Путь Сердца

      Мин Юнги       Два дня вдали от дома не принесли покоя. Они лишь заострили до боли каждый образ, каждую деталь: изгиб его шеи, смех, звук его шагов. Юнги вернулся, полный решимости: хватит. Следует положить конец этому безумию. Нужно поговорить, выставить барьер, стать холодной скалой, о которую разобьются все эти нелепые надежды и еще более нелепые падения.       Он нашел брата в саду у пруда. Тэхен сидел на корточках, его пальцы, ловкие и нежные, плели венок из белых и лиловых цветов. Второй такой же уже красовался в его темных кудрях, делая его похожим на какого-то лесного духа, прекрасного и беззаботного. Он не падал. Не спотыкался. Он двигался с грацией, которую Юнги не видел в нем все эти недели. И это зрелище — его безмятежность, его погруженность в простой, чистый мир, в то время как сам Юнги изнутри выгорал от борьбы, — вызвало в нем внезапную, яростную и совершенно необоснованную злость.       Этот гнев был последним бастионом его рушащейся обороны.       — Тэхен! — его голос прозвучал грубо, как удар хлыста, разорвав идиллическую тишину сада.       Тэхен вздрогнул, резко обернулся, и в его широко раскрытых глазах мелькнуло непонимание и испуг. И именно это резкое движение заставило его ногу соскользнуть с мокрого камня на краю пруда.       Все произошло слишком быстро. Юнги увидел, как тело брата потеряло равновесие, как он, беспомощно взмахнув руками, с глухим, шлепающим звуком рухнул спиной в мелкую воду. Голова с силой ударилась о скрытый под водой камень. Звук был кошмарным — тупым и окончательным.       «Падучая болезнь» настигла его по-настоящему.       Мыслей не было. Был только леденящий душу ужас, затопивший все остальные чувства. Юнги не помнил, как оказался в воде. Он просто был там, в ледяной воде пруда, в своих дорогих сапогах и бархатном камзоле, который тут же тяжело намок и потянул ко дну. Он рванулся к неподвижной фигуре, лежащей на мелководье.       — Тэхен!       Он подхватил его, вытащил на берег. Тело было безвольным, неестественно тяжелым. Вода с розоватым оттенком стекала с его темных волос. Юнги упал на колени, прижал брата к груди, стараясь согреть, почувствовать хоть какое-то движение.       — Тэхен, очнись, прошу тебя...       Его руки скользнули по затылку, и пальцы наткнулись на что-то липкое и теплое. Он отвел руку и увидел кровь. Алая, живая кровь брата была у него на ладони. Она контрастировала с мертвенной бледностью лица Тэхена. Его веки были закрыты, дыхание поверхностным и прерывистым.       Венок с его головы слетел и, покачиваясь, уплывал по воде, как призрак их только что разрушенной невинности.       Юнги сжал его в своих объятиях, прижимая к себе так, как не смел никогда прежде. Его щека прижалась к его холодному виску.       — Нет... нет, нет, нет... — он шептал снова и снова, как заклинание, как молитву. Весь его гнев, все его принципы — все растворилось в одном всепоглощающем ужасе. Он держал в руках самое ценное, что у него было, и это самое ценное истекало кровью по его вине.       В этот момент он понял всю глубину своей лжи. Он не хотел отталкивать его. Он хотел этого. Хотел его так, что это грозило уничтожить их обоих. И теперь, когда Тэхен лежал бездыханный в его объятиях, единственное, что имело значение, было не то, запретно это или нет, а то, чтобы он жил.       — Держись, — прошептал он, голос срываясь от отчаяния. — Держись, я умоляю. Я не переживу этого.       И это была чистая правда.