Пусть болит

— Мгм… хорошо, Саске-кун, смотри вверх и не моргай. — Голос Сакуры звучал как-то по-особенному осторожно. Саске моргнул пару раз и закрыл один глаз. Перед вторым сразу же появился наконечник стеклянной пипетки с какой-то мутной жидкостью. — Так… Слегка наклонившись, Сакура осторожно потянула нижнее веко Саске вниз. Её пальцы были просто нечеловечески холодными — будто она всю ночь провела в холодильнике. Через перчатки это ощущалось особенно странно. Саске вспомнил, как Кабуто вечно шутил, что в их логове нет ни одного теплокровного, кроме мышей для опытов. В глаз упала капля, и он закрыл его. — Не моргай этим, иначе лекарство не впитается. — Сакура зашумела чем-то на столике. — Открывай второй. Процедура повторилась один в один, и когда Саске закрыл второй глаз, оставшись в полной темноте, он вдруг почувствовал. Боль. Жжение. Словно по глазным яблокам пошли трещины, и в глазницах вспыхнуло Аматерасу — так это ощущалось. Но Саске терпел. Потому что Сакура, может, и вела себя сейчас иначе, за свой опыт явно увидев достаточно боли, но он бы не вытерпел ещё одного полного жалости взгляда в свой адрес. Хотя… он бы его и не увидел. — Я сделаю повязку. Тебе нужно будет с ней ходить до вечера. Постарайся лишний раз никуда не выходить, и если вдруг нужно будет что-то, то жми на кнопку вызова медсестры. Он кивнул. Сквозь веки ещё было видно свет, можно было даже различить тень от фигуры Сакуры на фоне окна. Через минуту же стало совсем темно — вокруг его головы начал методично затягиваться бинт. Петля за петлёй, всё больше и больше закрывая его от внешнего мира. — Саске-кун… — Сакура накрыла его ладонь своей. Всё ещё до жути холодно. Он молчал. — Хочешь, я побуду с тобой? — Я уверен, у тебя и без меня много дел, — ответил он в сторону её голоса. Он не хотел ранить Сакуру снова, но от того, как её ледяные пальцы сжались на его руке, ему стало не по себе. Он слегка дёрнулся. — Хорошо. Я зайду вечером снять повязку. Послышалось шуршание, треск — возможно, Сакура собрала материалы и кучу бумаг, которую вечно с собой таскала — и уже через несколько мгновений он остался один в палате. Ему уже третий день капают в глаза всевозможные жидкости, накладывают компрессы, постоянно что-то сканируют, но менее больно от этого не становится. Во-первых, за те жалкие пару дней битв он так сильно перенапряг свои глаза, что он и сам удивился, что не ослеп. Во-вторых, риннеган был вещью совершенно новой в больнице Деревни Листа, и каждый раз ему капали либо слишком слабые препараты, либо сильно уменьшали дозировку сильных, потому что боялись навредить. Хотя этот глаз, по сути, имел и пассивную способность как бы «подсвечивать» чакру, которая работала, даже когда он закрывал глаза, и на которую не нужно было тратить энергию, активировать его он всё равно не мог. Как и левый, впрочем. Если он пытался это сделать, — а он пытался, — то меньше чем через секунду его накрывала волна боли, будто на голову сбрасывали мешок с солью. Его тело дрожало так же, как в детстве после первых тренировок с братом, только теперь оно не слушалось вовсе. Пусть он уже несколько дней был в сознании и даже мог немного ходить, тело едва ли поддавалось. Бывало, он переставлял левую ногу, а вместо неё выходила правая. В плечах — постоянное напряжение, которое зудело, наверное, для того, чтобы перекрыть боль в глазах. Про руку и говорить нечего. Вдохнув поглубже, Саске попытался приподнять культю и ощутил что-то совершенно потустороннее — словно кто-то скручивал невидимую кисть. Пальцев на ней не было, но они всё равно болели, как будто пытались сжаться в кулак, а его больше не существовало. Полный телесный ужас. С другой стороны, без зрения не так уж и плохо. Лучше так, чем видеть, как на него смотрят врачи и медсестры. Если приходила Сакура, то он обычно получал от неё только взгляды, полные вины и жалости. Если же не она, то… ну, там был целый коктейль из самых интересных эмоций: и страх, и отвращение, и жалость, будь она неладна. Если заходила какая новая медсестра, то было заметно, как неловко ей становилось — из-за его лица, видимо. Всё-таки девушки с детства неровно к нему дышали, хотя сам Саске не понимал, почему: себя он никогда не считал привлекательным, да и до других ему едва ли было дело. А сейчас он и вовсе не видел в себе ничего, кроме уродства. И Наруто своими постоянными визитами делал только хуже, потому что видеть, как единственный человек, который видел в нём его, сейчас терпит такую же боль, скрываясь за улыбкой и глупыми шутками, было невыносимо. У кровати, кажется, стоял стул. Саске потянулся вперед и действительно нащупал твёрдую спинку. От мягкого матраса уже воротило. Он встал — рёбра и шов на животе предательски заныли. Потянувшись к стулу левой рукой, он вдруг замер. «Твою мать…» Левой руки не было. Только перемотанная культя и фантомное нечто, которое болело и звало. Саске ненавидел все это. Он ненавидел то, что приходилось искать стул другой рукой. Ненавидел то, что тело не слушалось. Ненавидел то, что малейшее движение вызывало одышку. Ненавидел этот мягкий матрас, после всех твёрдых лежанок и земли. Ненавидел то, как его тело не хотело привыкать к тому, что оно теперь такое. Ненавидел эти взгляды, чтоб их. Он раздраженно цокнул и, поменяв немного стойку, другой рукой потянул стул к окну. Оперевшись на подоконник, он высунул голову наружу в надежде, что остатки утренней прохлады хоть немного снимут боль, и слабый ветерок будто услышал его мольбы. Можно было попросить обезболивающие, но Саске от них отказывался по ряду причин. Во-первых, он был твёрдо убежден, что заслужил эту боль и обязан вынести её сам. Во-вторых, неизвестно было, к каким веществам он теперь имел сопротивление — после Орочимару-то с его экспериментами. И в-третьих, даже если врачи решат ему что-то дать, то доза потребуется большая: это доказал первый день, когда две таблетки не помогли, и ему пришлось выпить целых пять, и медсестры где-то за стеной зашептались, что Сакуре придётся за это отвечать. Вцепляясь в подоконник, Саске соскользнул на стул. Он помнил вид из окна: река, лес, широкое небо, наскоро сооружённые домики. Саске почти не узнал Коноху при возвращении. Она была другой: наполовину разрушенной, наполовину заполненной новыми домами. Зато больница и резиденция Хокаге остались на своих местах — важнейшие точки, видимо. Квартал Учиха такой точкой, конечно, не являлся, и отстраивать его явно не будут. Впрочем, для Саске материальное всегда значило меньше нематериального. Когда он был ребёнком, его угнетал не сам дом, а то, какие чувства тот вызывал в нём; как ему становилось физически плохо от удерживания эмоций внутри маленького детского тела, когда хотелось кричать каждым сантиметром кожи, стоя в гостиной, в которой были убиты его родители. Как он, скручиваясь на полу в ванной, заставлял себя дышать, чтобы отомстить брату. Как он, краем глаза замечая движение, постепенно сходил с ума — и только повзрослев, осознал, что это были лишь АНБУ, приставленные для наблюдения за ним. А потом появился Орочимару, и Саске смог уйти из этого места, забрав с собой лишь самое ценное — воспоминания. И теперь на месте разрушенного квартала появится что-то новое, а всё самое важное всегда будет при нём, и никакие чужаки не смогут этого коснуться. Особенно единственного, что осталось у него от брата, — его глаз. Он точно сделает всё, чтобы после смерти никто и никогда больше не смог получить эти силы. Саске сидел у окна долго, то погружаясь в мысли о прошлом, то вырываясь из них, когда боль снова давала о себе знать. Каждый раз, думая о брате, он неосознанно дёргал отсутствующей рукой, словно подражая любимому жесту Итачи, и это возвращало его обратно в комнату, в физическое — в уязвимое, слабое тело, которое он уже ненавидел. В обед пришла медсестра: принесла еду и новую порцию таблеток. Судя по незнакомой чакре, это была какая-то новая девушка. Неужели он был настолько пугающим, что после пары посещений медсёстры не выдерживали и сбегали? Ну и чёрт с ними. Другие люди Саске особо не волновали. Сегодня он выглядит ещё более немощным без зрения, так что, может, эта медсестра зайдёт ещё раз. Она сделала всё, что от неё требовалось: проследила за тем, чтобы он выпил таблетки, оставила ему тарелку и приборы и, попрощавшись, вышла из палаты. Ничего необычного. На обед обычно подавали типичную больничную еду — простой мисо-суп, почти пресное второе, немного фруктов, чай. Не слишком разнообразно, но именно то, что нужно больному организму, и Саске это понимал. В конце концов и Кабуто у Орочимару его кормил похожим образом, разве что в больничной еде не было ядов, чтобы заодно повышать сопротивление тела. Медленно хлебая суп, Саске вдруг замер. Где-то в коридоре кучка шиноби — пятеро, кажется, — спорила, у кого ранение тяжелее. Сейчас, проведя без зрения уже несколько часов, Саске осознал, что прочие чувства стали отчётливее. Боль обострилась, запах супа был как никогда резким и манящим, а и без того хороший слух, кажется, вышел за все пределы возможного. Крючки, на которых держалась занавеска, заскрипели, и в палату дунул ветерок — сильнее обычного. Саске сосредоточился… и понял. Уходя, медсестра не закрыла за собой дверь. Удивительно, как он сам этого не заметил, полностью проигнорировав отсутствие характерного щелчка от замка. — А я тебе говорю: печень восстановится, а вот палец на ноге не отрастёт! — рьяно убеждал один шиноби из коридора. — Ты этот палец никогда даже согнуть не мог! — парировал другой. — А вот мне теперь на таблетках полгода жить. Слушая этот глупый и не имеющий никакого смысла спор, Саске и сам не заметил, как приступил ко второму. Рыба на пару и рис с овощами — жалко, без помидоров. — А докторшу с розовыми волосами видел? — Саске уловил чужой голос с другой стороны коридора. — Да у тебя с ней даже полшанса нет, придурок! — рассмеявшись, подначил другой. — Чё это?! Где-то вдали кто-то жаловался на больничную еду, совсем из глубин коридора доносился детский смех, из-за окна были слышны разговоры докторов у выхода для персонала — все с одинаковым измученным тоном и с медицинскими терминами через слово. Саске не понимал, как люди умудрялись столько говорить. Он сам говорил только по делу, только с людьми, которые могут быть полезны, ровно столько, сколько от него требовалось. Саске знал: у стен есть уши, у окон — глаза, у людей — рты. Все эти споры, жалобы, заискивания… неужели люди не боялись, что их услышат? Что чужаки узнают их душу и используют против них? Наруто вечно говорил всё, что было у него на уме, но неужели такими были все люди? Это какая-то бессмыслица. Хотя заглядывать в чужие жизни было не так уж плохо. По крайней мере, сейчас, когда он был в безвыходном положении, а от мыслей становилось ещё больнее. Так что, закончив с обедом, Саске осторожно поднялся с кровати — всё с теми же побочными эффектами — и медленно доплёлся до окна, где стоял стул. Там он дал себе пару минут отдышаться: работёнка предстояла нелегкая, — и, собравшись с силами, поволок его к двери. Постепенно, шаг за шагом, они со стулом, как неразлучные друзья, преодолевшие вместе тяжелейшие препятствия, оказались в нужном месте. Нормальный человек этот путь прошёл бы шагов за… да за три. У Саске же ушли добрые пять минут, полные боли и скрипа ножек по полу. Он проверил дверь: щёлка была совсем небольшой, и он не стал её трогать. Вместо этого он откинул голову к стене, развернулся так, чтобы опираться рукой о стул, и стал слушать. Больница жила. До этого дня Саске, наверное, даже не замечал этого, будучи прикованным к кровати. Ещё давно он как-то подслушал, как Орочимару с Кабуто обсуждали, слышен ли звук падающего дерева в лесу, если рядом никого нет. Ему тогда было лет двенадцать, и для всякой философии в голове не было места, но сейчас он, кажется, понял суть. Что тогда ответил склизкий гад и его шестёрка, Саске, конечно, уже не помнил, но это было и неважно: в мире не было никого, чьё мнение заботило бы его меньше. Он просидел у двери несколько часов — это стало понятно по затёкшим конечностям и удивлённой Сакуре, которая обнаружила его у двери. Без лишних вопросов она довела его до кровати. — Так, Саске-кун, я выключила свет, чтобы тебе не было больно первое время, — разматывая бинт, сказала она. — Сегодня ещё может быть трудновато, но завтра всё должно прийти в норму, хорошо? Он кивнул. — Не открывай глаза пока. — Он услышал, как она встала и быстро сбегала в ванную. Затем, когда она вернулась, что-то мокрое и холодное коснулось лица Саске. Он вздрогнул. — Всё хорошо, просто ресницы слиплись, — пояснила Сакура. — Немного слизи вытекло. Так работает лекарство. — Она тихо рассмеялась. — А я сегодня, представляешь, штук тридцать гипсов наложила. Уже мечтаю о том, как хорошо буду сегодня спать… — У тебя много работы. В следующий раз не трать на меня время. Он не смог сказать «пожалуйста». Сакура осторожно провела рукой по его щеке, и он открыл глаза. Было мутно и темно, но теперь хотя бы можно было различить ее силуэт. — А это у меня… что-то типа отдыха. — Она, кажется, улыбнулась. Сакура провела в его палате ещё десять минут, рассказывая всё, что приходило ей в голову, а Саске слушал — впервые без раздражения.

☼ ☽ ☼

Уже было время после отбоя. Девять с чем-то. Саске лежал в кровати, как обычно, и смотрел в потолок, витая где-то между полусном и реальностью. Жизнь в больнице затихла, свет приглушили. Вдруг послышалось шуршание за дверью, а ещё через несколько секунд щёлкнул замок. Саске чуть приподнялся, чтобы разглядеть посетителя, но зрение всё ещё было мутным. Посетитель, в целом, сразу дал о себе знать, так что это не было проблемой. — Эй, Саске! Спишь? — шепнул Наруто. — Нет. Что ты здесь делаешь? Наруто шмыгнул в палату. — Ты ходить можешь? — Его силуэт был уже возле кровати. — Немного. Но я плохо вижу. — Ничего… Давай, вставай, я тебе помогу. У Наруто был просто поразительный дар убеждения, потому что Саске даже не подумал сказать нет. Хотя, возможно, он так устал лежать в палате один, что готов был согласиться вообще на что угодно. Осторожно откинув одеяло, Саске сел. Пару секунд всё кружилось перед глазами, но яркие волосы Наруто были неплохим якорем, и вскоре мир стабилизировался. Когда Саске встал сам, не проронив ни оха, ни стона, он уже испытывал триумф внутри и даже сделал пару уверенных шагов, а затем… тело напомнило о себе. — Держись, — с ухмылкой в голосе сказал Наруто, подхватывая его. «До выхода из палаты я бы и сам дошел, чёрт бы тебя…» — мысленно огрызнулся Саске, когда Наруто бесцеремонно закинул его руку себе на плечо, а своей ухватил за талию. Всё это положение было таким неловким, таким дурацким, но поворачивать назад было поздно. Кроме того, присутствие Наруто будто уменьшало боль — Саске, конечно, легко мог это объяснить: особая чакра. Карин, как лучший сенсор, особенно выделила эту чакру, но и без её подтверждения всё было понятно. Не просто так к Наруто тянулись все от мала до велика, от врагов до друзей. Хагоромо считал, что чакра станет связью, помощью в объединении людей — и именно так и случилось. Просто столетия спустя. Усилиями одного человека. — Куда ты меня ведёшь? — шепнул Саске, когда они вышли в коридор. — Нам нужно на крышу. — Наруто прижался сильнее. — Я тебе кой-чего покажу, даттебайо. Они дошли до лестницы, и этот путь был настоящей пыткой. Приглушённый свет ламп бил под веки так, будто Саске впервые открыл глаза. Они шли медленно. Слишком медленно для больницы, где обычно либо бегут, либо лежат. Где-то далеко хлопнула дверь, послышались шаги — и снова тишина. Наруто держал его крепко. Рука Саске лежала у него на плече, пальцы то сжимались, то бессильно скользили по ткани. Каждый шаг отдавался болью в культе — резкой, тянущей, будто тело упрямо напоминало о том, чего больше не было. Он старался идти ровно, не наваливаться, не цепляться сильнее необходимого, но равновесие предательски ускользало, и тогда ему приходилось переносить часть веса на Наруто. Он ненавидел это. Ненавидел эту одышку от простой ходьбы. Ненавидел, что лестница, раньше не стоившая и секунды внимания, теперь превращалась в испытание. Ненавидел, что Наруто чувствует каждое его напряжение мышц и молчит. Не подбадривает, не торопит, не делает вид, что всё в порядке. Просто подстраивается под его шаг, будто так и должно быть. Когда Саске в очередной раз потерял равновесие, Наруто подался вперёд слишком резко, и лишь тогда Саске понял: тот тоже устал. Просто он продолжал идти, будто боль — это что-то не стоящее внимания. На лестнице они останавливались на каждой ступеньке. Саске чувствовал, как дрожат мышцы, как пот выступает на спине, как сердце стучит слишком громко для такой тишины. Наруто терпеливо ждал, облокачиваясь о перила, чтобы ему было легче удержаться, и только иногда тихо спрашивал, всё ли нормально. Саске кивал — всё и так было понятно. Один этаж. Потом ещё несколько ступенек. Дверь на крышу показалась неожиданно близко. Когда они остановились перед ней, Наруто медленно убрал руку, проверяя, сможет ли Саске удержаться сам. Он сразу же схватился за стену. Холодная поверхность под ладонью была реальной, неподвижной — в отличие от его собственного тела. Он выпрямился, переводя дыхание, и только тогда позволил себе подумать, что они дошли. Наруто порылся в кармане и с довольным «а, вот» принялся открывать дверь. На эту попытку у него ушла добрая пара минут, потому что от напряжения и усталости, видимо, рука была совсем слабой. На крыше было холодно. Учитывая то, с каким трудом, обливаясь потом, они добрались сюда, это было только на руку. Наруто осторожно закрыл дверь за ними, крепко держа её, чтобы не хлопнула от сквозняка, и шмыгнул за угол от двери. — Пойдём, — позвал он, и Саске, опираясь о стену, последовал за ним. На полу лежало большое одеяло, и Наруто уже сидел прямо на нём, заворачиваясь в него с одной стороны. — Откуда ты его взял? — недоверчиво спросил Саске. — Заранее принес, откуда ж ещё. — Наруто похлопал по одеялу, приглашая к себе. — Холодно же. Саске устроился рядом, поджав ноги, и накрылся другой стороной одеяла. Всё казалось будто нереальным: и то, как легко он согласился пойти, и то, как Наруто терпеливо держал его, и то, что на улице было темно и холодно, а в груди, наоборот, — тепло, почти жар. — И зачем мы здесь? — пытаясь переключить поток мыслей, поинтересовался Саске. — Сегодня ночь памяти. Будут запускать фонарики за погибших. — И где ты достал ключ? — Нашёл. — Врёшь же. — Ладно. Я попросил у Какаши-сенсея. — Бред. Откуда он у него? — Он же Хокаге! Попросил, наверное. — Наруто хихикнул. — Я тоже когда-то так смогу. Они оба замолчали. «Заранее принес, откуда ж ещё», — всплыло у Саске в голове. Это что, Наруто уже минимум один раз проделывал весь этот путь на крышу, чтобы притащить одеяло? Узнал про церемонию, позаботился о ключе, притащил Саске сюда. Сколько у этого идиота жизненной силы? Саске глубоко вдохнул. От холодного воздуха было приятно. От тепла под одеялом — ещё приятнее. Всё вокруг было тёмным и мутным, и даже все эти пытки со ступеньками сюда уже не казались такими уж тяжёлыми. Саске чувствовал себя свободным здесь. На своём месте. — Скоро уже должно начаться. — Наруто заёрзал. — Как твои глаза? — Нормально. Твое глупое лицо разглядеть могу. — Очень смешно! — Наруто пихнул его в бок локтем. Саске хмыкнул от боли. Возможно, он поторопился с выводами о своём месте. — Ой… прости. — По глупой усмешке Наруто было понятно, что он совсем не сожалеет. — О, начинается! Вон, смотри! Чуть наклонившись, Наруто указал в небо — и Саске увидел. На чёрном полотне, со стороны реки, начали всплывать сверкающие огоньки. Саске не мог разглядеть каждый из них по отдельности: зрение всё ещё подводило, контуры расплывались, и огоньки иногда сливались в одно мерцающее пятно, но этого было достаточно. После целого дня, проведённого в темноте, даже такой свет казался почти ослепительным. Их было много. Очень много. За какие-то несколько минут небо наполнилось ими целиком, от края до края, и поток не иссякал. Фонарики поднимались медленно, упрямо, каждый — чьей-то рукой отпущенный в воздух, с чьим-то именем, мыслью, болью, которую больше некому было нести. Война унесла тысячи жизней — и это число давно перестало быть просто числом. Оно распалось на лица, на голоса, на пустые дома, на могилы без тел и тела без имён. На раны, которые заживут, и на те, что останутся навсегда; на потерянные конечности, на потерянные семьи, на потерянное будущее. Саске смотрел вверх и ждал. Не чуда — он давно перестал в них верить. Не прощения — он не был уверен, что имеет на него право. Он ждал чего-то простого и почти недостижимого: что боль перестанет быть единственным, что заполняет его целиком, что всё это было не зря, что после тьмы действительно может быть что-то ещё. Внезапно Наруто рядом всхлипнул. — Ты чего?.. — шокированно спросил Саске. — Я просто вспомнил… Извращённый Отшельник, Обито, Неджи, Итачи… все они… — Он снова всхлипнул, вытирая слёзы. — Ради них мы должны хранить этот мир… Саске чувствовал боль в его голосе. Чувствовал вину, гнев, скорбь, но вместе с ними была и благодарность. Наруто был самым искренним человеком из всех, что он знал. Кому, если не ему можно доверить охрану этого мира, ведь так? Сдерживая слёзы, Саске чуть наклонился, и их плечи соприкоснулись. Пусть картинка перед глазами всё ещё была мутная, он знал, что фонарики улетят, но свет не пропадёт. Он останется в этой надежде, в Наруто, который, сверкая, сделает всё, чтобы война осталась только в воспоминаниях. — Я стану Хокаге, чтобы никому больше не пришлось страдать… — прошептал Наруто, сильнее прижимаясь плечом к Саске.