самом сердце этого тепла. Веснушки на носу и скулах — россыпь тёплых искр на бледной коже, которую он целовал сотни раз, которую запомнил навсегда, которую боялся забыть. Та самая улыбка, от которой у Руслана всегда подкашивались колени — редкая, тёплая, предназначенная только ему. Руслан представил, как Даня сидит там. Не здесь, в этом лесу, в этом медпункте, где всё пропахло травами, лекарствами и его собственным запахом, который, наверное, въелся в стены, в мебель, в одежду, в воздух. Не здесь, где его уже не замечают, где привыкли, где перестали морщиться, потому что он стал своим. Там. Среди новых людей. Людей, которые пахнут нормально. Что значит — нормально? Руслан задумался об этом. Он уже забыл, каково это — пахнуть как все. Раньше, до того, как вирус начал появляться в мире, он пах нормально. Потом запах изменился. Стал резче, неприятнее. Врачи говорили, что это метаболические нарушения, что это часть синдрома, что это неизбежно. Запах оставался. И люди отворачивались. Всегда. Руслан представил, как Даня сидит в столовой на новой базе. Большой стол, много людей. Кто-то смеётся, кто-то спорит, кто-то просто ест, не обращая внимания на соседа. Все они пахнут нормально. Никто не зажимает нос, когда кто-то проходит мимо. Никто не отворачивается, когда кто-то садится рядом. Никто не смотрит с тем выражением, которое Руслан видел тысячи раз. А потом Даня встаёт из-за стола, и кто-то подходит к нему. Молодой. Красивый. Здоровый. Улыбается, говорит что-то смешное. И Даня улыбается в ответ. Потому что этот человек пахнет нормально. Потому что его можно обнимать, не боясь испачкаться. Потому что от него не нужно отворачиваться, зажимая нос. Он найдёт кого-то другого Мысль ударила под дых, выбила воздух из лёгких. Руслан чувствовал, как сердце колотится где-то в горле, как руки начинают дрожать сильнее, как по телу разливается липкий, холодный пот. Конечно, найдёт. Он же нормальный. Он заслуживает нормального. Человека, который не дёргается каждую минуту. Руслан сжал кружку так, что пальцы побелели, но это не помогло. Мысли не уходили. Они росли, заполняли всё пространство, вытесняли воздух, свет, надежду. Он видел Даню там, на чужой базе, среди чужих людей. Видел, как он улыбается кому-то другому. Как смотрит на кого-то другого. Как обнимает кого-то другого. Как говорит: «Я люблю тебя» — не ему, Руслану, а кому-то другому. Нормальному. Здоровому. Он не вернётся. Ты останешься здесь один. Со своим запахом. Со своей болезнью. И будешь ждать. Ждать того, кто никогда не вернётся. Ждать того, кто уже забыл тебя. Ждать того, кому ты больше не нужен. — Нет, — прошептал Руслан вслух. Голос его был тихим, чужим, почти безжизненным. — Он вернётся. Он обещал. Даня всегда держит слово. Но голос внутри, тот самый, въедливый, насмешливый, который жил в нём с детства, который преследовал его всю жизнь, не замолкал. Он был сильнее. Он всегда был сильнее. Обещал? А ты веришь обещаниям? Люди не держат обещаний, Руслан. Особенно те, которые даны таким, как ты. Руслан зажмурился, зажал уши ладонями, пытаясь заглушить этот голос, но он звучал внутри. Он был везде. В каждом вдохе, в каждом ударе сердца, в каждой мысли, которая проносилась в голове, не давая покоя. Он там, среди нормальных людей. Он привыкнет к ним. Забудет тебя. Найдёт кого-то другого. Кого-то, кто не воняет. Кого-то, кто не дёргается. Руслан почувствовал, как голова дёрнулась в сторону — короткий, непроизвольный спазм, от которого он уже давно научился не вздрагивать сам, но который всегда напоминал о том, что он не такой. Тик пришёл внезапно, как всегда в моменты напряжения, когда мысли становились невыносимыми, когда страх сжимал горло, не давая дышать. Голова мотнулась влево, потом вправо, плечо взлетело вверх, сводя мышцы шеи болезненной судорогой. Руслан замер, пережидая, сжав кулаки так, что ногти впились в ладони, оставляя белые, болезненные следы. Тик прошёл, оставив после себя только лёгкое жжение в затылке и чувство опустошения. Такое же, как всегда. Он открыл глаза, посмотрел на свои руки. Они всё ещё дрожали. Дрожали сильнее, чем раньше. Пальцы подрагивали, запястья ходили ходуном, локти мелко вибрировали. Вся эта дрожь, вся эта неуверенность, весь этот страх — они были в нём. Они были им. И ничего нельзя было с этим сделать. Ты никому не нужен. Никогда не был нужен. И никогда не будешь. Руслан сидел, глядя на свои дрожащие руки, и чувствовал, как внутри разрастается пустота. Та самая, которую он думал, что победил. Та самая, которая, наверное, никогда не уйдёт. Перед ним на столе лежал ноутбук. Экран был тёмным, но Руслан знал, что там, в закладках, есть то, что он искал несколько дней назад. То, что он нашёл на форуме, где люди писали в отчаянии, в последней надежде, в безумной вере в чудо. Он помнил тот вечер. Володя заснул рано — восстановление отнимало много сил, и он проваливался в сон мгновенно, как только его голова касалась подушки. Руслан сидел рядом, поправил одеяло, проверил пульс. Всё было хорошо. Дышал ровно, лицо спокойное, руки расслаблены. Живой. Гога возился на кухне. Руслан слышал сквозь стены, как он гремит кастрюлями, что-то напевает себе под нос. Обычные, будничные звуки, которые за эти месяцы стали для Руслана музыкой. Звуками жизни. Он открыл ноутбук, чтобы проверить почту, на которую иногда приходили письма от таких же выживших, ищущих ответы, ищущих надежду. Входящих было немного — люди умирали, интернет умирал, надежда умирала. Но иногда, среди спама и мёртвых ссылок, попадалось что-то живое. И тогда он нашёл это. Форум назывался «Новая жизнь» — пафосно, глупо, но в этом названии была та самая отчаянная надежда, которая заставляла людей цепляться за соломинку, верить в чудо, ждать спасения. Руслан пролистывал темы — «Выживание в лесу», «Как очистить воду», «Медикаменты первой необходимости» — и вдруг наткнулся на ту, от которой сердце пропустило удар. «Средство от запаха. Гарантия 100%. Проверено на себе. Один раствор — и вы забудете о том, что вас когда-то сторонились. Состав:...» Он замер. Пальцы застыли над тачпадом, дыхание остановилось. Руслан смотрел на экран и не мог отвести взгляд. Средство от запаха. Эти три слова врезались в сознание, как заноза. Он перечитал заголовок раз, другой, третий. Буквы плясали перед глазами, расплывались, собирались снова. Он не верил. Не мог верить. Слишком хорошо, чтобы быть правдой. Слишком похоже на обман, на ловушку для отчаявшихся, на тот самый мираж, который манит умирающих от жажды в пустыне. Он знал это. Но он открыл тему. «Средство от запаха. Гарантия 100%. Проверено на себе. Состав: спирт, йод, перекись водорода, нашатырь, экстракт полыни. Смешать в равных пропорциях, принимать внутрь. Запах уходит полностью» Руслан перечитал это сообщение раз пять. Потом десять. Потом сбился со счёта. Спирт, йод, перекись, нашатырь, полынь. Простые, доступные вещества. Спирт — в шкафу с инструментами, в той самой стеклянной банке с мутноватой жидкостью, которую он использовал для стерилизации. Йод — в аптечке, в пузырьке с облезшей этикеткой, где осталось ещё чуть-чуть. Перекись — там же, почти полная бутылка. Нашатырь — в ящике у Юга, где он хранил свои запасы для выпечки, рядом с содой и ванилином. Полынь — Руслан сам собирал её на лесной поляне, сушил, заваривал, когда болела голова, когда не мог уснуть, когда мысли становились невыносимыми. Всё это было у него. Под рукой. В двух шагах. Слишком просто. Слишком хорошо. Слишком не похоже на правду. Он закрыл вкладку. Открыл снова. Закрыл. Открыл. Пальцы дрожали, курсор прыгал по экрану, не слушаясь. Он знал, что это обман. Он был врачом. Он знал, что запах его тела — результат метаболических нарушений, связанных с синдромом Туретта. Его нельзя убрать спиртом, йодом и полынью. Это не грибок, не бактерия, не инфекция. Это он сам. Его гены. Его мозг. Его тело. И от этого нельзя избавиться. Никогда. Но голос внутри, тот самый, въедливый, насмешливый, шептал другое. А если это правда? А если кто-то нашёл? А если это работает? Ты же вылечил Володю. Ты сделал невозможное. Почему это должно быть невозможным? — Потому что это другое, — прошептал Руслан в пустоту. — Володя был заражён. Вирус можно вылечить. А я... я болен по-другому. Это во мне. Это я. А если ты ошибаешься? А если лекарство есть? А если ты можешь стать нормальным? Руслан закрыл ноутбук. Отодвинул его от себя. Встал из-за стола. Подошёл к окну. За ним темнел лес, сгущались сумерки, где-то далеко ухнула сова. Он стоял, глядя на темноту, и чувствовал, как внутри него борются два голоса. Один — разума, опыта, знаний. Другой — надежды, отчаяния, страха. Он не открыл ноутбук в тот вечер. Лёг, закрыл глаза, попытался уснуть. Не получилось. Ворочался до утра. А перед глазами стояли эти слова. «Средство от запаха». «Гарантия 100%». «Проверено на себе».

***

Он продержался несколько дней. Не открывал вкладку, не заходил на форум, не думал об этом. Занимался с Володей, помогал Гоге на кухне, проверял генератор. Делал вид, что всё нормально. Делал вид, что эта мысль не грызёт его изнутри, не выедает мозг, не заставляет просыпаться по ночам в холодном поту, с одним желанием — встать, открыть ноутбук, найти ту вкладку, прочитать ещё раз. Убедиться, что это не сон. Убедиться, что надежда есть. Но сегодня, когда голос внутри звучал всё громче, когда страх перед будущим становился невыносимым, когда мысль о том, что Даня может не вернуться, разрывала сердце на части, — сегодня он был готов поверить в любое чудо. Даже в то, которое знал наверняка — ложь. Даже в то, которое могло его убить. Потому что умирать от собственной глупости было легче, чем жить с этой надеждой, которая никогда не сбудется. Он открыл ноутбук. Пальцы дрожали, когда он нажимал на кнопку включения. Экран засветился бледным, голубоватым светом. Руслан смотрел на загрузку, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Он боялся. Боялся, что вкладка исчезла. Боялся, что он не сможет её найти. Боялся, что надежда, которая жила в нём все эти дни, умрёт, не успев родиться. Но вкладка была там. «Средство от запаха». «Средство от запаха. Гарантия 100%. Проверено на себе. Состав: спирт, йод, перекись водорода, нашатырь, экстракт полыни. Смешать в равных пропорциях, принимать внутрь. Запах уходит полностью» Это обман. Ты же врач. Ты знаешь, что так не бывает. Голос разума был тихим, слабым, забитым в угол другими голосами — голосами страха, отчаяния, надежды. Он знал, что это обман. Знал, что запах нельзя убрать спиртом и йодом. Знал, что тот, кто это написал, либо сумасшедший, либо мошенник, либо человек, который настолько отчаялся, что поверил в собственный обман. Знал. Но... — А если бывает? — прошептал Руслан в пустоту. — А если кто-то нашёл? А если это работает? А если я смогу? А если Даня вернётся, а я... а я буду нормальным? Слова вылетали сами, бессвязные, отчаянные, как молитва. Он смотрел на экран и чувствовал, как внутри, где-то глубоко, разрастается уверенность, что это — его единственный шанс. Что если он не попробует сейчас, то никогда не попробует. Что если он не избавится от запаха, Даня вернётся, посмотрит на него, поморщится — и уйдёт навсегда. Что если он упустит этот шанс, то больше никогда не будет другого. Никогда. Рука дрожала, когда он открыл шкаф. Стеклянная дверца скрипнула — протяжно, жалобно. Руслан смотрел на полки, на банки и пузырьки, которые стояли там в идеальном порядке — он сам расставил их в первый месяц одиночества, когда порядок был единственным, что удерживало его от безумия. Спирт. Йод. Перекись. Всё на своих местах. Всё ждало. Пальцы скользили по банкам, нащупали спирт — холодный, тяжёлый, в стеклянной бутыли с притёртой пробкой. Руслан достал его, поставил на стол. Потом йод — маленький пузырёк с облезшей этикеткой, в котором оставалось ровно на донышке. Перекись — почти полная бутылка, прозрачная жидкость, которая пузырилась, если капнуть на рану. Всё на месте. Нашатырь нашёлся в ящике под столом, где Юг хранил свои запасы для выпечки. Руслан открыл ящик, и запах ванили, соды и ещё чего-то сладкого, домашнего ударил в нос, заставил на секунду зажмуриться. Юг. Его кухня. Его хлеб, который он пёк каждое утро, и запах этот разносился по всему лагерю, будил лучше любого будильника. Руслан представил его — улыбающегося, в заляпанном мукой фартуке, с вечно растрёпанными волосами, который говорил: «Завтрак готов!» — и голос его разносился по двору, собирая всех за столом. Он зажмурился, прогоняя видение. Не надо. Не сейчас. Нашатырь стоял в углу, за пачкой соды, в маленьком пузырьке с притёртой пробкой. Руслан достал его, поставил на стол рядом с остальным. Полынь висела под потолком, среди других трав. Он подошёл, срезал несколько веточек, чувствуя, как под пальцами хрустят сухие стебли, как в воздух поднимается облачко горькой пыльцы. Руслан растёр её в ступке, чувствуя, как крупинки скрипят под пестиком, как запах становится сильнее, настойчивее. Он работал быстро, боясь, что если остановится, то не сможет продолжить. Боялся, что здравый смысл, который всё ещё теплился где-то на задворках сознания, возьмёт верх, и он выльет эту мутную, дурно пахнущую жидкость в раковину. Боялся, что снова останется ни с чем. Что надежда, которая толкнула его на это безумие, умрёт, не успев родиться. Что он так и будет жить с этим запахом, с этой болью — до конца дней. Он смешивал в стакане спирт, йод, перекись, нашатырь. Добавлял растёртую полынь. Жидкость была мутной, с зеленоватым оттенком, пахла спиртом, йодом и чем-то горьким, едким. Этот запах разъедал нос, заставлял глаза слезиться, но Руслан не отворачивался. Он смотрел на стакан, на эту мутную, дурно пахнущую жидкость, и чувствовал, как внутри него, где-то глубоко, разрастается уверенность, что это — его единственный шанс. Руслан смотрел на неё, и в голове крутились мысли, одна другой страшнее. Если это яд? Если это убьёт меня? Если это сделает только хуже? Он представил, как Володя и Гога находят его утром — мёртвого с пустым стаканом в руке. Представил, как Гога будет плакать. Как Володя, который только начал возвращаться к жизни, снова потеряет кого-то. Как Даня вернётся — и не застанет его. А если нет? А если это сработает? А если ты наконец станешь нормальным? Голос был громче. Он обещал чудо. Он обещал избавление. Он обещал жизнь, в которой можно будет не бояться, что люди отвернутся. В которой можно будет быть просто человеком. Нормальным. Как все. Руслан закрыл глаза, поднёс стакан к губам. Стекло было холодным, влажным от испарений, пахло спиртом и горечью. Он чувствовал, как пальцы дрожат, как жидкость плещется у самых губ, как сердце колотится где-то в горле, готовое выпрыгнуть. Он выпил. Жидкость обожгла горло, во рту остался привкус йода и горечи. Она была едкой, противной, она жгла пищевод, желудок, заставляла всё тело сжиматься в спазме. Руслан выпил всё до дна, чувствуя, как желудок скручивает узлом, как к горлу подступает тошнота, как перед глазами начинают плыть круги. Он зажмурился, пережидая, сжав кулаки.. — Всё будет хорошо, — прошептал он, и голос его был чужим, незнакомым. — Всё будет хорошо. Он сидел, не открывая глаз, и ждал. Ждал чуда. Ждал, что запах исчезнет. Ждал, что станет нормальным. Он представлял, как через минуту, через час, через день — он встанет, подойдёт к Гоге, скажет: «Смотри, я нормальный». Как Гога улыбнётся и скажет: «Я знал, что ты сможешь». Как Володя посмотрит на него чистыми, ясными глазами и скажет: «М-м-молодец». Как Даня вернётся, войдёт в ворота, посмотрит на него и не поморщится. Просто улыбнётся той самой улыбкой, от которой у Руслана всегда подкашиваются колени, и скажет: «Я вернулся».

***

Ничего не происходило. Только тошнота становилась сильнее, голова начинала кружиться, а по телу разливался странный, неестественный жар. Руслан открыл глаза — мир перед ним качнулся, поплыл, распался на отдельные фрагменты. Край стола поплыл влево, стена — вправо, потолок накренился, навалился, готовый рухнуть. Он схватился за край стола, чтобы не упасть. Пальцы скользили по дереву, не слушались, и он чувствовал, как тело становится чужим, непослушным. В ушах шумело, сердце колотилось где-то в горле, выбивая бешеный, неровный ритм. Что со мной…? Страх ударил в голову, заставил сердце биться чаще. Руслан поднёс руку к лицу — и замер. Пальцы пахли всё тем же. Запахом смерти. Запахом болезни. Запахом, от которого нельзя избавиться. Никогда. — Нет, — прошептал Руслан, и голос его сорвался, превратился в хрип. — Нет, не может быть. Он вскочил, опрокинув стул. Тот с грохотом упал на пол, и звук этот показался Руслану оглушительным, он ударил по ушам, заставил вздрогнуть. Мир качнулся сильнее, перед глазами поплыли круги — красные, оранжевые, жёлтые, они взрывались и гасли, как маленькие фейерверки, оставляя после себя только темноту. Руслан ухватился за стену, чувствуя, как ноги подкашиваются, как тело перестаёт слушаться. Каждый шаг давался с трудом, будто он шёл не по полу, а по зыбучим пескам, которые утягивали его вниз, в темноту, в пустоту. Он добрался до умывальника, вцепился в его край, чувствуя под пальцами холодную, мокрую раковину. Плеснул в лицо ледяной водой. Холод отрезвил на секунду — ровно настолько, чтобы он смог перевести дыхание, чтобы мир перестал вращаться, чтобы тошнота отступила. Но только на секунду. Потом всё вернулось — головокружение, жар, страх. Он поднял голову и посмотрел в зеркало. Левая половина лица не двигалась. Вообще. Совсем. Она была как маска. Мёртвая, неподвижная, чужая маска, приклеенная к его лицу. Он попытался улыбнуться. Уголок губ дрогнул — только правый. Левый остался неподвижным, застывшим, чужим. Он попытался нахмуриться — правая бровь съехала к переносице, левая осталась на месте. Попытался зажмуриться — правый глаз закрылся, левый остался открытым, смотрел на него из зеркала пустым взглядом. — Что... — прошептал он, и голос его был чужим, невнятным, будто язык не слушался, будто губы не складывались в нужные звуки. — Ч… с… мн…? Слова вылетали с трудом. Он попытался сказать: «Что со мной?», но получилось что-то нечленораздельное, больше похожее на мычание, чем на речь. Губы не слушались, язык не поворачивался, левая половина лица, которая должна была помогать артикуляции, была мёртва. Руслан попробовал ещё раз, медленно, тщательно выговаривая каждую букву: — Что... со... мной? Получилось. Но голос был глухим, будто говорил не он, а кто-то другой, спрятанный глубоко внутри. Будто тот, другой, смотрел на него из зеркала и спрашивал: что ты сделал со мной? Руслан чувствовал как ноги подкашиваются, как мир перед глазами начинает распадаться на куски. Он дышал тяжело, с хрипом. Голова дернулась влево, потом вправо, плечо взлетело вверх — тики накатывали волнами, сильнее, чем когда-либо. Он не мог их контролировать. Не мог остановить. Они были сильнее его. Что я наделал? Мысль билась в висках, пульсировала, не давала дышать. Он смотрел на своё отражение — на это перекошенное, страшное лицо, на неподвижную половину, которая больше не будет двигаться, на ужас в глазах — и чувствовал, как внутри поднимается тошнотворная волна паники. Она захлёстывала его, затягивала в пучину, из которой не было выхода. Что я наделал? Что я наделал? Что я наделал? Он закрыл глаза, сжал кулаки, заставил себя дышать. Вдох — выдох. Вдох — выдох. Счёт, которому научил его Даня. Раз-два-три-четыре — вдох. Раз-два-три-четыре-пять-шесть — выдох. Сердце билось где-то в горле, готовое выпрыгнуть, разорвать грудную клетку, убежать от этой реальности. Но Руслан держался. Держался из последних сил, цепляясь за счёт, за дыхание, за то, что осталось от его разума. Раз-два-три-четыре — вдох. Раз-два-три-четыре-пять-шесть — выдох. Когда он открыл глаза, мир перестал качаться. Тошнота отступила. Осталась только эта неподвижная половина лица, которая смотрела на него из зеркала мёртвым взглядом. Руслан провёл рукой по левой щеке. Кожа была тёплой, живой, но под пальцами он не чувствовал движений мышц. Они не сокращались, не реагировали. — Неврит лицевого нерва… — прошептал он, и в этом шёпоте было всё: и осознание, и страх, и отчаяние, и та самая злость на себя, которая не находила выхода. Он знал, что это такое. Сдавление нерва. Лечится. Медленно. Не всегда полностью. Но лечится. Только чем? Кортикостероидами? Нет. Нет, у них нет кортикостероидов. Нет антибиотиков широкого спектра. Нет физиотерапии. Нет массажа. Нет ничего, кроме того, что он сам может сделать. Руслан смотрел в зеркало, на своё перекошенное лицо, и чувствовал, как внутри поднимается тёмное, тяжёлое, всепоглощающее отчаяние. Чистое, беспримесное отчаяние человека, который только что понял, что сделал с собой своими же руками. Ты хотел избавиться от запаха. Ты хотел стать нормальным. А стал ещё большим уродом. Голос внутри был спокойным. Спокойным и насмешливым. Он просто констатировал факт, как врач, ставящий диагноз, как судья, зачитывающий приговор. И от этого спокойствия становилось ещё страшнее. Если бы голос кричал, можно было бы заткнуть уши, забиться в угол, сделать вид, что ничего не слышишь. Но он говорил тихо, вкрадчиво, ласково — и каждое слово врезалось в сознание, как раскалённое клеймо, оставляя после себя дымящуюся, кровоточащую рану. Руслан смотрел на своё отражение в зеркале. На левую половину лица — неподвижную, застывшую. На правую — искажённую гримасой ужаса, которая только подчёркивала уродство другой стороны. Он видел себя таким, каким его видели другие. Перекошенным. Уродливым. Отталкивающим. — Замолчи, — прошептал Руслан. Он зажал уши ладонями, вдавил их в голову так сильно, что в ушах зашумело, зазвенело, заглушая все остальные звуки. Но голос не замолкал. Он был внутри. Посмотри на себя… Кому ты теперь такой нужен? Даня вернётся, посмотрит на тебя — и уйдёт. Руслан представил эту картину так живо, что на секунду ему показалось, что это происходит наяву. Ворота открываются. Машина въезжает во двор. Даня выходит — уставший, но живой. Его глаза ищут Руслана, находят, загораются той самой теплотой, от которой у Руслана всегда подкашивались колени. А потом он видит его лицо. Видит эту неподвижную половину, этот перекошенный рот, этот мёртвый взгляд. И теплота в его глазах гаснет. Сменяется сначала удивлением, потом — недоумением, потом — брезгливостью. Едва заметной, почти неосознанной, но Руслан её видит. Он всегда видит брезгливость. Он научился видеть её за версту. У него там, на базе, нормальные люди. Красивые. Здоровые. Не дерганые. Не вонючие. Не с перекошенными рожами. Пустота. Руслан знал это чувство. Оно приходило к нему в самые тёмные ночи, когда он лежал на раскладушке, глядя в потолок, и не мог уснуть, потому что мысли были слишком громкими, а сердце — слишком быстрым. Оно приходило в те дни, когда он смотрел на закрытые ворота и ждал, ждал, ждал — а они не открывались. Оно приходило, когда он смотрел на свои руки, на эту дрожь, на этот запах, на это лицо, и понимал, что никогда не сможет изменить то, что сделало его изгоем. И сейчас оно пришло снова. Пустота заполнила всё. Не осталось ни боли, ни страха, ни отчаяния — только эта звенящая, ледяная пустота. Руслан отвернулся от зеркала. Он сел на стул. Руки его дрожали. Голова гудела. Во рту был привкус горечи и йода. Этот вкус въелся в язык, в нёбо, в горло, он был везде, он напоминал о том, что Руслан сделал, о том, что он поверил, о том, что он надеялся. Он смотрел на стакан, в котором ещё оставалась мутная жидкость. Он стоял на краю стола, там, где Руслан его оставил, когда понял, что ничего не изменилось. На этикетках от пузырьков, которые валялись рядом, ещё можно было прочитать названия. Спирт. Йод. Перекись. Нашатырь. Простые, доступные, безобидные вещества, которые он смешал в надежде на чудо. И которые сделали его ещё большим уродом, чем он был. Ступка с остатками полыни стояла тут же, на столе, рядом с ноутбуком. Руслан смотрел на неё и думал о том, как собирал эту полынь на лесной поляне. Как срезал стебли, как нёс их в медпункт, как развешивал под потолком, чтобы сушить. Полынь пахла горечью, свободой и чем-то далёким, забытым — может быть, детством, может быть, надеждой, может быть, тем, что он потерял навсегда. Я идиот. Мысль пришла не как озарение, не как понимание — она пришла как констатация факта. Простая, очевидная, не требующая доказательств. Как дважды два — четыре. Как то, что солнце встаёт на востоке, а заходит на западе. Как то, что он никогда не станет нормальным. Кретин. Конченый идиот. Руслан смотрел на свои руки. Эти руки перевязывали Володю, эти руки обнимали Даню, эти руки смешивали яд, который чуть не убил его. И эти руки будут дрожать всегда. Нашёл в интернете какую-то чушь, поверил, выпил. Что я думал? Что кто-то на халяву раздаёт лекарство от запаха? Что чудеса бывают? Он усмехнулся, и усмешка вышла страшной — только правая половина лица дрогнула. Получилась кривая, жалкая гримаса, больше похожая на плач, чем на улыбку. Правая половина лица смеялась над ним, левая — застыла в безмолвном, обвиняющем молчании. Бывают. Володю же вылечил. Значит, бывают. Значит, и для меня должно было найтись. Руслан закрыл глаза, и перед внутренним взором всплыло лицо Володи. Не то, страшное, изуродованное, которое он видел в лесу, когда тот вышел из кустов, шатаясь, держась за дерево, истекая кровью и гноем. Другое. То, которое он запомнил с первых дней в лагере. Молодое, живое. Володя, который шутил с Бугром и таскал дрова для Юга. Володя, который был для всех младшим братом. Володя, которого он вылечил. Который сейчас сидит в главном здании, учится говорить, учится ходить, учится жить заново. Я вылечил его. Я нашёл вакцину. Я сделал невозможное. Почему это должно быть невозможным для меня? Но внутри, где-то глубоко, там, где пустота была не такой плотной, он знал ответ. Знал, но не хотел признавать. Не хотел слышать. Не хотел верить. Володя был заражён. Вирус можно было вылечить, потому что вирус — это чужеродный агент, его можно уничтожить, перепрограммировать, заставить работать на себя. А твоя болезнь — другая. Она — часть тебя. Синдром Туретта — это не вирус, не бактерия, не паразит. Это твои гены. Твой мозг. Твоё тело. И от этого нельзя избавиться. Руслан открыл глаза. Посмотрел на стакан с остатками жидкости. На этикетки. На ступку. На свои руки. Он сидел, глядя на этот бардак, который сам устроил, и думал о том, что Гога сказал ему несколько дней назад, когда они обсуждали его запах. День тогда был солнечным. Гога сидел на крыльце, поджав под себя ногу, и смотрел на лес. «Твоя болезнь — не приобретённая, — сказал Гога, и в его голосе была та самая спокойная уверенность, которая появлялась у него, когда он рассуждал о вещах, в которых разбирался. — Она врождённая. Она в твоих генах. От неё нельзя избавиться, как нельзя избавиться от цвета глаз или формы носа. Можно только научиться с ней жить». Руслан тогда промолчал. Не хотел говорить об этом. Не хотел думать. Слишком больно было признавать, что он никогда не сможет стать нормальным. Слишком тяжело было смириться с тем, что его запах, его тики, его дрожь — это не болезнь, которую можно вылечить, а часть его самого. Часть, которую он ненавидел. Часть, от которой хотел избавиться. Часть, которая останется с ним навсегда. А теперь думал. И от этих мыслей становилось только хуже. Потому что Гога был прав. Он понимал то, что Руслан отказывался принимать всю свою жизнь. «Но, — добавил Гога, и в его голосе появилась та самая мальчишеская уверенность, которая заставляла верить в невозможное. Та самая, которая помогла Руслану найти вакцину. — Может быть, когда все заражённые исчезнут, то и запах людей с неизлечимыми болезнями перестанет чувствоваться. Потому что не будет рядом тех, с кем можно спутать. Не будет угрозы. И люди перестанут бояться». Руслан тогда подумал: «А когда это будет? Когда исчезнут все заражённые? Через год? Через десять? Через сто? А если никогда? А если они будут всегда? А если я так и останусь с этим запахом до конца жизни?» Он не сказал этого вслух. Не хотел спорить. Не хотел разрушать надежду, которая теплилась в глазах Гоги. Гога смотрел на него так уверенно, так светло, так по-детски наивно, что Руслан не мог сказать ему правду. Не мог сказать, что заражённые не исчезнут. Что они будут всегда. Что люди всегда будут бояться. Что его запах останется с ним навсегда. Что он никогда не станет нормальным. Он сидел и чувствовал, как по щекам текут слёзы. Они текли только с правой стороны. Левая оставалась сухой, неподвижной, чужой. Казалось, даже плакать он теперь мог только наполовину. Как будто его раскололи на две части, и одна из них умерла. Слёзы текли по правой щеке, падали на стол, на руки, на бумаги, оставляя тёмные, влажные пятна. Они были горячими, солёными, живыми. Но они не приносили облегчения. Они были просто водой, которая вытекала из него, как жизнь вытекает из раненого зверя. А левая половина лица оставалась сухой. Она не могла плакать. Она не могла ничего. И в этом было что-то символичное. Что-то, что говорило: ты сломан. Ты всегда был сломан. И никогда не станешь целым. Ты никогда не станешь целым. Никогда. Ты родился сломанным. Ты умрёшь сломанным. И никто, никто, никто не сможет тебя починить.

***

В дверь постучали. Звук был тихим, почти неслышным — два коротких, осторожных удара. В другое время Руслан, может быть, не услышал бы этого стука. Но сейчас тишина в медпункте была такой плотной, такой абсолютной, что даже этот робкий, неуверенный стук прозвучал как гром среди ясного неба. Он вздрогнул. Быстро, суетливо, почти панически поправил воротник футболки. Пальцы его дрожали — крупная, неконтролируемая дрожь, которая делала каждое движение неуклюжим, неловким. Он потянул воротник вверх, пытаясь скрыть шею, хотя на шее не было ничего такого, что нужно было скрывать. Он провёл рукой по волосам, приглаживая их, хотя они и так были приглажены. Он вытер лицо — правую щёку, на которой ещё не высохли слёзы, левую, которая осталась сухой, чужой, неподвижной. Он не знал, зачем это делал. Не знал, что пытался скрыть. Не знал, что могло выдать его состояние. Нельзя, чтобы Гога увидел. Нельзя, чтобы он понял. Нельзя, чтобы знал, что он сделал. Мысль билась в голове, пульсировала в такт сердцу, заставляла тело напрягаться ещё сильнее, ещё отчаяннее. Руслан знал, что это бесполезно. Знал, что Гога увидит. Знал, что Гога поймёт. Но он продолжал. Потому что не мог не продолжать. — Войди, — сказал он, и голос его прозвучал хрипло. Он заставил себя улыбнуться. Улыбка вышла страшной. Он забыл. На секунду, на одно мгновение, он забыл, что его лицо теперь другое. Что улыбаться он может только наполовину. Дверь открылась. Сначала Руслан увидел только силуэт — худой, невысокий, в той самой старой футболке, в которой Гога спал. Потом Гога шагнул в комнату. На щеке у него была полоса от подушки — красная, свежая, она тянулась от скулы до подбородка, и эта полоса была такой нелепой, такой обыденной, такой человеческой, что у Руслана на секунду перехватило дыхание. Он вспомнил, как у самого были такие полосы по утрам, когда он просыпался рядом с Даней. В руках Гога держал тарелку с дымящейся кашей. Пар поднимался над ней, таял в холодном воздухе медпункта, и этот пар был таким густым, таким белым, таким живым, что, казалось, в нём самом была жизнь. Каша пахла мёдом — тем самым, последним, который оставался на донышке банки, который Гога берёг для особых случаев. Для дней, когда нужно было поднять настроение. — Завтрак готов, — сказал Гога, входя. Голос его был бодрым и весёлым. — Я сварил кашу, как ты любишь, с мёдом, — продолжал он, подходя к столу. Каждый его шаг был лёгким, уверенным. — Мёда, правда, осталось на чуть-чуть, но на одну порцию хватило. Он поставил тарелку перед Русланом. Движение было бережным. Гога поднял голову. Посмотрел на Руслана. Руслан видел, как меняется его лицо. Как улыбка, которая только что была на губах, исчезает — не сразу, а постепенно. Как расслабляются мышцы, которые только что были напряжены в улыбке, и лицо становится серьёзным, сосредоточенным. Как глаза, только что живые, весёлые, полные света, расширяются, темнеют. Гога смотрел на него — на его перекошенное лицо, на неподвижную половину. — Руслан... — Гога подошёл ближе. В глазах Гоги был ужас. Настоящий, живой ужас, который Руслан видел у него только однажды — когда они впервые принесли Володю в медпункт, и Гога не знал, поможет ли вакцина. Тогда ужас был другим — острым, ярким, он бил в глаза, заставлял сердце биться быстрее, дыхание — сбиваться. Сейчас ужас был тихим, глубоким, он прятался где-то в самых недрах зрачков. — Что это? — спросил Гога, и голос его дрогнул. Он был надломленным и испуганным. — Что с твоим лицом? Руслан молчал. Не мог говорить. Он смотрел в глаза Гоги и не мог вымолвить ни слова. Скажи ему. Скажи правду. Он поймёт. Но голос внутри, который всегда был громче, шептал другое. Не смей. Он испугается. Он будет жалеть. Он будет смотреть на тебя с жалостью, а ты не вынесешь жалости. Не сейчас. Потом. Когда-нибудь. Может быть, никогда. — Руслан, — Гога взял его за плечи, встряхнул. Сжал его плечи, и пальцы его впились в кожу — не больно, но настойчиво, требуя внимания, требуя ответа, требуя правды. — Что случилось? Ты вчера был нормальным. Мы пили чай, смеялись. Что произошло? Руслан смотрел на него, на это испуганное лицо, на эти широко открытые глаза, и чувствовал, как внутри поднимается стыд. Стыд за то, что он сделал. За то, что поверил. За то, что надеялся. — Неврит, — выдавил он, и голос его был невнятным. — Лицевого нерва. Слова дались с трудом, каждое приходилось выталкивать из себя. Губы не слушались, язык не поворачивался, левая половина лица, которая должна была помогать артикуляции не работала. Но Гога понял. Понял, что случилось. — Неврит? — Гога смотрел на него, не веря. В его глазах было непонимание — искреннее, детское непонимание того, как такое могло случиться. Как человек, который был здоров вчера, который пил чай, смеялся, говорил о будущем, — как он мог проснуться с половиной мёртвого лица? — Откуда? Как? — Гога смотрел на него, и в его глазах была надежда. Надежда на то, что это ошибка, что это можно исправить, что это не то, о чём он думает. — У тебя же не было ничего. Ты вчера был здоров. Как это могло случиться? Руслан молчал. Смотрел в сторону, на стакан с остатками жидкости, на ступку с полынью. Всё это было на столе, на виду, не спрятано, не убрано. Он не успел. Не подумал. Он был слишком занят своей болью, чтобы думать о таких мелочах. Гога проследил за его взглядом. Замер. Его лицо, только что полное надежды, побледнело. Он медленно, очень медленно, подошёл к столу. Взял стакан. Поднёс к носу. Понюхал. Его лицо исказилось. — Что это? — спросил он — Что ты пил, Руслан? Руслан молчал. Не мог говорить. Не мог смотреть. — Это... — начал он, и голос его сорвался. — Это средство... от запаха. Я нашёл в интернете. Кто-то писал, что помогает. Слова вылетали сами, бессвязные, отчаянные. Он говорил, и с каждым словом ему становилось легче. Не намного, но легче. Потому что он переставал прятаться. Потому что он признавал. Потому что он сдавался. — Ты же врач, Руслан, — сказал Гога, и голос его дрожал. — Ты должен знать, что в интернете нельзя верить. Ты должен знать, что нельзя пить всякую дрянь. Ты должен знать... Он замолчал. Слова застряли в горле. Гога провёл рукой по лицу, пытаясь успокоиться. Его рука дрожала. Руслан никогда не видел его таким. — Зачем? — спросил он тихо. Голос его был глухим, сдавленным. — Зачем ты это сделал? Руслан смотрел на него, и в голове крутились слова, которые он не мог сказать. Которые душили его, рвали горло, требовали выхода. Я хотел стать нормальным. Я хотел, чтобы Даня вернулся и не отвернулся. Я хотел, чтобы меня можно было обнимать, не боясь испачкаться запахом смерти. Я хотел, чтобы меня любили. По-настоящему. Без жалости. Без брезгливости. Без этого проклятого запаха… — Я хотел избавиться от запаха, — сказал он, и голос его был тихим, почти беззвучным. — Я думал... я надеялся... что это сработает. Руслан смотрел на Гогу, на его лицо, которое менялось, искажалось, и ждал. Ждал гнева. Ждал крика. Ждал, что он встанет, выйдет, хлопнет дверью, оставив его одного. Но Гога не сказал ничего. Он просто смотрел на него. Смотрел долго, очень долго. Потом Гога вздохнул. Выдохнул. Сделал глубокий вдох, как ныряльщик перед прыжком в воду. И сел на стул напротив. Он взял Руслана за руки. Пальцы его были тёплыми, чуть шершавыми, они сжимали его ладони. — Ты не должен был этого делать. — сказал Гога, и в его голосе не было гнева. — Ты должен был сказать мне. Мы бы вместе подумали. Вместе поискали. Вместе нашли бы способ. А ты... ты решил один. И что получилось? Руслан смотрел на свои руки, которые Гога сжимал в своих. Они дрожали. Дрожали так же, как всегда. Дрожали так же, как будут дрожать всегда. — Я не хотел, — прошептал он. — Я просто... я так устал. Устал быть таким. Устал, что меня сторонятся. Устал, что Даня... Он замолчал. Не мог говорить. Слова застряли в горле. — Что Даня? — Гога сжал его руки сильнее. Пальцы его впивались в кожу, требуя внимания, требуя ответа, требуя правды. — Ты боишься, что Даня не вернётся? Что он привыкнет к людям без запаха? Что он... — Да, — перебил Руслан, и голос его сорвался, превратился в крик. — Я боюсь. Я боюсь, что он не вернётся. Я боюсь, что он забудет меня. Я боюсь, что он найдёт кого-то... нормального. Слова вылетали сами, без контроля, без остановки. — Послушай, Руслан, — сказал Гога, и голос его был твёрдым, как у взрослого, как у человека, который знает, о чем говорит. — Даня любит тебя. И если он вернётся — а он вернётся, я верю, — он не отвернётся. Он будет рядом. Не смотря ни на что. Руслан смотрел на него, на этого мальчишку, который сейчас сидел напротив и говорил такие правильные, такие нужные слова. Смотрел и чувствовал, как внутри, где-то глубоко, начинает отпускать то, что держало его всё это время. Не сразу, не полностью, но начинает. Страх. Отчаяние. Пустота. Они не исчезали, не уходили навсегда, но они становились чуть меньше, чуть тише, чуть выносимее. — А если он не вернётся? — спросил Руслан, и голос его дрогнул. В этом вопросе было всё. Все его страхи. Все его сомнения. Вся его жизнь, которая научила его не верить. Не надеяться. Не ждать. Потому что надежда убивает. Потому что вера — это ловушка. Потому что ожидание — это медленная смерть. Гога посмотрел ему прямо в глаза и улыбнулся. — Вернётся, — сказал он. — Обязательно.

***

Они вместе вышли из медпункта. Володя сидел на крыльце главного здания. Он сидел, обхватив колени руками и смотрел на лес. Он был таким живым, таким настоящим, что Руслан на секунду замер, любуясь им. Володя, который ждал Влада. Который верил, что он вернётся. Который надеялся, что они будут вместе. Увидев их, Володя улыбнулся. Улыбка вышла кривой, неловкой — он ещё учился улыбаться, ещё не знал, как это делать правильно, как это делают все. Но она была настоящей. В ней было всё: и радость от того, что они пришли, и облегчение от того, что всё хорошо, и надежда на то, что сегодня будет хороший день. — Д-д-доброе... ут-т-тро, — сказал он. — Доброе утро, Вов, — ответил Руслан, и голос его дрогнул, но в этой дрожи не было страха. Не было отчаяния. Не было той пустоты, которая заполняла его ещё час назад. Была жизнь. Они сели на крыльце. Доски были тёплыми от солнца, пахли смолой и временем. Гога принёс кашу — ту самую, с мёдом, которую сварил утром. Всё было простым, обычным, будничным. Но в этой простоте было что-то такое, что делало этот завтрак особенным. Может быть, потому что они были вместе. Может быть, потому что они были живы. Володя ел медленно, с трудом. Каша падала с ложки, расплёскивалась, пачкала одежду, но он не сдавался. Он снова зачерпывал, снова подносил ко рту, снова учился есть, как учатся дети, которые только начинают жить. Гога рассказывал что-то смешное. Руслан не вслушивался в слова, но слышал его голос — живой, весёлый, полный энергии. И этот голос был музыкой. Музыкой жизни, которая продолжается, несмотря ни на что. Володя смеялся — тихо, сдавленно, но смеялся. Смех его был странным, непривычным. Но в этом смехе было что-то такое, что заставляло сердце биться быстрее. Что-то, что напоминало о том, что жизнь побеждает. Руслан смотрел на них, на этих двоих, которые стали его семьёй, и чувствовал, как внутри, где-то глубоко, начинает заживать то, что он думал, никогда не заживёт. Рана, которую он носил в себе всю жизнь. Рана, которая кровоточила каждый раз, когда кто-то отворачивался от него. Рана, которая, наверное, никогда не закроется до конца. Но сейчас, глядя на Володю, который учился есть, и на Гогу, который рассказывал смешные истории, он чувствовал, что эта рана становится меньше. Не исчезает, не затягивается, но становится меньше. И, может быть, когда-нибудь она заживёт. Не сегодня. Не завтра. Но когда-нибудь. — Руслан… Ты это... не думай, что ты теперь урод, — вдруг сказал Гога, и голос его стал тише, мягче, будто он боялся спугнуть то, что только начало прорастать в душе Руслана. — Ты такой же, как был. Просто... с другой улыбкой. И Даня, когда вернётся, увидит эту улыбку и поймёт, что ты боролся. Что ты верил. Что ты надеялся. Что ты ждал. А это важнее любой красоты. Слова падали в тишину, но в них была тяжесть. Тяжесть правды, которую Руслан не хотел принимать. Руслан не мог говорить. Он просто сидел, смотрел на лес, на небо, на облака, которые плыли медленно, лениво, меняя свои очертания, и чувствовал, как внутри, где-то глубоко, начинает разгораться надежда. Не та, страшная, отчаянная, которая заставила его пить эту дрянь. Другая. Тихая, спокойная, настоящая. Надежда, которая не обещает спасения. Даня вернётся. Мысль пришла как тот самый покой, который он искал все эти месяцы. Как знание, которое было с ним всегда, но которое он не слышал за криками страха, за шёпотом отчаяния, за воем пустоты. Обязательно вернётся. А я буду ждать. И надеяться. И верить. Руслан улыбнулся. Улыбка вышла кривой, неловкой. Но в этой улыбке было столько жизни, что Гога, сидящий рядом, вдруг улыбнулся в ответ. — Вот так, — сказал Гога. — Вот так и надо. Володя посмотрел на них. Смотрел долго, очень долго, и на его лице появилось выражение, которого Руслан не видел с тех пор, как он вернулся. Спокойствие. Умиротворение. Он сидел, обхватив колени руками, и смотрел на лес, на небо, на облака, и в его глазах было то, что Руслан искал все эти месяцы. Жизнь. Не та, которую он вытащил из лап смерти. А та, которая была всегда. Которая ждала своего часа. Которая наконец вернулась. Руслан смотрел на лес, на верхушки сосен, которые золотились в лучах утреннего солнца, на облака, которые плыли медленно, лениво, меняя свои очертания, и думал о том, что, может быть, это и есть счастье. Не в том, чтобы стать нормальным. Не в том, чтобы избавиться от запаха. Не в том, чтобы улыбаться обеими половинами лица. А в том, чтобы сидеть на крыльце с теми, кто стал тебе семьёй, смотреть на лес, пить чай, который заварил Гога, слушать, как Володя учится говорить, и знать, что ты не один. Что кто-то верит в тебя. Что кто-то ждёт. Что кто-то любит. Таким, какой ты есть. Со всеми твоими тиками, с твоим запахом, с твоей неподвижной половиной лица. Таким, какой ты есть. И этого достаточно.