Агония дома Дракона

Воздух в личных покоях был не просто тяжёлым — он был вязким, как сироп из страха, гнили и тлеющих свитков. Эйрис II только что сжёг очередное донесение от мейстера, прибывшее с юга. В нём говорилось, что этот выскочка, Роберт Баратеон, этот пьяный оленевод с мозгом, отёкшим от похмелья и чужой лести, разбил очередной лояльный короне отряд. Что его банда мятежников растёт, как чума, а лорды, трусливые крысы, начинают перебегать на его сторону, ослеплённые грубой силой и глупыми сказками о чести. Дым ел глаза, но это было ничто по сравнению со смрадом немытого тела короля, словно разлагающегося изнутри, и едким запахом страха, что сочился из каждого уголка комнаты. Особенно из того, где, прижавшись спиной к резным панелям стены, пыталась исчезнуть Рейлла Таргариен. Каждое известие о победах «молотобойца», как презрительно называл Роберта Эйрис, делало его на шаг безумнее, на два параноидальнее. Если эта тупая сила может бросить вызов драконьей крови, значит, измена точит королевство изнутри. И она сидит рядом. Она всегда рядом. Эйрис II, король Семи Королевств, не шёл к ней — он крался, как падальщик, опираясь на спинку кресла, потом на стол, его сиреневые глаза, выцветшие от безумия и ненависти к миру, который осмелился выдвинуть ему такого соперника, были прищурены. В руке он сжимал не вино, а длинный, тонкий кинжал для вскрытия писем — тех самых писем, что, как ему чудилось, ползали теперь по всему Красному Замку, шепча об узурпаторе. Лезвие ловило отблески огня. — Подойди, сестра, — его голос был липким шёпотом, ползающим по коже. — Я читал сегодня… читал между строк. Этот баратеоновский олень побеждает не своей силой. Ему шепчут. Шепчут из самого сердца моей столицы. Я видел, как твой взгляд скользнул по лорду Велариону. Он считает звёзды в своих сводках, да? Считает, сколько кораблей можно послать в Штормовые земли, чтобы передать привет своему новому господину? Ты — его почтовая голубка? — Нет, Эйрис, клянусь… я просто смотрела в окно… — её голос сорвался на хрип, слова тонули в комке ужаса в горле. Она видела, куда он смотрит. Не в её глаза, а на её живот, будто пытаясь увидеть сквозь ткань несуществующего изменника, семя которого, как он бредил, она могла в себе носить. — ВСЕ ЛГУТ! — Он внезапно взревел, и его рука с кинжалом описала дугу. Лезвие не задело её, но вонзилось в гобелен рядом с её головой, портя вышитого дракона. Он рванул кинжал на себя, и кусок дорогой ткани с шелестом пополз вниз. — Ты лжёшь! Ты, мёртвые дети в твоём чреве лгут, все они хотели сбежать от меня! Но ты никуда не сбежишь! Он был на ней раньше, чем она успела сдвинуться с места. Его левая рука вцепилась ей в волосы у виска, не просто дёрнув, а с силой ударив её головой о резное дерево панели. Звёзды брызнули перед глазами. Прежде чем сознание успело проясниться, его правая рука, с той же безумной силой, ударила её по лицу обратной стороной ладони с перстнем, на котором красовался рубин с гербом Таргариенов. Кость щеки загорелась огнём, во рту тут же появился медный привкус крови. Она почувствовала, как один из её зубов, уже шатавшийся после прошлой «беседы», надломился. — Будешь стоять, когда король говорит с тобой! — выкрикнул он, и его пальцы переметнулись к горлу её платья. Он не просто рвал — он крутил ткань в жгуты вокруг своей костлявой руки и рвал с таким треском, будто разрывал живую плоть. Шёлк, бархат, тонкий лён — всё поддавалось его ярости. Он разорвал одежду до пояса, а затем, схватив за оставшиеся лоскуты, резко дёрнул вниз, стягивая ткань с её плеч и рук, как кожуру с фрукта. Она стояла перед ним, обнажённая до пояса, покрывая руками живот, усыпанный старыми желто-зелёными синяками на рёбрах и свежим, багровым отпечатком его сапога чуть ниже груди. — Грязная, — прошипел он, водя лезвием кинжала не по её коже, а в миллиметре от неё, от соска к соску, к пупку. Холод стали заставлял мурашки бежать по животу. Он надавил чуть сильнее, и на белой коже под грудью выступила тонкая алая черта. — Вся пропитана ложью и чужими взглядами. Её нужно выскоблить. Выжечь докрасна. Он швырнул её на пол. Удар о ковёр выбил воздух из лёгких. Прежде чем она смогла вдохнуть, его сапог упёрся ей в плечо, прижимая к полу. — Ползи, — приказал он. — К кровати. Как животное, каким ты и являешься. Поэтому, у тебя на лбу должен быть рог. Может, я выжгу его тебе калёным железом? Ползи и покажи, где прячешь письма от того жирного шакала Баратеона. Она попыталась, давясь слезами и кровью, отползти. Его сапог не отпускал, скользя по её спине, каждый раз прижимая сильнее, когда она двигалась недостаточно быстро. Он наступал ей на пальцы, раздавливая их своим весом. Колени скребли по ковру, обнажённая кожа на животе цеплялась за грубую шерсть, оставляя красные ссадины. Когда она доползла до ложа, он сбросил с неё ногу, схватил за волосы сзади и с размаху ударил лицом о деревянную стойку кровати. Послышался глухой стук, и боль в переносице вытеснила на мгновение все остальные ощущения. Затем он зашвырнул её на матрас лицом вниз. Пахло застарелым семенем, немытой плотью и её собственным страхом. Он навалился на неё всем весом, его колено с силой вдавилось между её бёдер, раздвигая их с такой жестокостью, что суставы затрещали. Одной рукой он прижал её голову к тюфяку, засунув окровавленное лицо в подушку, почти лишая воздуха. — Здесь? — его свободная рука снова была у неё между ног, но теперь не просто тыкала, а впивалась ногтями в нежную кожу внутренней стороны бёдер, царапая, пока не выступила кровь. Он ущипнул её за самую чувствительную плоть, выкручивая, и она издала заглушённый подушкой вопль. — Или здесь? — Его пальцы, грубые и костлявые, вонзились в неё, не пытаясь войти, а растягивая, раздирая сухую, неподготовленную плоть, как будто рвали пергамент. Боль была яркой и режущей, как осколок льда, вонзившийся прямо в мозг. Она закричала, но крик утонул в грязной шерсти тюфяка. Ощущения Рейллы смешались в клубящийся вихрь агонии. Боль в голове от удара пульсировала в такт бешено колотящемуся сердцу. Жжение на щеке и во рту от удара, тупая боль в переносице. Давящая тяжесть его тела, вытесняющая воздух. И главное — эта пронзающая, разрывающая боль там, внизу, где его пальцы копались, будто в поисках клада. Она знала эту боль. Она была её старым, верным спутником. Она приходила с ним каждую ночь, когда он был в таком настроении. От знания не становилось легче. Напротив — от этой предсказуемости, от этого ожидания агонии, в котором проходили её дни, становилось только хуже. Не было шока, который мог бы притупить ощущения. Было только ясное, невыносимое осознание: вот, началось. Снова. И продлится столько, сколько он захочет. Она попыталась уйти, как делала всегда. Воспоминания. Не о Драконьем Камне — они были слишком яркими, слишком болезненными сейчас. Она ушла в ощущения: в холод каменного пола под коленями секунду назад, в грубую шерсть ковра под пальцами. Всё, что угодно, лишь бы не чувствовать этого. Но он не дал. Он вытащил пальцы, и она услышала, как он сплёвывает прямо на неё, на спину. Потом — звук расстёгиваемой портупеи, лязг падающего на пол кинжала. — Вот где правда, — прохрипел он, и она почувствовала прикосновение чего-то другого — вялого, отвратительного, твёрдого лишь от его ярости. Он не направлял. Он тыкал, как тупым орудием, в растёртую, кровоточащую плоть, пока не нашёл вход. А затем, надавив всей тяжестью своего тела, он не вошёл — он врезался в неё, раздирая изнутри. И тогда он начал движение. Не толчками, а медленными, глубокими, выворачивающими наизнанку пилениями, слов точил её внутренности наждаком. Каждый дюйм его движения был новым лезвием, вскрывающим её изнутри. Она завыла, её тело напряглось в дугу, пытаясь вырваться, но его вес и рука на её шее держали её, как в тисках. Он наклонился и укусил её за плечо, пока не пошла кровь. Он двигался. Короткие, резкие, отрывистые толчки, каждый из которых отдавался во всём её теле новой вспышкой агонии. Он не искал ритма. Он бил. Его ногти впивались в её бёдра и ягодицы, оставляя кровавые полумесяцы. Он дышал ей в ухо, его бормотание было бессвязным потоком параноидального бреда: «…все они смеются… Веларион, Тайвин, все… думают, что я не вижу… но я вижу насквозь… ты родишь мне дракона из чистого огня… или сама станешь топливом для пламени… и сгоришь... сгоришь в нём... да...» Рейлла перестала бороться. Боль стала её вселенной. Она была в каждой клетке. Жжение от царапин и укуса. Тупая, разлитая боль от ушибов. Острая, рвущая — от его движений внутри. Она не плакала. Слёзы высохли. Она просто лежала, уставившись в одну точку на стене, пока её тело дергалось и вздрагивало под ним, как подстреленная птица. Она привыкла к боли, как к погоде. Но привыкнуть — не значит терпеть легче. Это значит знать все её оттенки, предвидеть её следующий виток, и от этого предвидения сжиматься ещё сильнее. Это ад, растянутый во времени. Внезапно он затих, всем телом прижав её к кровати. Сдавленный, похожий на стон звук вырвался из него, и она почувствовала внутри тёплую, липкую волну. Он кончил. От ярости, от ненависти, от безумия. От всего, кроме желания. Он откатился от неё так резко, будто её кожа обожгла его. Встал, поправляя одежду, с равнодушным видом вытирая пальцы о простыню. Она лежала неподвижно, чувствуя, как его семя, смешанное с её кровью, медленно вытекает на простыни. Каждая часть её тела кричала. — Чисто, — прошептал он, глядя на неё сверху вниз безумным, пустым взглядом. — Выскоблено. На время. Но грязь всегда возвращается. Я буду следить. Каждую ночь. Каждый час. Он повернулся и, пошатываясь, направился к двери. На пороге он обернулся, его взгляд упал на крошки от лепёшки на столе. — Подбери, — бросил он, указывая пальцем на пол. — И съешь. Мне не нужны крошки в моих покоях. Как крыса, подбери и съешь. Он вышел. Дверь захлопнулась. Рейлла не двигалась. Боль не уходила. Она стала частью фона, постоянным гулом в её существе. Медленно, с тихим стоном, она перевернулась на бок, подтянув колени к груди. Это движение вызвало новую волну жжения и спазмов. Она смотрела на дверь. Потом её взгляд медленно переполз на тёмные крошки на полу. Мысли были тихими и простыми, как молитва: «Когда-нибудь он убьёт меня. И, возможно, это будет милосердием». Но пока её живот сводило от голода, а силы сопротивляться не было. Медленно, превозмогая боль в каждом суставе, она поползла к крошкам. Ей оставалось только ждать. И выживать.

***

За дверью. Сир Джейме Ланнистер услышал шаги и выпрямился, его лицо стало бесстрастной маской. Но внутри всё сжалось в ледяной ком. Он слышал всё. Удар головой о стену. Шёлк, который рвали. Зловещий стук о дерево. Тихие, захлёбывающиеся звуки, похожие не на стоны, а на предсмертные хрипы. И последний, тихий приказ о крошках. Дверь распахнулась. Король Эйрис вышел. Его глаза были стеклянными, на рубашке у локтя было маленькое алое пятно, явно не его крови. Он остановился, увидев Джейме. — Ланнистер. Ты здесь. Видел кого-нибудь? Подслушивающих? Шептунов? — Нет, ваше величество. Никого. — Хорошо. Охраняй. Никого не впускай. Ей… ей нужен покой. Чтобы очиститься. И поесть. Король поплёлся прочь, бормоча что-то о крысах и чистых простынях. Джейме остался. Его взгляд упал на щель под дверью. Там, на полу снаружи, лежал крошечный, бледно-лиловый лоскут, выбившийся наружу, когда дверь открылась. И на нём, отчётливо, было маленькое пятно крови, уже начинавшее темнеть по краям. Джейме смотрел на это пятно. Он слышал за дверью тихий, шуршащий звук — возможно, то самое ползание. Ту самую тишину, что наступает после катастрофы, нарушаемую лишь жалким шелестом жизни, пытающейся подобрать крошки с пола. Его рука на эфесе меча не дрожала. Но в душе что-то надломилось окончательно. Не гнев. Не жалость. Пустота, холодная и звенящая, как сталь в морозную ночь. И в этой пустоте зрело одно-единственное, чёткое понимание, острое, как лезвие: Так больше продолжаться не может. Но что он, рыцарь в белом плаще, присягнувший защищать короля и его семью, мог сделать? Защищать короля от неё? Или её от короля? Пока что — только стоять. И слушать тишину, нарушаемую шорохом унижения, которая была громче любого крика.