Мудрость

Макс понимает, что конца этому не будет, когда Шарль с грохотом вваливается в квартиру в самый разгар идеально мирного дня, плюхается на один из кухонных стульев и мрачно изрекает: — У меня зубы мудрости. Макс на секунду задумывается оставить комментарий насчёт того, что ими неплохо бы иногда пользоваться, но по трагичной гримасе на лице Шарля чувствует — тот не оценит шутку. — Привет, — говорит он вместо этого и закрывает холодильник, потому что решать, что есть на ужин, теперь, вероятно, придётся не ему. Шарль только что вернулся с осмотра у стоматолога, к которому он уже ходит полгода. Макс вспоминает, как неделю назад Шарль упоминал о лёгком дискомфорте в челюсти и отмахнулся, потому что всё равно собирался к врачу. Очевидно, ему впервые за долгое время сделали рентген. — Их целых два! Макс удерживается от комментария, что у большинства людей их как минимум четыре, так что Шарлю ещё повезло. — И их надо удалять? — догадывается Макс, морщась отчасти за Шарля, но в основном за себя, потому что Шарль будет невыносим из-за этих зубов вплоть до момента, когда ему введут анестезию, и, вероятно, ещё хороших две недели после. — Да! Потому что они растут вперёд, — стонет Шарль и наглядно иллюстрирует эту концепцию, приставив указательные пальцы к щекам и показывая ими вперёд, не переставая дуться. — А. Ужасно. — Я знаю. Это будет кошмар! Меня будут резать, копаться в челюстях, выдёргивать мои же кости, потом зашивать и просто отправлять домой. И я даже не могу оставить зубы себе! Макс корчит гримасу. — Ты, эм, хочешь оставить их себе? — Нет! — говорит Шарль, как будто это очевидно. — Но хотелось бы иметь выбор! А потом я вернусь домой весь в боли и буду выглядеть как… как écureuil , и буду опухшим, и грустным, и уродливым. Макс закатывает глаза. — Ты не будешь выглядеть как белка, это самая глупая вещь, которую я когда-либо слышал. Потому что Шарлю пришлось бы очень постараться, чтобы выглядеть уродливым, и опухшие щёки с этой задачей точно не справятся. — Ненавижу быть уродливым, — горюет Шарль, игнорируя его. — Ты ни разу в жизни не был уродливым— — И у меня будет сухая лунка! Макс даже не утруждает себя вопросом, что это такое, потому что уверен: Шарль сам ему это объяснит, хочет он того или нет. — Я посмотрел! Это когда кровяной сгусток выходит до того, как всё заживёт, и тогда кость и нервы просто… просто оголяются, и это ужасно, и больно, и мне придётся ехать в больницу. — У тебя не будет сухой лунки. — Ты так говоришь, а потом она у меня будет, и тогда на моих похоронах все будут говорить: «Ага, Шарль же предупреждал, разве нет?» И тебе придётся жить с этим вечно. Макс поднимает брови. — Ладно, есть небольшой шанс, что сухая лунка может быть. Но, скорее всего, не будет, и нет смысла переживать об этом заранее. Шарль смотрит на него, явно испытывая отвращение. — Макс, пожалуйста, мне не нужна вся эта разумная чушь, мне нужно сочувствие. Пожалей меня сейчас же. Макс вздыхает. Он даже не знает, зачем пытается. — Как скажешь, schat , — говорит Макс и гладит Шарля по голове, пока тот роняет лоб на мраморную столешницу. Шарль жалостно стонет. Шарль, предсказуемо, не замолкает о зубах мудрости ни на секунду всю неделю до операции. Он ноет даже во сне — если, конечно, ему вообще удаётся заснуть. Макс ему сочувствует, потому что удаление зубов мудрости, наверное, и правда отстой, но Шарль слишком драматизирует, и Максу осталось услышать еще хоть пару раз нытьё «Макс, пожалей меня», чтобы вырвать эти зубы самому. — И если я скажу что-то глупое, когда очнусь, ты должен мне сказать, — заявляет Шарль. — Если это будет что-то глупое — конечно. Если что-то отвратительное, тогда уж извини, но я не стану повторять это ради тебя. — Отвратительное, как что-то сексуальное, или отвратительное, как «ты любовь всей моей жизни»? — В любом случае. — Ну и ладно, неважно. И мама должна приезжать каждый день, ты должен проследить, чтобы она приезжала, — в тысячный раз говорит Шарль, когда они едут в больницу. — Может, тогда тебе просто пожить у мамы? — стонет Макс, потому что Шарль очень на этом настаивает. — Нет, мне просто нужно, чтобы она привозила свежий soupe de cresson и говорила «ma pauvre petite puce» , а потом уезжала. — Эм, зачем? — Ну, моя мама не ценит тот факт, что я красивый, талантливый, обаятельный и успешный молодой человек, который ни разу в жизни не сделал ничего, чтобы это заслужить. — А. — Хотя сегодня утром я снова назвал Лоренцо ослом, но он этого заслужил, он вел себя очень бесчувственно. — Хорошо, Шарль. — В общем, смысл в том, что ей будет меня недостаточно жалко. — Понятно. — Ты же будешь хорошо обо мне заботиться, non? — Конечно, я буду хорошо о тебе заботиться, schat, — вздыхает Макс. — Я хочу много супа, и желе, и йогурта, и мороженого, и шоколадного мусса, и ты не должен переставать жалеть меня после первого дня, окей? — Конечно. Если перестану — буду делать вид. — Хорошо. — Окей, теперь ты заткнёшься? — Нет, конечно нет, мне же удаляют зубы мудрости, Макс! — Шарль, слушай, я тебя очень люблю, но заткнись, пожалуйста, просто заткнись, хотя бы на пять минут. Наступает две секунды благословенной тишины. — Ты не можешь просто сказать мне заткнуться, Макс, мне же будут пилить челюсть— Макс стонет. Шарль очень даже не заткнулся. К тому времени, как они наконец добрались до больницы, Макс разрывался между желанием самому найти анестезиолога и надеть маску на Шарля и мыслью просто сидеть и терпеливо сносить все его жалобы, потому что вдруг сухая лунка всё-таки будет, и последнее, что Макс сказал ему перед этим, было «закрой варежку»? В итоге он сидел и слушал Шарля, потому что у него не хватило духу снова сказать ему заткнуться, особенно теперь, когда Шарль, кажется, и правда начинал нервничать. — Кстати, я хочу лилии на своих похоронах, забыл тебе сказать. И я не хочу, чтобы меня кремировали. — Ты не забыл, ты говорил это уже тысячу раз. С тобой всё будет в порядке, Шарль. — Да, ладно. Ты будешь здесь, когда я очнусь? — Да, schat. Шарль кусает внутреннюю сторону щеки. — Хорошо, пока, я люблю тебя. — Я тоже люблю тебя, Шарль, — мягко говорит Макс, целуя его в щёку на удачу и сжимая его руку, прежде чем Шарля уводят. Макс издалека слышит, как тот спрашивает у медсестры про сухую лунку, пока его ведут по коридору. Кажется, это длится вечность. Как раз когда Макс начинает ёрзать в зале ожидания, размышляя, не выронили ли они случайно зуб в дыхательные пути Шарля и не задохнулся ли он, медсестра наконец вызывает его в палату. И вот он, Шарль, с закрытыми глазами, ровно дышащий, со щеками, раздутыми от ваты, с безвольно лежащей на кровати рукой. Макс садится на стул рядом с кроватью и вкладывает свою руку в руку Шарля, пока медсестра задергивает вокруг них занавеску. Шарль не приходит в себя, кажется, часами. Макс уже почти начинает дремать, устроившись головой на бедре Шарля, когда пальцы, которые он всё ещё держит, дёргаются, и знакомая рука поглаживает его по волосам. Макс открывает глаза и видит, как Шарль смотрит на него сверху, с мягким взглядом, ничем не отличающимся от обычного, к огромному облегчению Макса. — Ты выглядишь как ангел, — говорит Шарль, заплетающимся от анестезии и приглушённым из-за ваты во рту языком. Макс улыбается. — Привет. Лоб Шарля слегка морщится. — Я всегда представляю тебя в мечтах немножко не таким. — Что? — Но я никогда не могу заставить тебя вести себя как настоящий Макс. Забавно, ты всегда вот так, как он, никогда не слушаешь, что я тебе говорю. — Ага. — Кроме тех случаев, когда я— Макс знает Шарля достаточно хорошо, чтобы по самодовольной перемене в его выражении лица понять, что тот сейчас скажет что-то невероятно похабное, и вовремя прикрывает ему рот ладонью, мягко, потому что не уверен, сколько Шарль сейчас вообще чувствует. Шарль издаёт неодобрительное хныканье, надувшись. По крайней мере, он не выглядит так, будто ему больно, так что Макс просто вздыхает и говорит: — Я и есть настоящий Макс, schat, и мы, вроде как, на людях, так что нельзя говорить такие вещи, пожалуйста. — Нет, ты не настоящий, ты Макс из сна, — настаивает Шарль, по-видимому, забыв всё непристойное, что хотел сказать, к большому облегчению Макса, и теперь оттягивает его руку ото рта, чтобы снова положить её себе на голову. — Шарль, я обычный Макс. — Ты не можешь быть настоящим Максом, потому что ты точно Макс из сна, — настаивает Шарль, зачёсывая волосы Макса назад. — Почему я не могу быть настоящим? — Настоящий Макс никогда бы не позволил мне так гладить себя и называть ангелом без того, чтобы дать мне подзатыльник. Макс фыркает и воздерживается от подзатыльника по привычке, потому что Шарль же травмирован и всё такое. — А, понятно. Шарль мурлычет. — Тогда тебе больше нравится Макс из сна? Потому что он… потому что я не даю тебе подзатыльников? — Конечно нет, мне нравится, когда он даёт мне подзатыльники, это мило. — Да неужели? — М-м-м, — мечтательно мычит Шарль. — Знаешь, я когда-нибудь женюсь на Максе. Голова Макса пустеет, потому что что. Его сердце кувыркается в груди. — Правда? — беспомощно выдыхает он. — Да, — просто говорит Шарль, совершенно не подозревая, что только что устроил короткое замыкание в мозгу Макса. — По крайней мере, я надеюсь. Ему ещё надо сказать «да». Макс смеётся с недоверием. — Неужели? — Я думал, как я его спрошу. — Правда? — шепчет Макс. — М-м-м. Не могу решить, как. Или где. Дома, или в отпуске, на пляже или в горах, когда мы катаемся на лыжах. Я думал после того, как он выиграет свой следующий чемпионат мира, но я не хочу, чтобы это было связано с этим, так что этот вариант тоже не подходит. — Эй, а кто сказал, что я выиграю ещё один чемпионат? Шарль слабо бьёт Макса по голове и фыркает. — Он выиграет, вот увидишь. — Ты сглазишь, перестань. — Он не захочет публичности, но что, если я просто спрошу его на кухне, а он швырнёт в меня сковородкой? — Я бы не стал швырять в тебя сковородкой. — Что ты понимаешь? Ты же просто Макс из сна. — По крайней мере, не сильно, — бормочет себе под нос Макс. — Или что, если я спрошу его, а он ещё не готов? О. Макс, невероятно, становится ещё мягче. — Шарль. Он и правда думает, что есть хотя бы малейшая возможность, что Макс сможет отказать Шарлю, даже если тот попросит его руки в чёртовом душе. — Что? Я нервничаю. Откуда мне знать, готов ли он перейти от бойфрендов к мужьям? Это же большой шаг, нет? — Мы уже практически мужья, Шарль. — Да, я знаю, но всё равно. — А что, если я спрошу тебя первым? — Ты бы не стал. — А может, и стал. — Ты не можешь этого знать, потому что ты не настоящий, очевидно же, — многозначительно сообщает ему Шарль, похлопывая по голове. Макс кусает внутреннюю сторону щеки, чтобы не рассмеяться. — Конечно, не могу. Макс как раз собирается как следует допросить его на эту тему, когда в палату заходит медсестра, чтобы проверить их и вручить Максу выписку и памятку о том, что можно и нельзя делать, ухаживая за Шарлем дома. И разговор теряется. Максу приходится отпустить эту тему, потому что Шарль отказывается ехать к машине в инвалидной коляске, открыто признаваясь, что причина только в том, что он хочет держаться за Макса, — от чего Максу слегка неловко, а медсёстрам очень забавно. Так что Макс обнимает его за талию и перекидывает руку Шарля себе через плечо, чтобы помочь дойти до машины. Шарль в основном способен идти сам, пусть и не по прямой, но всё равно облокачивается на Макса изо всех сил, потому что «хочет быть ближе к Максу». Макс ему потворствует, потому что в данный момент он до омерзения влюблён в Шарля. Ему удаётся усадить Шарля на пассажирское сиденье, и он едва успевает остановить его от попытки вылезти обратно и вернуться в объятия Макса, защёлкнув ремень безопасности, механизм которого оказывается слишком сложным для затуманенного разума Шарля. Макс отчаянно хочет допросить Шарля подробнее: когда тот решил, что хочет жениться на Максе, когда собирается сделать предложение, это устоявшийся план в его головушке или Макс может сам сделать предложение, или даже должен это сделать, или всё это была просто бредятина под анестезией и никакой свадьбы в ближайшее время не намечается. Но пока Макс везёт их домой, Шарль сбивается на тему о том, как, по его мнению, Макс выиграет чемпионат в этом году, полностью игнорируя мольбы Макса не сглазить нахуй, и даже не даёт Максу вставить ни слова по поводу, ну, всей этой истории с женитьбой. Макс не очень понимает, как можно так много говорить с ватой во рту, но Шарль продолжает трещать. Макс воздерживается от участия в стратегических дискуссиях, потому что не хочет поощрять его, да и ему и самому сложно думать о чём-либо, кроме того факта, что Шарль думает о предложении. И что он из-за этого нервничает. Каждый раз, когда Максу кажется, что сильнее любить Шарля уже невозможно, тот делает что-нибудь такое. Шарль не затыкается всю дорогу домой и всё время, пока ест свой ужин из супа и шоколадного мусса (на что диетологи, осмелься они спросить, получат от Макса личное «пошли нахуй»), и Макс даже не может заставить себя сказать Шарлю, чтобы тот хоть на секунду заткнулся и глотал суп, потому что это его будущий муж. Шарль абсолютно невыносим всю последующую неделю, пока его рот заживает, но у Макса почти не остаётся сил на то, чтобы раздражаться. Он даже не говорит «я же говорил», когда у Шарля не появляется сухая лунка. Когда тот жалуется, что приходится спать на спине, Макс просто целует его в лоб в знак сочувствия, прежде чем положить голову ему на грудь и позволить Шарлю обнять себя, чем Шарль, кажется, вполне доволен. Когда тот требует, чтобы Макс позвонил его маме и попросил привезти суп, Макс просто гладит его по голове и звонит. Когда Шарль трагически стонет, запивая водой обезболивающее, Макс просто делает сочувственную гримасу и бормочет что-то утешительное, хотя прекрасно знает, что Шарль просто драматизирует. Мама Шарля, по правде говоря, сочувствует ему куда меньше, чем Макс. Но проблема в том, что Макс любит его слишком сильно, чтобы даже притворяться раздражённым, и не может перестать думать о том, как бы ему справляться с Шарлем и его драматизмом, пока смерть не разлучит их. Так что через несколько дней, когда Шарль снова может лежать на боку и пользуется этой привилегией, чтобы с любовью смотреть в глаза Максу, в то время как его пальцы лениво водят по талии Макса, Шарль отстранённо спрашивает: — Эй, я забыл спросить, я сказал что-нибудь странное, когда очнулся после операции? И Макс просто прячет свою дурацкую улыбку в шее Шарля, обнимает его и притягивает ближе, говоря: — Ничего, о чём тебе стоило бы беспокоиться. У Макса его зубы мудрости всё ещё на месте, так что он достаточно мудр, чтобы сохранять полнейшее молчание, листая на телефоне каталоги обручальных колец у Шарля за спиной.