Илюша (Ilysha)

На девятый день их пребывания в коттедже, после неожиданного раскрытия отцом, каминг-аута перед родителями и тихого совместного ужина, Шейн нашёл себя за сборкой пазла из 1000 кусочков. Секс, каким бы приятным он ни был, не мог продолжаться семнадцать часов бодрствования среднестатистического человека. К тому же они с Ильёй уже перепробовали всё, что можно. И ему очень даже интересно собрать именно этот пазл. Панорама канадской зимы на тысячу кусочков, чтобы они с Ильёй могли собрать головоломку вместе. Шейну нравятся пазлы, этот неспешный ритм нахождения нужного места для каждой детали. Это успокаивало его. — Шейн... Что это за херня? — Озадаченно спросил Илья. — Пазл. Собираешь кусочки вместе и получаешь красивую картинку. Это прикольно. — Объяснил Шейн. — Боже, какая же скукотища. — Театрально простонал Розанов. Но он потакал Холландеру. Неожиданно, но вполне приятно. Типа, Илье было интересно попробовать занудные хобби Шейна, несмотря на то, что они были не совсем в его вкусе. Иногда Холландер задавался вопросом, какие хобби были у Розанова. Он был бы не против поделать их вместе. Он настолько сильно любил Илью, что порой это его пугало, но, несмотря на это, он не знал о нем много – не в таких мелких, бытовых и настолько обыденных вещах, которые должны быть у пары с таким прошлым, как у них. Но он действительно хотел бы узнать. Он хотел запечатлеть каждую мелочь об Илье, выучить наизусть все его особенности, так же, как когда-то выучил расположение родинок на его теле. Шейн хотел бы заниматься вещами, которыми занимаются обычные пары. Например, собирать пазл вместе. Они хорошо шли, уже собрав половину мозаики, когда телефон Розанова завибрировал. Увидев имя абонента, Илья улыбнулся и оживлённо заговорил по-русски с человеком на другом конце провода. Шейн не понимал, что говорил Илья, но он вроде как расслышал имя. Света. Имя было отвратительно похоже на имя той подруги Ильи, на которой он подумывал жениться. Чувство, очень похоже на то, что он чувствовал во время их разговора той ужасно-волнующей ночью, снова зарокотало в груди. Он, конечно, узнал его – ревность. Когда Илья завершил звонок, Холландер ненавязчиво поинтересовался: — Кто звонил? — Светлана. — Ответил Розанов, возвращаясь к пазлу, соединяя кусочек со всей картиной, завершая рисунок покрытой снегом сосны. — Я рассказывал тебе о ней. Шейн постучал частью пазла по деревянному полу, на котором он сидел. Ему нравилось это ощущение. Оно было заземляющим, успокаивающим, доказывая, что Шейн может чувствовать то, что хочет чувствовать. Что он не должен винить себя за это. — Она красивая? — Самая красивая. — Ответил Илья, добавляя ещё одну деталь пазла. — Но ты ещё красивее. Ты ревнуешь? — Пошел ты. — Усмехнулся Холландер, не имея в виду то, что сказал. Как всегда. — Может, немного. Ты говорил, что хочешь жениться на ней, так что... — Шейн... — Розанов обхватил его подбородок. Повернул его к себе. Установил зрительный контакт. — Я же сказал тебе. Я не женюсь на ней. — Я знаю. — Пробормотал Шейн, надеясь, что это не прозвучало как всхлип. — Я сказал "немного". Кстати...а почему ты назвал её Света? Илья отпустил его подбородок и почесал родинку. Жест, который Шейн видел уже тысячу раз, но понял, почему Розанов совершает его, только сейчас. Он был смущён. — Это...ну, просто так с детства повелось. Типа, потому что мы дружим очень долго. — А как тебя в детстве называли? — Поинтересовался Шейн, желая узнать об Илье как можно больше, помимо того, в скольких разных позах их тела могут соединиться. Розанов вздохнул, но всё же с явной неохотой произнес: — Илюша. — Илюша. — Повторил Шейн, пробуя имя на языке. Оно ему нравилось, но... — Почему прозвище длиннее, чем твоё имя? Типа, разве суть прозвищ не в том, чтобы быть короче имён? — Ну, разве "Билли" не чёртово сокращение от "Билл"? — Да иди ты, они оба всё равно короче, чем Уильям. — Поддразнил Холландер, игриво ткнув Илью в бок, чтобы подчеркнуть свою точку зрения. Розанов посмотрел на него так, будто собирался ткнуть в ответ, но затем его взгляд метнулся на незаконченный пазл на полу, и он махнул рукой на Шейна, словно все эти дебаты были его личным оскорблением своей занудностью. — Это русская тема. Ты не поймёшь, потому что ты занудный канадец с занудными правилами. Шейн кивнул, хотя уже запомнил детское прозвище Ильи для лучших моментов, когда он будет прокручивать его в голове на повторе, пока оно не станет таким же знакомым и понятным, как его собственное имя. Илюша. Илюша. Илюша. — Давай уже закончим этот скучный пазл. — Наигранно проныл Илья. — Я бы предпочел трахнуть тебя, пока ещё светло. — Ну, тогда тебе следует поторопиться. — Пожал плечами Шейн.

***

— Илюша, подай мои очки, пожалуйста. — Да иди ты нахуй, Илюша. Ты же сам понимаешь, что этот звонок был полной хернёй. — А..ах... чёрт, Илюша. Блять, сильнее. — Илюша, давай быстрее! Мы опаздываем! Шейн практиковался. Позволял слогам детского прозвища Ильи соскальзывать с языка раз за разом, словно он пытался заучить их настолько, пока это не станет инстинктом, пока они не станут настолько же естественными, как имя самого Холландера. У реальных пар так и происходит. И так как они теперь самая что ни на есть пара, — что воодушевляет, пугает и опустошает Шейна одновременно, — то он намерен сделать всё правильно. — Шейн? — Окликнул Илья одной ночью, когда они лежали на диване. Пальцы их ног соприкасались, а сами они залипали в телефонах. — Да, Илюша? Илья улыбнулся. Это была его настоящая улыбка, искренняя и не для чужих глаз. Та, которую, Шейн знал, Розанов приберегает только для него. — Мне нравится, когда ты меня так называешь. Холландер покраснел и снова принялся искать рецепты, которые хотел бы попробовать вместе с Ильёй. Но он продолжил бормотать имя одними губами. Ещё одна практика никогда не помешает. Илюша. Илюша. Илюша.

***

Практика превратилась в рутину, рутина – в привычку, а привычка – в него самого. По крайней мере, так считала половина книг по самосовершенствованию, прочитанные им за его более чем десятилетнюю карьеру хоккеиста. Он применял советы из этих книг для его регулярных тренировок, диеты, упражнений, делая одно и то же день за днём, пока они не становились частью его самого. Шейн пытался делать то же самое со своим медийным образом, но это всегда ощущалось неправильным. Неестественно, наигранно. Как будто он пытался превратить медийную рутину в привычку, но его внутреннее "я" сопротивлялось подстраиваться под этот "не его" образ. Он уверял себя, что в этом нет ничего страшного, но он ненавидел это. И медийное давление, и неспособность впитать его в себя. Они давали совместное интервью, постепенно выполняя стратегию, намеченную за те две прекрасные, болезненные и стрессовые недели в его коттедже. Илья подписал контракт с "Оттава Сентаурс". Шейн же позволил себе быть запечатлённым вместе с Ильёй на нескольких мероприятиях. Сейчас же они давали интервью тем изданиям, которые не задавали глубокие и скользкие вопросы. Конкретно это было нанято его мамой. Какое-то игровое шоу, где они с Ильёй должны выбрать десять вещей, без которых они не могут жить и сравнивать друг с другом. Это должно было быть весело, и, может быть, Холландер смог расслабиться к седьмой вещи, если бы не тот факт, что всё это было в прямом эфире. Для чего Шейн не понимал от слова совсем. Из-за этого он остро ощущал каждое своё движение и ненавидел это. Всё это было сделано для того, чтобы понемногу подводить публику к тому, что они не презирают друг друга. — Итак, последняя вещь. — Сказал интервьюер, и Шейн еле сдержался, чтобы не вздохнуть с облегчением. Ещё одна вещь, и они, наконец, закончат, и тогда он сможет запереться и провести весь оставшийся день в Оттавском пентхаусе Ильи. — Шейн, Илья, какая вещь в вашем списке под номером десять? Шейн засунул руку в сумку, где лежали все его вещи, и быстро надел очки, надеясь, что улыбается уверенно. И что не выглядит смущенным тем, что наконец признался миру, что ему нужны очки для чтения. Это было личное, слишком личное, но он был вынужден следовать правилами игры. Десять вещей, без которых вы не можете жить. И его очки точно входили в эти числа. — Да. Это мои очки для чтения. Я их использую, знаете... чтобы, эм, читать. — “Веди себя естественно, расслабься“, сказал его публицист ранее, и Шейн надеялся, что преподносит себя достаточно расслаблено и весело, чтобы это выглядело искренним. — Я пользуюсь ими, э, уже некоторое время, но только для чтения и когда пользуюсь техникой. Поэтому, я беру их с собой, типа, постоянно. Илья закатил глаза. — Вы видите, насколько он скучный? Холландер – зануда. Лучше посмотрите на это. — Розанов настоял на том, чтобы они не знали вещи друг друга, и Шейн согласился с лёгкой долей опасения. Он знал, что у Ильи есть дурашливая сторона, что он проявляет привязанность как через нежные слова, так и через шутливые подколки, но ему потребовалось немало самоуспокоения, чтобы принять, что он не знает, какого рода вещи мог положить Розанов в свою сумку базовых вещей. Илья вёл себя спокойно, даже уязвимо, говоря о крестике своей матери. И Шейн расслабился, однако ничего не могло подготовить его к тому, что сейчас выкинет Илья. Это была бутылочка лубриканта. Та самая, которую они использовали этим утром. Практика превратилась в рутину, рутина – в привычку, а привычка – в него самого. Шейн практиковался. И он немного переусердствовал. — Илюша! — Прыснул он, игриво толкнув Илью. Спокойно, ярко и буднично. А потом Шейн вспомнил, где он находится. Что они в прямом эфире. Что он сказал сейчас настолько интимную, личную и не публичную вещь в слишком публичном месте. Холландер напрягся. Втянул голову в плечи. Его тело замерло. Он попробовал считать в уме, постучать пальцем по ладони, сосредоточить взгляд на слишком ярком студийном свете позади камер. Но ничего не помогло. Мысли метались в его голове. Он облажался. Облажался облажался облажался. Он был слишком беспечным, слишком расслабленным, слишком забывчивым, чтобы помнить, что здесь есть другие люди и теперь Илье придется заплатить за это. Илье, которому нужны были безопасность и защита, возможность оставаться незамеченным. Илье, который не может открыться, пока его будущее не будет обеспечено. Илье, который будет ненавидеть его вечно, потому что Шейн не в состоянии удержать свой длинный язык за зубами. Он ненавидел свой глупый мозг, свою чёртову невнимательность. Он ненавидел себя, тупого. Он хотел быть где угодно, но только не здесь. Илья что-то говорил. Шейн же изо всех сил пытался не сломаться. Он знал, что должен перестать лыбиться, как идиот, но всё, что он мог – это кивать. Он кивал, пока Розанов их прикрывал. Он кивал, пока интервью не закончилось. Он кивал, пока камеры не выключились. Он кивал до самого выхода, до парковки, до машины, до его защищённого внутреннего пространства, где он всегда прятался, когда мир становился слишком ярким, слишком громким, слишком подавляющим. Раздался аккуратный стук в окно. Илья шёл за ним. Вопреки здравому смыслу, Шейн разблокировал дверь машины – потому что он слабый, слабый человек, отчаянно желающий объятий от своего парня. Но он не должен этого хотеть. — Ты не должен быть здесь. — Сдавленно выговорил Холландер. — Всё... От этого будет только хуже. — Ты открыл мне дверь. — Спокойно ответил Розанов. Он не касался Шейна. Он просто сел на пассажирское сиденье, глядя на него глазами, которые одновременно были слишком внимательными и слишком влюбленными. — Что тебе нужно? Шейну нужна машина времени, магия или ещё какой-нибудь сверхъестественный способ вернуться назад до того момента, когда он позволил этому слову сорваться с его губ. "Илюша" должно было существовать только между ними. Шейном и Ильёй. Но из-за своей неосмотрительности Шейн позволил существовать этому перед всеми. Илья должен разозлиться на него. Илья должен забыть его. Шейну нужно, чтобы... — Ты. — Выдохнул Холландер. Розанов притянул его к себе. Шептал на ухо нежные глупости, заверения и обещания, затмевающие оплошность Шейна. Он не заслуживал Илью.

***

— Прости меня, Илюша. Интернет взорвался. Люди анализировали каждое взаимодействие между Шейном и Ильёй за все прошедшие годы, скрупулёзно фиксируя всё, в чём можно было разглядеть хотя бы намёк на чувства. Были целые разборы, теории, подборки и доказательства, собранные настолько тщательно, что Шейн не видел ни единого способа защитить Илью. — Илюша, мне так жаль. Видео всплыли наружу. Старые, зернистые, почти неразборчивые, снятые на телефоны с выкрученным до максимума приближением или камеры видеонаблюдения без звука. Шейн запускает Илью в свою квартиру. Шейн покидает апартаменты Ильи. Шейн целует Илью в коттедже. Всё это было не так плохо само по себе, но всё вместе...это было катастрофой. — Я...я бы так хотел всё изменить, Илюша. Кошмар начался. "Монреаль" предельно ясно дал понять, что Холландер не вернётся. Синяки, оставленные на его теле товарищами по команде во время тренировок, и ненужные проверки, когда его слишком сильно прижимали к борту, дали понять их отношение к нему. Но, по крайней мере, с Ильёй всё было хорошо. Илья был в безопасности, пока. Потому что "Оттава" поддержала его. "Оттава" обеспечила ему визу. "Оттава" сделает всё, чтобы Илья остался. Шейн цеплялся за это, как за спасательный круг. — Илюша, мне... — Перестань извиняться. — Но это я во всём виноват! — Ты хотел показать мне свою любовь. Это не преступление.

***

Было странно идти на пресс-конференцию, зная, что Илья будет рядом с ним. Не как соперник или друг, а как парень. Никто из них ещё не дал официального заявления СМИ о том, что случалось. Но они знали. Все знали. И сейчас Холландер был вынужден быть смелым после всей жизни, когда привычка избегать проблем настолько укоренилась, что стала частью его личности. — Ты хорошо выглядишь. Мило. — Прошептал Илья ему на ухо, стоя рядом с ним. Это было словно обещание. Всё будет хорошо. Рука Розанова лежала на его пояснице. — Так же, как и ты. — Пробормотал Шейн. Потом, потому что это чувство бурлило у него в груди с того самого дня, как он понял, что, возможно, он тот самый, над кем все смеются в раздевалках, Шейн выпалил. — Мне страшно. — Я знаю. — Успокаивающее сказал Розанов. — Всё будет хорошо. Мы практиковались, помнишь? А теперь мы делаем, как и репетировали до этого. Представь, что это хоккей. Практика превратилась в рутину, рутина – в привычку, а привычка – в него самого. И возможно настало время Шейну попрактиковаться быть смелым. Он кивнул. — Да, как мы и репетировали. Кто-то крикнул, что они начинают через пять минут. Шейн собрался с духом. Рука Розанова соскользнула с его поясницы, ища его руку. Шейн обхватил её и сжал. Ради этого он мог быть смелым. — Я люблю тебя, Илюша. — Прошептал он. — Я тоже тебя люблю, Шейн. — Ответил ему Илья. Сделав глубокий вдох и мысленно досчитав до десяти, Шейн вышел к вспышкам камер. Это ощущалось как смелость.

***

— Привет. Это Шейн. Холландер. Но вы и так уже это знаете. Я...я гей. И я уже долгое время нахожусь в отношениях с Ильёй Розановым. Я люблю его. Эм...это всё, что я хотел сказать. Спасибо.