На самом дне притона

Осень кусает за открытые участки кожи. Щиколотки, шея, запястья. Сан не хотел быть здесь, ему это место чуждо, но он всё равно по какой-то причине стоит на балконе притона, который Уён называет своим домом. Минги болтает о каких-то теориях заговора, о том, что «Игра в кальмара» основана на реальных событиях. Он едва не задыхается от эмоций, когда рассказывает про «Братский приют» в Пусане, и Сан замечает, что сигарета в его пальцах тлеет совершенно зазря. Он забирает её, а Минги даже не обращает внимание. Ему будто только это и надо было, чтобы жестикулировать активнее. Сан делает затяжку. Ещё одну, а затем морщится и смотрит на сигарету. С виду обычная самокрутка, но привкус настолько говеный, что хочется язык пойти с мылом помыть. А чего ещё ожидать от них, нищих «опиушников»? Сану мерзко, но он всё равно прижимается губами к сигарете. По крайней мере, это табак, пусть и низкосортный, но зато не какая-то синтетическая и дурманящая дрянь. Ему стрёмно даже подумать о том, чтобы прикоснуться к чему-то подобному. Он в жизни не употреблял, даже легкой травки не курил, но судьба так распорядилась, что о дури знает многое. В теории, Сан мог бы забить огромный болт — и послать их всех, но физически это будет ощущаться, как будто он залез внутрь себя и вырвал почку. В целом — жить он потом сможет, если вовремя оказать помощь, но навсегда остается инвалидом. Минги он знает с детства. Всё ещё помнит, как они с Уёном приходили домой после школы, скидывали портфели в коридоре и бежали за компьютер. Когда эти двое свернули на кривую дорожку? Они были у него под носом всё гребаное детство. Но Сан здесь не ради него. Хотя ему искренне жаль Минги. Он ведь всегда смотрел на Уёна с восхищением, и он шел за ним, как самый верный пёс. Минги любил то, что любил Уён, встречался с девчонками, которых одобрял Уён. Это было делом времени, когда одноклассник втянется и в новый образ жизни. Уён подсел первым, Минги не мог вынести одиночества. Голова начинает покруживаться, и Сан думает, что херовой было идеей выпить лишь кофе с утра. Замотался. На работе был аврал, босс вел себя как ублюдок, мать снова позвонила, чтобы спросить: давно ли он видел Уёна. Хоть бы раз искренне поинтересовалась, а Сан-то как? Как он справляется со своей жизнью? Ничего ли страшного, что они оба — и отец, и мать, — махнули рукой на своего ребенка, перекладывая адские муки на Сана? Конечно, с хуя ли бы она спрашивала. Сан ведь не родной. А отцу — родной, но его звонки ничуть не лучше. Лучше бы их вообще не было. Лучше бы отец никогда не знакомился с матерью Уёна. Лучше бы они не заставляли незнакомых мальчишек называть друг друга братьями. Сан в притоне уже минут пятнадцать, но брат на него ни разу не посмотрел. Двери открыл Минги. Он в квартире Уёна и швейцар, и тот, кто за барыгами бегает, и тот, кто следит за относительным порядком. И он всё тарахтит, тарахтит, а Сан наблюдает через прикрытую балконную дверь, как Уён танцует. На губах улыбка — счастливее не бывает, — прижимает к себе какую-то девку — именно девку, потому что язык не повернется хоть кого-то в этом притоне назвать по-человечески. Сан в Зомбилэнде среди десятка живых трупов. Вероятно, завтра он получит от Минги сообщение: «Су Хо отъехал… пиздец» — и он в душе не будет ебать, кто такой Су Хо. Потому что он больше не хочет запоминать их имена или лица. Он больше не хочет ничего чувствовать. Потому что он не справился даже с тем, чтобы вытащить из этой гнили самого родного, пусть и не по крови, человека. И этому человеку плевать. Его тонкие пальцы со сбитыми костяшками вульгарно сжимают серую кожу той самой девки. Сжимают, оставляя синяки, оставляя царапины от отросших ногтей. Сану даже лупа не нужна, кожа у этих человеческих пробников такая тонкая и бесцветная, что любые изменения как назойливый яркий баннер на пиратском сайте. Фонк разъебывает уши, хотя играет не так уж громко. Язык Уёна скользит по тонкой полоске чужих губ, а затем пропадает где-то в районе её лица. Это настолько отвратительно — пьяные, обдолбаные поцелуи, — но Сан даже через тошнотворные позывы не может отвернуться. Минги говорит: — …и самое ебаное, они ж даже не все были бездомными. Некоторых, как в Северной Корее, просто без объяснения причины туда забирали. Прикинь! Одной девчонке десять лет было, и с ней такое творили… А Сан делает новую затяжку. В горле уже першит, как будто ложку навоза проглотил, но он всё равно смотрит, как худые пальцы стягивают с мраморных плеч одну бретельку выцветшего, застиранного топа и оголяют грудь. Сану плевать, он так часто видел все эти сцены здесь — животный, убогий секс, — что даже за миллиард вон не заставил бы свой член возбудиться. Но когда Уён припадает губами к темному аккуратному соску, Сан чувствует, что его странно мажет. И голос Минги, что и так звучал фоном, приобретает необъяснимую глухость. Будто они в разных концах тоннеля. От фонка остаются только басы, которые почему-то начинают стучать не за пределами балкона, а в ребрах Сана. Какого хуя? Не может быть, чтобы ему настолько было хуёво от голода. Вытягивая пальцы, Сан пытается разглядеть самокрутку. Точнее, тот крошечный пенёк, который от неё остался. Но за его спиной ночь, да и не большой он знаток самокруток. — Че ты мне сунул? — хмурится Сан, продолжая пялиться на свои пальцы. — А. Да херня. Слабенький косяк, не ссы, — отмахивается Минги. Сан оборачивается на него, и словно впервые видит. Не то, чтобы его накрыло, он просто поверить не может — насколько Минги потерял себя, чтобы забить хер на принципы Сана? Почему он не предупредил? Он же знал, насколько Сан ненавидит всё, что связано с наркотой. — Сука, какой же ты конченый, — Сан выплевывает эти слова Минги в лицо, а затем швыряет в него остатком шмали. — Пустоголовый еблан! Какого хера я вообще здесь делаю? Сан хватает воздух ртом, будто это поможет ему «протрезветь». Его колотит изнутри. Хочется схватить Минги за шиворот и опрокинуть с балкона, но вместо этого он лишь хватается за железные, холодные перила и клонит голову вниз. Что ему теперь делать? Он сплевывает вязкую слюну. Снова и снова, но, черт возьми, это не поможет. — Я… я… подожди, я воды принесу! — снова отзывается голос Минги эхом. — Не надо, блять, — рычит Сан, но балконная дверь уже скрипит. Он один. Ещё не хватало, чтобы Минги принес ему что-то, чего Сан не проконтролировал. Он и так старался лишний раз в захудалой квартирке Уёна ни к чему не прикасаться, ничего не пить и не есть. Как можно было так смело хапать что-то из рук Минги? С таким же успехом, можно было облизать ложку, в которой Уён себе дозу готовил. Надо валить, думает Сан. Пока не стало хуже, пока он вообще ещё соображает. Сердце подсказывает, что если он останется, случится что-то непоправимое. Уён — мстительная сука, Сан не удивится, если он воспользуется его состоянием и накажет за все те ночи, что тот «портил ему веселье». То есть вез до больницы, чтобы ему желудок промыли; вытаскивал из-под каких-то мужиков, которые долбили его почти в бессознательном состоянии; смывал порошок в унитаз за минуту до прибытия полиции, потому что соседи нажаловались. Года четыре Сан подчищал за Уёном, вытирал его сопли, смешанные с блевотой, и в итоге оказался с ним в одной лодке. Два пальца лезут глубоко в глотку, Сан чувствует, как болезненно сжимается его желудок, как раздражается язычок, но он сухой и пустой. Даже утренний кофе выссал, ему ничего не поможет. Он слышит собственные тошнотворные звуки, но на этом всё. — Пиздец, — кряхтит Сан, вытаскивая пальцы в тонких ниточках слюны. За его спиной снова слышится скрип и бормотания. Минги пришел не один. Перед носом появляется прозрачный бокал с отбитыми краями. Освещения из комнаты достаточно, чтобы заметить этот неровный блеск от стекла. Сан зачем-то принюхивается — и ему кажется, что вода воняет железом и чем-то канализационным. — Пошел нахуй, — Сан отталкивает от себя стакан так резко, что Минги не успевает его удержать. Звук битого стекла разрезает слух, добирается по каналам к самому мозгу, носки пропитываются влагой. Ледяной, потому что и без того холодную воду подхватывает порыв осеннего ветра. — Можно поаккуратнее? — фыркает знакомый сипловатый голос. — Новый стакан мне торчишь, у меня и так посуды нет. — Попробуй заработать на нее, а не сливать на свою грязь, — в том же тоне отвечает Сан, ещё раз сплевывает себе под ноги и, наконец, распрямляется. Голова до сих пор идет кругом. Может, из-за травы, может, из-за скрюченного положения, но это вообще не главное. Уён здесь. Впервые за три недели смотрит ему в глаза. Бледный, щеки впалые, под некогда выразительными лисьими, озорными глазами залегли темные мешки. Бомжеватый такой со своими отросшими грязными корнями и необъяснимым цветом на концах. Вроде в последний раз обесцвечивался, но сейчас это нечто серо-болотное, или Сану так кажется из-за недосточного освещения. Уён смотрит не в глаза, а в саму душу — и немой вопрос застывает между ними: «Ну и че ты опять приперся?» — Умничать будешь, когда я к тебе на порог заявлюсь. И стаканы бей тоже у себя дома. — Сан-и, ты как? — шелестит Минги. Глаза круглые, брови домиком. Как пёс, который наделал лужу, ей-богу. — Хуёво по твоей милости, — огрызается Сан, но знает, что это бесполезно. Что взять с Минги? Он же не нарочно пытался накурить. Просто не подумал, потому что уже нечем там думать. — Ой, я тебя умоляю, — кривится Уён и тянет к губам сигарету, которую Сан не заметил сразу, — это анаша, а не чарас, расслабишься немного. Тебе даже полезно. У Сана в глотке застревает столько неприятных и грубых слов, что он даже не знает, с чего начать. Слышит снова, как на фоне бормочет Минги свои извинения, как оправдывается, а затем и вовсе покидает холодный балкон. Они с Уёном один на один — смотрят друг другу в глаза, кажется, не моргая. Тяжело вздыхая, Сан заканчивает эту никому не нужную битву. Пробегается взглядом по худым плечам, видит, как на шее пляшут мурашки, как трясется от холода всё его тонкое тело, и борется с острым желанием — притянуть к себе. Закутать в свою куртку, поцеловать в макушку и прижаться щекой к щеке. У них уже бывало так, только Уён этого не помнит. Он был слишком обдолбан, чтобы помнить, как Сан успокаивал, как тупо и неумело напевал на ухо их любимые песни из детства. Как шептал: «Прошу тебя, только не уходи. Не сегодня, пожалуйста, побудь ещё здесь, со мной». — Ты когда-нибудь успокоишься? — наконец, заговаривает Уён, уставшим, притихшим голосом. Он сбрасывает окурок за спину Сана и обнимает себя руками. — Универ с отличием закончил, чтобы играть в «Тома и Джерри»? — Как будто тебя волнует моя жизнь. — Может, и волнует, — пожимает плечами Уён. — Потому что пока ты своей не начнешь жить, ты мне моей не дашь. Сан усмехается, и звучит он чуточку истеричнее, чем обычно. Тело и правда становится мягче, в нем находиться приятнее, не чувствуются зажимы, трапеции не ноют от напряжения. — Сколько? — Что «сколько»? — Ну, пожить ты собрался сколько? Ещё годик-два. Может, и того меньше… Сан облизывает сухие губы и отворачивается. Качает головой разочаровано, потому что это всегда было на поверхности. Он потеряет Уёна. Очень скоро, потому что ни одному наркоману — кроме тех, кто в завязке — ещё не удавалось бегать от смерти десятилетиями. Сан читал исследования, он готовился к тому, что не увидит Уёна в зрелом возрасте, если тот не остановится. Странно и непривычно, но Уён не спорит, не ругается и не сводит всё в шутку. Прохладные пальцы на щеке заставляют Сана обернуться резче, чем того бы хотелось. Он не ожидал. Уён никогда его не трогает. Он может только кидаться на него, когда совсем угашен. Это же касание непривычно нежное, от него вдруг мурашки пробегают до самых пяток и желудок совершает кувырок. Сан растерянно смотрит на Уёна, а Уён — сосредоточено. Он продолжает ютить одну ладонь на щеке, а второй рукой оттягивает нижние веки Сана, чтобы разглядеть зрачки. Разочарование бьет прямо под дых — его проверяют на степень дурмана. Всё заканчивается так быстро, и щека становится холоднее прежнего, а Уён снова обнимает себя за плечи и делает шаг назад. — Нормально всё будет, от этого не подсядешь, — выдыхает он свой вердикт вместе с легкой дымкой холодного воздуха. Сердце Сана начинает ныть. Он вдруг чувствует его сильнее обычного и больше не может бороться с этой тоской и хныканьем из глубины собственной души. — Ну что мне сделать, чтобы ты завязал, Уён, — не выдерживает Сан. Он звучит как гребаный слабак и выглядит ещё большим щенком, чем Минги, но ничего не может с собой поделать. Сука, как же он хочет, чтобы Уён жил. Чтобы научился улыбаться без дозы, чтобы подставлял свое лицо солнечным лучам, чтобы запрыгивал на его спину без предупреждения и хохотал так звонко, как в детстве. Он хочет Уёна теплого, медового, но не под «мёдом». Хочет видеть его имя на экране телефона и брать трубку с ворчливым: «Ты когда-нибудь научишься писать сообщения?», потому что раньше Уён был невозможно болтливым. Он звонил в любую неудобную минуту, чтобы спросить — что ему поесть, что надеть на тренировку, как там называлась эта песня из фильма. И он делал это не потому, что не умел принимать решения или ему гугл отрубили, а потому что хотелось живого общения. Ему хотелось слышать голос Сана. — Блять… — снова выдыхает Уён, только теперь добавляет закатанные глаза. Он тянется к ручке балконной двери, но Сан не хочет, чтобы он уходил. — Скажи мне! Скажи, чего тебе не хватает? Чего ты ищешь, Уён, я, блять, разобьюсь, но дам тебе это, слышишь? — рычит Сан, чувствуя, как тупые слезы начинают щекотать веки. Он чувствует слишком много. Ебаная трава. — Да что ты мне можешь дать? — едва не визжит Уён, натягивая отвратительную, издевательскую ухмылку. — У тебя нихуя нет. И не будет, пока ты, блять, не отъебешься от меня. Он вырывается и заходит в квартиру. Желанный теплый воздух целует щеки Сана. Пусть он спёртый, пусть в нем невероятное количество алкоголя и каких-то примесей, но — плевать. Сан следует за Уёном. Он видит цель, и ему совершенно не интересно, хочет ли тот продолжать разговор. Во всей фигуре перед взором — напряжение. Плечи, спина — Уён сгорбленный, его шаги тяжелые, он даже отталкивает от себя девку, которую так активно умасливал совсем недавно. Уён прет как танк. Дверь в спальню открывается настежь. Ещё не видно, но уже слышно, как истерично Уён орет, чтобы все выматывались из его комнаты, — и на пороге в грудь Сана влетает абсолютно голая девчонка. Взмокшая, волосы в полнейшем беспорядке, она матерится себе под нос, а затем оббегает Сана. За ней следом выскакивает парень, держа в руках целый ворох одежды, словно этих двоих, как в комедии, застали за изменой. Парень орет на Уёна также громко и экспрессивно, но слишком быстро встречается с ладонью Сана. И делать нихрена не нужно — он просто толкает незнакомца в лицо, тот ударяется об дверь, ойкает и стекает на пол. Не критично, Сан бы не выбил кому-то мозги вот так, но этого достаточно, чтобы угомонить истеричку. К слову об истеричках — Уён его не впускает. Он продолжает психовать, отталкивать, материть, но с ним Сан поступает также — накрывает лицо ладонью и толкает вперед. Этот прием Уёна с ног не сбивает, но обезоруживает. Грубо и несправедливо. Сану кажется, что он даже всхлипывает, потому что не готов был к тому, что брат поднимет на него руку. Тот, что пылинки сдувал, целовал в сбитые колени, чтобы быстрее зажило, взъерошивал волосы, чтобы похвалить за успехи в учебе и спорте. Сан всегда был бережный и нежный, но даже у самых выносливых порой заканчивается терпение. — Свали из моего дома, — возвращаясь в привычно агрессивное состояние, говорит Уён. — По-хорошему тебя прошу: уйди и не возвращайся больше, я не хочу тебя видеть. — А по-плохому? — болезненно ухмыляется Сан, прижимаясь затылком к закрытой двери. — Я уеду отсюда, Сан! — давится ядом Уён, глаза его пылают ненавистью. — Сменю квартиру, город, страну, если потребуется. Ты больше никогда меня не увидишь. Никогда, понял?! Сан сглатывает. Что-то давит на грудную клетку словно демон сонного паралича. Он снова чувствует, как безжалостно колотится его сердце, чувствует тремор в руках. Почему эта мысль даже хуже, чем то, что Уён может погибнуть? Словно кто-то хочет решить всё за него. Не дать попрощаться, не позволить попытаться ещё раз, его заставляют отступить раньше, чем начнутся непоправимые последствия. Хотя они уже на пороге… Только и ждут часа, когда Уён ошибется — лишний грамм, неверное движение, случайная игра с острыми предметами. — Я так и знал! — Уён вдруг начинает хохотать. Он издевается над Саном, нащупал то самое, что выбивает почву из-под ног. — Я знал, что ты такой же зависимый, как и я. Сука, я чувствовал, что что-то не так. — Че ты несешь? — сквозь зубы говорит Сан, впиваясь пальцами в деревянный рельеф на двери. Уён подходит ближе. Облизывается, как голодный шакал, стреляет глазами — прибивает Сана словно гвоздезабивным пистолетом. Он такой живой и разгоряченный, что Сан снова это чувствует — как желудок пляшет, как мурашки агрессивно царапают его бедра. Ему не чем дышать, рот вяжет, а Уён щурится и улыбается словно отобрал роль у Джокера. — Ты что, — выдыхает Уён горячий воздух, совсем рядом с лицом, — влюбился? Иначе я не пойму, зачем так бегать за мной. Зачем спасать. Даже наши родители забили хуй, — хихикает он. — Может, ты влюбился, извращенец? Сан чувствует острую пощечину, но это не уёновых рук дело. Так жалит правда. Омерзительная, непризнанная. Щеки загораются, пальцы сильнее вжимаются в кусок двери — и он ещё никогда в жизни не чувствовал себя более пристыженным. «Извращенец». Уён считает его извращенцем, но Сан не такой. Они, сука, не родные братья. Даже не единокровные. Они были чужими друг другу до тех пор, пока родители не организовали ебаную благотворительную программу по сведению детей в одну благополучную семью. Сан никогда не хотел себе брата, он мечтал о сестре. Но Уёна полюбил искренне и всем сердцем, как лучшего друга, как родного человека. И он не виноват, что эта любовь разрослась до катастрофических масштабов. Он не виноват, что в какой-то момент это убийственное и спасительное чувство заставило его быть настойчивее, чем были родители. Чем родная мать Уёна. Когда чужая рука уверенно ложится на его пах, остро сжимая член через джинсы, Сан теряет связь со вселенной. Его голова начинает кружиться интенсивнее, а сердце настукивает уже на целый инсульт. Но самое интересное впереди. Глаза Уёна — хитрые, безжалостные, — вдруг становятся такими круглыми. В них читается испуг, неуверенность. Он опускает голову, пялится туда, где ютится собственная рука, а затем отнимает ее так резко, будто прильнул к раскаленной печи. Немая сцена затягивается. Уён делает шаг назад, ещё один; он прижимает распущенную ладонь к груди, как беззащитного младенца, и хлопает глазами… Пиздец. Он не знал. До Сана не сразу доходит, что Уён не знал, как рубит с плеча правду. Наверняка хотел обидеть, оскорбить, заставить Сана психануть и уйти из-за этих глупостей, но не готов был столкнуться с правдой. Блеклые губы трясутся, глазки бегают, как сумасшедшие, словно словил бэд-трип. Выхода нет — Уён знает правду, и Сану вдруг становится так плевать. Он влюблен и возбужден, и это его убивает. Отталкиваясь от двери, Сан скидывает на пол куртку и медленно шагает к подоконнику. На нем стоит едва отпитая бутылка дешевого виски. Тошнота подкатывает ещё до того, как Сан касается стекла, потому что он хорошо помнит — им по шестнадцать, а так хотелось быть взрослыми и попробовать настоящий мужской напиток. Не получилось, не фартануло — Сан болел после этого «мужского», зато доступного пойла ещё несколько дней. А сейчас? А сейчас ему хочется влить в себя уже хоть что-нибудь, потому что хуже не будет. На фоне мелькает неприятная мысль о том, что к горлышку мог прикасаться чей-то спидозный рот, но он отпинывает эту мелкую мысль-паразитку и глотает так жадно, будто несколько дней сидел в клетке без воздуха и воды. Уён где-то за спиной ниже травы: не шевелится, не произносит ни звука. Горло шпарит ядерным спиртом с горьким привкусом антибиотиков, но это не пугает — таблетки здесь не подмешанные, виски такой по канону. Когда Сан, наконец, отрывается от горлышка, морщась и буквально проталкивая привкус языком в глотку, он уже знает, как быстро опьянеет. Он в принципе слабенький, когда речь заходит за алкоголь, а что с ним сделает бухло на голодный желудок с примесью травки? Можно начинать отсчет, как быстро его унесет. За дверью веселье, несмотря на мрачный, специфичный фонк, и это так контрастирует с молчанием и напряжением в спальне Уёна. Сан здесь впервые. Оглядывает темно-зеленые стены, жалкую, покосившуюся полуторку, облезлый шкаф для вещей, пару тумбочек, которые Уён по-любому притащил со свалки. Они слишком разные, чтобы идти комплектом. Больше в комнате ничего нет. Висит постер на двери, к которой Сан жался. Слишком уж банально, на нем голая девушка с большими и, вероятно, не настоящими сиськами, в черных трусиках и чулках. Поза её развратна — ноги расставлены, она будто приглашает прямо в свою вагину. Сану подобная вульгарность чужда, и он почему-то только сейчас осознает, что никогда не хотел женщин по-настоящему. Спал с ними, потому что это, вроде как, естественно, но не хотел никого настолько сильно, чтобы дрочить на чей-то образ или быть требовательным. — Зато вот это делает тебя настоящим мужиком, — ухмыляется Сан, тыкая пальцем в плакат. Он чувствует, как спирт растекается по всему телу, и оно становится горячим и ещё более уютным и мягким, чем после травки. — А у тебя вообще ещё стоит? От такого количества наркоты, я слышал, некоторые функции выходят из строя. Он смотрит на Уёна, улыбается с призрением, потому что теперь его очередь играть на нервах. Потому что он пьянеет с завидной скоростью и ему впервые хочется вывалить на Уёна всё, что копилось долгие годы. Они же сегодня раскопали правду, так почему бы не продолжить? Уён молчит, кусает и без того искусанные губы, и Сан кивает сам себе. Окей. Этого недостаточно, чтобы задеть за живое. — Хотя тупой вопрос, да? — смеется Сан, закашливаясь. — Блять, я… ты знаешь, я тут вспомнил, как ты пару раз трахался с мужиками. Стоял у тебя крепко. Значит, отлично всё работает. — Он снова обращается к плакату, тыкая пальцем. — А это тогда… ну, типа, для отвода глаз? — Я ник… — едва слышно начинает Уён, но голос пропадает. Он чешет сгибы локтей через кофту, тихонько прочищает горло и берет ещё одну попытку. — Я никогда не… не делал такого. — А? — тупо переспрашивает Сан, хмуря лоб. — Чего именно? С мужиками? Уён мечется взглядом по комнате, будто пытается вспомнить. Его губы распахиваются, и Сан готовится услышать дерзкий ответ, который нужно будет обязательно отбить, но вместо этого Уён просто кивает. — Ты мне врешь или себе? — снова ухмыляется Сан. — В подробностях могу описать, как тебя драли. Это ж, сука, у меня в памяти так отпечаталось, что порой хочется бензином башку облить и поджечь. Уён беззащитный. Уён впервые такой сломленный и неуверенный, и Сан получает от этого какое-то адское удовольствие. Неужели только он должен был жить с этим? С воспоминаниями? И если Уён задался целью швыряться в него громкими словами вроде «извращенец», Сан с легкостью уступит своему драгоценному братишке в этом статусе. Потому что Сан знает то, чего не знает об Уёне никто. Даже Минги, потому что он в большинстве случаев сам ловил лютый приход. Сан вытягивал Уёна из таких ситуаций, о которых стыдно признаться даже психологу. Да что там — закоренелому садисту-преступнику, поэтому не ему, черт возьми, обвинять Сана хоть в чем-то. Желание выпить снова накатывает. Он идет к подоконнику и делает пару глотков. Уже не так погано. Уже даже чуть-чуть приятно, потому что уверенность возрастает, потому что ему комфортно с самим собой. И ещё более приятно — здесь есть Уён. Сан разглядывает его, пусть щуплого, неопрятного, но всё равно его Уёна, и понимает, что он пиздец как хочет паршивца — и физически, и философски. Как только Уён делает шаг в сторону двери, он марает этот уют и комфорт словно грязным ботинком с налипшей после дождя глиной. Сану такое не нравится. Он стискивает челюсти и кулаки. — Ещё хоть шаг сделаешь, я от тебя живого места не оставлю, — звереет он, и голос настолько убедителен, что он даже сам верит, что в эту секунду сможет сделать Уёну больно. — Сан, пожалуйста, — нерешительно бормочет Уён, снова обнимая себя руками. — Ты меня пугаешь, я не хочу… давай поговорим позже. Сан клонит голову вбок, чувствует, как пульсируют скулы. Он сейчас вообще всё чувствует, каждую перемену в собственном теле и настроении. — Нет, Уён, — медленно качает он головой. — Ты не выйдешь отсюда, пока я… — Помогите! — вдруг визжит Уён, и снова бросается к двери. Но Сан быстрее. Сан даже убуханый и укуренный будет всегда быстрее и сильнее, потому что всё это мелочи по сравнению с тем, что ему пришлось пережить. Он срывался за Уёном в такие дали на своих двоих, сжигая икры, он столько раз вытаскивал его с того света. Если речь идет об этом мелком засранце — Сан всегда опередит. Уён врезается в стену плечом. Появляется крошечный зазор между комнатами, но слишком быстро исчезает. Ручка не поддается, потому что Сан уже сзади, нависает над Уёном и держит дверь одной рукой над его головой. Уён начинает хныкать. По-настоящему. Страх сковывает его, делает совсем слабым, и Сану жаль, но этой жалости слишком мало. Никто не придет на зов. Никто не спасет Уёна, потому что единственный, кто хочет его спасти — здесь. Прижимается грудью к сгорбленной спине, дышит в затылок. У Сана сбивается пульс, путаются мысли, потому что он чувствует Уёна рядом. Он обнимает его поперек груди свободной рукой, чуть сильнее, чем нужно, а затем разворачивает вместе с собой и отпускает. Сейчас самое главное — убрать его подальше от выхода, перекрыть доступ, чтобы даже не пытался сопротивляться или убежать. Уён тут же липнет к дальней стене, и это хорошо. Есть время, чтобы разобраться с дверью. Сан поворачивает внутренний замок, но этого недостаточно. Он отходит на пару шагов, а затем задирает ногу и сбивает ручку к чертовой матери. Вот и всё. Они заперты — крутить и вертеть больше нечего, потому что Сан сталкивался с такой конструкцией на работе. Чтобы выйти, им придется помучиться, поддеть механизм чем-то острым и тонким, а затем провернуть замок. — Боже мой, ты ебанулся, — голос Уёна дрожит сквозь слезы, он запускает руки в волосы и скатывается на пол по стене. — Наверное, — почти соглашается Сан; грудь двигается амплитудно, он дышит через нос, пытаясь успокоиться. — Ты меня таким сделал. — Я? — кричит Уён. — Я тебя таким сделал? Это твой выбор! Всё это! Твоя беготня за мной, твоя… вот это всё твое… непонятное. Это ты себя довел, а не я! Сан молчит. Думает. Ему нужно ещё немного виски, чтобы голова заработала. Возможно, он сделает только хуже и совсем перестанет соображать, но какая к черту разница? Он понятия не имеет, зачем всё это устроил, он не знает, как заставить Уёна соскочить, но искренне верит, что поймет. Сегодня он обязан это понять, или никто уже и никогда не выйдет из этой комнаты. Такая идея тоже кажется заманчивой, когда он опускает горлышко бутылки и видит кровавые царапины на своем предплечье. Вот она — их настоящая, больная связь. Уён продолжает жаться к стене. Он поднялся на ноги, выглядит более немощным, чем когда-либо, но… Сан помнит, что где-то там, за всем этим болезным видом — бесконечно красивый, выжигающий сердце своим светом, человек. Сану больше не на что отвлекаться. Разве что Уён решит вывалиться в окно, но зачем ему такая глупая смерть? Он же вроде как жить свою «потрясающую жизнь» хотел минут пятнадцать назад. Сан шагает к нему медленно, Уён загнанной мышью озирается по сторонам — ищет путь к отступлению, но его попросту нет. — Сан, — шепчет он, снова опускаясь на пол и обхватывая колени. Смотрит жалобно, совершенно детскими, невинными глазами. — Сан, я чист сегодня. Не делай мне больно. Пожалуйста. Я всё почувствую и запомню. Пожалуйста! — Я не хочу делать тебе больно, — мрачнеет Сан и подходит совсем близко. Нависает словно хозяин над питомцем. Он протягивает Уёну руку. — Вставай. — Ты угрожал мне… — Если ты будешь вести себя как идиот, но ты же не будешь? — кивает Сан и всё ещё подает руку. — Хватит трястись, я с самого начала хотел просто поговорить. Уён не доверяет. Это очевидно. Он думает слишком долго и подает руку только из-за страха, что эта же рука причинит ему вред, если он не подчинится. Сан это понимает, но всё равно делает вид, что не замечает. Они, наконец, почти одного роста, но такие разные — Сан в разы больше и мощнее. Глупый Уён не понимает совершенно ничего. Он бы стал домом для него. Настоящим. Он бы сделал всё что угодно, заработал бы, сколько нужно, защитил бы, окружил заботой, теплом, лаской. Чего всё-таки Уёну не хватает? Почему наркота? Он был не счастлив? Сан бы смог сделать его счастливым. Он не чувствовал себя любимым? Сан бы долюбил его за всех — за семью, за друзей, за тех, кто когда-то отказал или бросил. Сан старается двигаться плавно, нежно, лишь бы не спугнуть. Он касается впалой щеки большим пальцем, проводит линию по контуру, обводит подбородок, легонько касается губ. Прошлое сдавливает Сану горло. Оно было таким прекрасным. Уён был прекрасным — кожа была бархатной, карамельной, на ней был единственный маленький шрам, который не делал его менее симпатичным. Губы Уёна были наливными, пухлыми. — Не двигайся, — шепчет Сан, когда переводит взгляд на аккуратную родинку под глазом. Она всё ещё здесь. Маленькая метка, которой Уён так гордился. Особенный, такой больше ни у кого не было. Сану всегда хотелось прикоснуться к ней. Теперь он касается. Сначала шершавым пальцем, осторожно, чтобы не ранить нежную кожу. — Закрой глаза. На несколько секунд. Не бойся. — Сан… — сглатывает Уён. — Не бойся. Я не обижу тебя. Уён снова не торопится подчиняться. Он бегает взглядом по лицу Сана, что-то пытается выцепить, и Сан ждет. Он терпелив, у него ещё есть время. Когда Уён, наконец, прикрывает веки, а ресницы обнимают друг друга, становясь гуще, Сан и сам нервно сглатывает. Ему так не терпится это сделать — прижаться сухими губами к родинке, почувствовать кожу. И он целует. Всё ещё аккуратно придерживает Уёна за подбородок и касается. Он дарит сразу несколько поцелуев в одно и то же местечко, а затем прикрывает глаза, замирая в этом мгновении. До тех пор, пока не чувствует влагу на своих губах. Он соленая и теплая. Сан не спешит отрываться, он ведет носом по чужому лбу, вдыхает запах не свежей кожи, какой-то странный, лекарственный, немного сладковатый. И ему так больно от осознания, что Уён, вероятно, уже никогда не будет пахнуть жизнью. Ему так мало лет, он должен пахнуть чем-то мускусным, может, каким-то своим, особенным маслянистым запахом. Но он пахнет так, словно жнец уже за его спиной. Словно он прижимается также интимно и близко, как это делает Сан, и они делят его между собой. Не могут определиться, кому Уён принадлежит по праву. Сан знает правду, но он не готов с ней смириться. — Ты уйдешь от меня совсем скоро, — шепчет он, отрываясь от кожи. Он сжимает челюсти, чтобы не заплакать с Уёном в унисон. Разглядывает его перепуганные глаза, бледные губы. Он касается кончика носа и борется с новой волной желания — поцеловать. Сан хочет коснуться каждого миллиметра. — Что… что ты имеешь в виду? — Ты знаешь, — продолжает шептать Сан. Он гладит его по голове. — Я вот только сейчас понял… Ты на самом деле не хочешь жить. Просто боишься сделать что-то своими руками, поэтому убиваешь себя медленно. А в процессе пытаешься отхватить удовольствия напоследок, которого так не хватало. Верно? — Нет, — отвечает Уён и хмурится. — Не хочу я умирать. — Хочешь, — тепло улыбается Сан, будто желает ему что-то приятное. — Просто ты трус. И раз уж ты всё равно уйдешь, какая разница, да? Сан возвращает палец к губам Уёна, снова проводит по ним, легонько, невесомо. И от этого облизывается сам. Для Уёна всё это — короткий миг, а для Сана — если не произойдет нелепой или внезапной смерти, — будет целая жизнь. Он хочет запомнить Уёна навсегда. Хочет оставить себе его вкус, цвет и запах — пусть они уже и не такие натуральные, природные. — Сделай для меня хоть что-то хорошее, — Сан наклоняется ниже, цепляет чужие губы кончиком своего носа. — Сан… — слабо говорит Уён, жмурясь. — Сан, я твой брат. Пожалуйста. Я люблю тебя как брата. Не… не порть. Пожалуйста, умоляю, завтра ты… ты протрезвеешь и ты будешь жалеть об этом. Сан не сдерживает смешок, и Уён снова распахивает веки. — Я мечтал об этом много лет, брат, — с нажимом говорит Сан и снова ухмыляется. Как же это глупо. Какой Уён глупый. — До сих пор помню, как ревновал, когда ты подружился с Минги. Тебе же нужен был друг, а не брат. Да? Тебе нужен был кто-то более легкий на подъем. — Сан снова припадает к его коже, ведет кончиком носа по линиям, игриво стукается о кончик носа Уёна. — Я помню, когда впервые ощутил это — ебейшее желание поцеловать тебя. Мы ещё в школе учились. Ты поперся на тупые танцы. Белая футболка, черно-белый бомбер, галстук небрежно затянут. На тебе была целая гора украшений. Помнишь? Ты раньше их так любил. Все кольца собрал, что были, и браслеты черные, и сережки разные в уши. Бля… — воспоминания утягивают, Сан закидывает голову и смеется, — ты был таким красивым, а я весь извелся. Знал, что тебе одноклассница нравится, что ты ради неё так вырядился, мне Минги всё растрепал. А когда ты вернулся, раньше положенного, весь такой грустный и разочарованный… Я… я знаю, что не должен был, но я вздохнул с облегчением. Вот тогда я и понял всё. Понял, как сильно хочу поцеловать тебя и показать, что есть кто-то ещё, кто оценил твои старания. Кто считает тебя интересным и красивым без побрякушек. Уён отворачивается. Будто ему противно всё это слышать. И Сан снова чувствует, как грудь заполняет злость. Он цепляет Уёна за подбородок, сильнее обычного, и поворачивает к себе. — Я был у тебя всё время под боком, но тебе всегда хотелось чего-то ещё. Тебе было мало… — Сан… мне больно, Сан, — бормочет он, хватаясь прохладными пальцами за пальцы Сана. — Твоя боль пройдет, как только я отпущу. А моя? А что делать с моей, Уён? — на секунду он отнимает руку от подбородка, но лишь для того, чтобы сбросить с себя пальцы. Он снова цепляет его, но теперь за щеки и не дает уйти, не дает больше отвернуться, как от отработанного, неприглядного материала. — Меньшее, что ты можешь сделать, — это оставить мне хорошее воспоминание. И Сан целует его. Впервые целует — и дрожь пробегает по всему пьяному телу. Это уже невозможно остановить, то наваждение, которое селится в сердце и голове. Он целует Уёна нагло, с нажимом, вжимает своей грудью в темно-зеленую стену, будто пытается отпечатать их силуэт. И единственное разочарование в этом всём — Уён не целует в ответ. Его челюсти сжаты, губы напряжены, он выдергивается и кряхтит от боли, но Сану плевать. — Почему, а? — бормочет он сквозь поцелуй. — Почему ты им позволяешь, а мне — нет. Почему незнакомцам можно трахать тебя, а я не заслуживаю даже ебаного поцелуя. — Оста-новись, Сан, — тараторит Уён. Слова сбивчивые, смятые под поцелуями. — Ос… Сан… Сан, ну прош… шу тебя! Терпение Сана на исходе. Он не хочет делать Уёну больно, но вынужден. Время подошло к моменту, когда диктует не он, а алкоголь. И алкоголь толкает его на немыслимое, лишь бы получить желаемое. — Я хочу твой поцелуй, — шипит Сан, хлопая ладонью по стене рядом с лицом Уёна. Тот жмурится, сжимается. — Поцелуй меня один раз, по-настоящему, и я не буду просить большего. Дай мне то, чего я хочу, и я уйду. — Ты… ты обещаешь? — глаза снова наполняются слезами. Это уже начинает выводить из себя. Будто Сан какой-то насильник и маньяк. Будто Уён невинный мальчик, которого лапает чужой грозный дядя. Абсурд, идиотизм. Сан начинает загораться ещё сильнее, и он думает, что, может, поцелуя теперь слишком мало, чтобы Уён смог загладить вину. — Обещаю, что не сделаю тебе больно. — Я… не могу, Сан, не могу, не могу! Не могу! — капризничает он, и это неверный путь. Сан слетает с катушек окончательно. Он хватает Уёна за горло и прижимает к стене. Вторая рука цепляется за пояс его джинсов и пытается нащупать ремень. К счастью, его нет. — Сан! Хорошо, хорошо! Сан! Сан-и! Я сделаю! Сделаю! Прости! На мгновение он останавливается. Не верит. Думает, что как только отпустит — тот бросится в бега или начнет забалтывать. Но Сан знает, чего хочет. Черт возьми, он думает, что правда способен на убийство. И всё же давление с шеи спадает. Он заставляет взять себя в руки, дышит снова через нос, успокаивает ярость в груди. Он дает им двоим минутку — подышать, прийти в себя, настроиться. И когда он снова приближается к Уёну — без агрессии, принуждения, — всего лишь запуская пальцы в волосы, тот лижет собственные губы и сам делает шаг в пропасть. Уён целует его. Первым целует. Сначала ласково, затем более напористо, он покорно кладет ладони на грудь Сана и отдается поцелую. Это слишком горячо, слишком хорошо. Эрекция, которая за последние минуты угасла, снова дает о себе знать. И это настоящая проблема, потому что Сан не может остановиться. Он обещал уйти, но… нет. Этого не произойдет. Руки забираются под кофту, ласкают спину, оббегают выпирающий позвоночник. Пальцы тянутся наверх, нащупывают соски, и Сан не способен удержать стон. Он не думал, что прикосновения к желанному телу окажутся такими тягучими, сладкими и необходимыми. Уён ласкает его рот своим языком умело, роскошно, как будто пытается выслужиться и заработать побольше очков, но Сану плевать. Главное, что Уён, из которого планомерно исчезает жизнь, оказывается очень горячим, возбуждающим, приятным на ощупь. — Сан, — задыхается Уён, когда чужие губы тянутся к его шее, — Сан, ты… ты обещал. Слышишь? Ты обещал! — Я хочу тебя всего, — шепчет Сан, лижет солоноватую кожу, ощущает мурашки и стонет громче. Он с ума сходит, поверить не может, что всё это происходит в реальности. — Я хочу тебя так, как никто тебя не хотел. И никто… слышишь? Никто никогда не захочет. — Ебаный в рот… ты… ты обманул меня, — то ли хнычет, то ли стонет Уён, но его когтистые пальцы, впиваются в трапеции слишком больно для того, кто получает удовольствие. — Сан, нет! Так нельзя. Нам нельзя! Неохотно, но Сан отрывается от притягательной шеи. Он киснет, снова ощущает прилив раздражения. Искренне не понимает, почему Уён такой настырный. Он целовался честно, с такой отдачей, он стонал и покрывался мурашками. Что ему, черт возьми, ещё нужно? — Нам нельзя? — удивленно произносит Сан. Он ведет языком по своим губам в круговую, тянется кончиком туда, где ещё осталось немного соли от чужой кожи. — Почему? Кто сказал? Можно всё, чего тебе только хочется. Я здесь, с тобой. Я не оставлю тебя, когда получу желаемое. Или тебе больше нравится, когда трахают незнакомцы. Грубо и жестко. Имеют сразу и в задницу, и в рот. Это тебе больше нравится, да, Уён? Сан снова прижимает его к поверхности со всей силы. Прижимает так, что Уён от неожиданности головой бьется о стену и кривится от боли. — Пожалуйста, хватит… — Уён снова плачет. — Перестань говорить всё это. Я… я не делал такого. Ты… зачем ты врешь! — Да что ты, — ухмыляется Сан, — хорошо, в следующий раз, вместо того, чтобы тебя спасать, я приду снимать видеодоказательство. И денег подзаработаем, а? Что скажешь? Давай выложим в сеть. Ты сможешь купить сто-о-о-олько наркоты, а? Зверь в груди Сана порывается наружу. Последняя дверь слетает с петель. Он ослабляет хватку, даже отходит на шаг назад, чтобы дать Уёну пространство, но это всё недолговечно. Вероятно, Уён опомниться не успевает, когда его бренное тело влетает в старенькую кровать. Он охает от того, как неприятно приземлился, и снова головой, но теперь об деревянное основание. Нет больше мальчика из грез. Есть добыча. Есть тело, которое позволяет другим, но отказывает Сану. Неужели он хуже? Неужели его член не может быть так хорош и привлекателен? Сан слышал обратное. Не от парней, от девушек, но дело ведь не в этом. — Не делай того, о чем пожалеешь, Сан, — снова пытается предупредить Уён, роняя прозрачные слезные грозди на кофту. Он жмет к себе колени, пытается разжалобить этим невинным взглядом, но слишком поздно. — Где презервативы? — сухо интересуется Сан, хватаясь за кожаный ремень на джинсах. Уён снова орет, снова плачет, умоляет и взывает к здравому смыслу, но это было нужно делать куда раньше. Нельзя было игнорировать его присутствие. Нельзя было оставлять Сана наедине с Минги. Нельзя было позволять травке оказаться в его руках. Нельзя было злить, изводить, надсмехаться. Сан не заслуживал ничего из этого за то, какую отчаянную борьбу вел все эти годы. Он не заслуживал. Теперь ему плевать, чем всё это кончется. Он любил Уёна и готов был целый мир бросить к его ногам, но оказался противен и не нужен. Уён сопротивляется, когда Сан пытается подмять его под себя. Дергается, пинается, и всё же стянуть с него джинсы у Сана выходит. Уён беззащитен. Футболка перекрутилась, боксеры сидят также криво, они ему даже не по размеру — болтаются на тазовых костях, ездят туда-сюда, при каждом резком движении, но Сан кое-что замечает. Когда он, наконец, садится сверху и прижимает ноги Уёна друг к другу, ему слишком очевидно, что тот тоже возбужден. По венам разносится адреналин, и он не понимает единственного — к чему этот цирк с воплями? — Блять, ты хочешь этого также сильно, как и я, — шипит Сан, по-хозяйски проводя ладонью вдоль чужой эрекции через белье. — Это не! Нет, я не виноват, — рычит Уён, — ты, сука, знаешь, как это работает порой. Без твоего желания! Сука, как у животного. Как у тебя! — Я тебя всегда желаю, — говорит Сан и снова наклоняется для поцелуя. — Ну же. Это неизбежно, хватит строить из себя не пойми что, проведи со мной ночь. — Ты больной, — фыркает Уён, обреченно откидываясь на подушку. — Больной извращенец. Сан стягивает с него боксеры одним рывком, чтобы меньше болтал. И, наконец, он видит его. Крупного, венистого, легонько подрагивающего на собственном животе. Уён более чем готов к Сану, даже если говорит об обратном. Сан дергает молнию на собственных джинсах и — сюрприз, сюрприз, — он без белья. Сегодня так вышло. Он не планировал ничего подобного. Член горячий, влажный, прямо-таки падает к нему в руку, словно с обрыва, и уже жаждет оказаться в заботе и ласке. — Уён, где презервативы? — снова переспрашивает Сан, легонько поглаживая свой член. — Я могу и без этого, но тогда кончу внутрь. Ты хочешь этого? Я не дам тебе сходить помыться. — Пиздец, — шмыгает Уён и болезненно зажмуривается, — пиздец, я просто не верю, что это ты. Как будто в тебя бес вселился. Неужели ты всегда был таким пизданутым на голову? — Сан не отвечает. Он уже готов принять любые оскорбления и мерзости. Он хочет Уёна, и он в шаге от того, чтобы получить его. Уён трясет головой, будто сам не осознает, что говорит. — В тумбочке. Смазка там же. Сан тянется к тумбочке и видит целый рулон дешевых резинок. Хоть что-то в доме Уёна может быть не таким дешевым? Кроме наркоты, конечно. Хер бы там Уён пожалел на такое денег. — Без смазки обойдемся, — фыркает Сан, разрывая зубами пакетик с презервативом и раскатывая его на своем возбуждении.  Уён снова шугается. Снова пытается вырваться, глаза полны ужаса. — Успокойся, я пошутил. Наконец, он освобождает ноги Уёна, но только ради того, чтобы оказаться между ними. Горячий, сука, какой же он горячий, его мальчик, его мечта, его брат. Сан ухмыляется собственным мыслям, потому что «брат» снова звучит очень глупо. У Сана нет никаких братских чувств, и никогда не было. И в интересах Уёна поскорее выбить эту дурь из головы, что здесь хоть что-то может быть омерзительно и вообще противозаконно. Сан ведет ладонью вдоль худощавого торса через впалый животик, через торчащие ребра к маленьким и набухшим соскам. Он не спешит, пока только пристраивается, трется членом о голую кожу, слегка наваливается и сладко вздыхает. Влага от члена слипается с телом Уёна, цокает и чавкает, от этого в глазах темнеет. Он и не думал, что захочет кончить лишь от подобного прикосновения, но он способен на это. И всё же держится, ласкает Уёна руками, подтягивает к себе за бедра, подглаживает чужой член и чувствует, как слюна скапливается во рту. Это тело неказистое, слишком худое, болезненное, но это его тело. В груди что-то щелкает, когда он доходит до плеч, вынуждает Уёна снять кофту и вытянуть руки. Сану смерть как хочется отвернуться, не замечать, но он скулит изнутри и касается пальцами сгибов локтей. Там, где залегла космическая темнота, фиолетовые соцветия от уколов, мелкие шрамы от острых игл, от разрыва кожи. Это выглядит ужасно — болячки, покрытые коркой, местами содранные, с подтеками уже запекшейся крови. И Сан всё равно касается их, а Уён дергается, как током ударенный. От боли или, наоборот, такой необходимой нежности — кто знает. Сан не хочет спрашивать. Главное, что Уён позволяет. — Скажи что-нибудь. Тебе должно быть мерзко даже прикасаться ко мне, — хрипло выдает Уён и тут же отводит взгляд, как только Сан смотрит в ответ. — Это не мерзко… — шепчет он и укладывает свое тело поверх Уёна. Он касается губами скулы, целует шею, ключицу, а затем тянется рукой к своему члену, приставляя головку ко входу. — Ты не мерзкий. Ты желанный. — Значит, ты точно псих. С таким как я даже бездомный в койку не ляжет, а ты… ам-м-м, — Уён вздергивает подбородок и прикусывает губу. Сан входит медленно, но неожиданно. — Сан… смазка. Пожалуйста. — Извини, — шепчет Сан, укладывая голову на мраморную грудь и прикрывая глаза. — Один разочек только, не могу удержаться. И он двигается дальше. Чувствует, как Уён сжимается вокруг него, как впивается пальцами в плечи, как чертовски тяжело толкается член и даже, изляпаный каким-то вонючим дешевым жиром, презерватив не спасает. Он слышит, с каким надломом дышит Уён, шипит сквозь зубы, но ничего не может поделать от желания, поскорее оказаться внутри. По щекам Уёна снова текут слезы, когда Сан, наконец, входит до конца и смотрит на него. Нет больше истерики, нет паники или страха. Уёном правит пустота и смирение. И слезы текут, вероятно, от физической боли и моральной усталости. Естественная реакция, с которой он не борется. Лежит, как полумертвый и смотрит в потолок. Сан обреченно вздыхает. Ему тепло и ужасно приятно от того, что он внутри, но видеть пустоту в глазах невыносимо. Гнев лучше, но в Уёне этого, кажется, совсем не осталось. Сан целует его щеки и втягивает соленые капли. Он тянется к тумбочке и достает смазку. Опять самую дешевую, жирную и странно пахнущую. Если учесть, в каком состоянии обычно Уён трахается, ничего удивительного. Он ни запахов, ни цветов не различает. Если бы они были дома у Сана… если бы только он мог сделать всё правильно. Он бы приготовил для Уёна горячую ванну, обмыл и обтер самым мягким полотенцем. Он бы обработал все раны, уложил на чистую кровать со свежими простынями и взял бы аккуратно, нежно, растягивая как следует. Но это чертова мечта. У них уже никогда подобного не будет, Сан воспринимает этот миг как первое и последнее взаимодействие, потому что он уйдет. Он оставит Уёна в памяти таким, запомнит, как лучшую ночь в своей жизни (хотя это буквально самая худшая). Но Сан с Уёном. Он впервые трахает того, кого любит всем сердцем. Выходит он также болезненно для Уёна, как и входил. Тот шикает, накрывает глаза предплечьем и дышит сквозь зубы. Сан старается. Он и так делает всё возможное, чтобы не сорваться. Из головы никак не идут все эти мерзкие сцены, где в Уёна вбиваются чужие члены, и он не стонет, а орет от возбуждения. Думал ли он тогда о смазке? Просил ли помягче, понежнее? Вряд ли. — Сан… — сглатывает Уён, когда тот снова входит. — Кажется, началось… отходос. Вот и приплыли. Если Уён не получит свою дозу в течение минут тридцати, его начнет ужасно ломать. Он начнет сходить с ума, лезть на стены и превратится в демоническую тварь. Он сказал, что чист, значит зачем-то не принимал со вчерашней ночи и перебивался, по ходу дела, травой. Но это не одно и то же, это не спасение, а использованный, не клеящийся пластырь. Сан стягивает с себя футболку, швыряет на пол и тянется к чужим губам, одновременно заполняя Уёна до конца. — Сан, — дрожащим голосом зовет он, и Сан понимает, что эта тревога больше не касается их связи. Он боится почувствовать нечто более ужасное, чем секс с «братом». — Чувствуй меня внутри, — шепчет Сан. — Я с тобой. Отвлекайся, фокусируйся, это тоже удовольствие, более реальное, Уён. Зацепись за него. Уён думает. Сан ждет, и когда тот быстро кивает, он накрывает его губы поцелуем. Жадным, страстным, сумасшедшим. Уён цепляется за его шею и целует в ответ. Сан двигается сначала медленно, но затем набирает обороты. Тянется рукой к члену Уёна, ласкает, поглаживает, зажимает в кулаке головку и дрочит быстро, а затем снова выпускает. И Уён стонет. Глубоко, отчаянно и так красиво. Он отрывается от поцелуя, хватает воздух ртом и закрывает глаза. Насаживается сам, дергается хаотично, не понимая, чего хочет — трения внутри или на собственном члене. Это как нервный срыв, и Сан улыбается, видя Уёна таким. Нетерпеливым, получающим настоящий, естественный кайф, а не то, к чему он так привык. Он сказал, что запомнит это. Его голова практически ясная, и Сан завидует самому себе, потому что — Уён стонет, выгибается и посылает к черту принципы уже по собственному желанию. Оно не продиктовано веществами. — Ты так хорош, Уён, — шепчет Сан на ухо, — я в тебе, но всё равно хочу тебя слишком сильно… — Подожди, — рвано отвечает Уён, легонько хлопая Сана по груди. — Минутку. Дай мне… сменить. Сан понимает, что его не выгоняют. Уён хочет лечь как-то иначе, и такому противиться он не будет. Только вот Уён не собирается, как оказывается, лежать. Он даже член не позволяет вытащить, только сильнее цепляется за ноги и толкает в грудь. Сан сидит на собственных пятках — Уён тянется за ним. — Хочешь сверху? — бормочет Сан. И Уён отвечает пронзительным и протяжным «да». Теперь он контролирует эту связь. Теперь он сидит на чужих коленях и прыгает как болванчик. Сан чувствует, как неприятно елозит резинка по тонкой коже члена, но терпит. Уён постоянно меняет темп, потому что сил у него не так много: сначала скачет на члене, затем замирает и двигается волнообразно, прижимаясь к груди Сана и пытаясь отдышаться. В какой-то момент терпеть становится невозможно, и они тормозят. Нужен новый презерватив и больше смазки. Уён ворчит, что Сан переводит резинки, Сан фыркает в ответ, что за такие он бы вообще ни копейки не заплатил. И когда он снова входит, принимая медленные и томительные покачивания Уёна на своих бедрах, он говорит исключительную глупость. Сан обещает, что в следующий раз они будут использовать то, что купит он. И после этого оба замолкают. Они продолжают трахаться, но ни один не произносит ни звука. Сан ковыряется в своих воспаленных мозгах, пытается сменить тему, поймать волну, но ничего не выходит. Остается одно: снова повалить Уёна на кровать и вырвать из него стоны. Так он и поступает. Слипшиеся светло-грязные пряди разлетаются по подобию подушки — продавленному, смятому куску поролона. Кровать под ними кряхтит ещё ярче, чем они, стонущие в унисон, но до этого Сан хотя бы не обращал внимания. Он смотрит на Уёна, Уён на него — и в этот момент мир сужается до темных кошачьих глаз. Сан кончает с медвежьим ревом, остервенело вбиваясь в Уёна, словно пытаясь оставить там наскальную живопись. Он не хочет выходить. Ему так тепло, и стенки Уёна придушивают так сладко, что он по-настоящему выдыхается. Впервые за весь этот невыносимо долгий день Сан чувствует, как усталость ложится на него тонкой шалью и заставляет усесться в кресло. Уён не кончает. Как бы Сан ни старался, где бы ни целовал, это бесполезно; оба понимают — слишком поздно. В теле Уёна поднимается огромная, смертельная песчаная буря — и им обоим лучше найти укрытие, найти защиту, а не заниматься спасением того, что нельзя спасти. Сан падает рядом с Уёном на скромной, ветхой полуторке и прикрывает глаза. Он не думал, что заснет, но, по всей видимости, так и произошло. Сан вынужден слишком неохотно разлепить веки, потому что на фоне творится какое-то безумие. Уён одет, слоняется по комнате, грохочет шкафчиками, плакат на двери разорван пополам. Он плюхается на задницу рядом с дверью и начинает ковырять замок, который Сан благополучно сломал. За окном всё ещё темнота, но музыка из квартиры доносится уже не так громко и голоса стихли. Сан разглядывает себя, разглядывает комнату, пытается понять, что происходит, вспомнить, что он натворил, и всё это наваливается на него огромным снежным комом. Господи, блять, помилуй. — Эй, — хрипит Сан, подтягиваясь на локтях к изголовью. Он трет глаза, видит, что Уён накрыл его простыней. — Сан! — Уён вдруг подпрыгивает, оборачивается. На его лице широкая улыбка, будто он искренне рад чужому пробуждению. — Сан-и! Там… там, дверь заклинило. Ты помнишь? Я… я в туалет хочу! Пусти меня, ну пожа-а-а-алуйста! Сан хлопает глазами. Ничего не понимает, пытается сложить последнее, что он помнит, пытается прийти в себя, но видит лишь очевидные признаки того, что Уён за всё это время перешел в какую-то маниакальную стадию. Он снова оглядывает комнату — весь этот беспорядок, ворох одежды, выдвинутые полки и понимает, зачем Уён хочет выйти. — Доза нужна? — хрипло произносит Сан. — Ну Сан-и, — светится Уён. Он как блоха прыгает на кровать и карабкается по его ногам. Взгляд бешеный, хитрый, руки умелые. Он быстро разбирается — что к чему. Гладит голые бедра Сана под тонким покрывалом, прижимается щекой там, где покорно отдыхает его член, и кротко целует его через хлопок. — Привет, малыш. У Сана душа в пятки уходит. Уён ластится к нему, сжимает бедра, хватается зубами за край простыни и стягивает к низу. Сан абсолютно голый, а Уён ебанутый, раз подумал, что такое может прокатить. — Прекрати, блять, — Сан отталкивает его от себя, перекатывается по кровати и поднимается на ноги. От того, как резко он встал — уставший, пьяный, не выспавшийся — голова идет кругом, и он оседает на постель. Хватается за голову, упирается локтями в колени, а Уён только этого и ждет — момента слабости. — Тебе же понравилось со мной? — шепчет змей искуситель и подползает ближе. Он обнимает широкую спину, оставляет поцелуи вдоль позвоночника. Желудок Сана скручивает от приступа тошноты. Ему так приятны и необходимы эти касания, но они не настоящие. Уён сейчас на что угодно пойдет, лишь бы Сан дал ему ключ к удовольствию. И это вообще не про секс. — Сан-и, давай услуга за услугу, м? Хочешь, мы ещё раз? Правда… блин, правда я не обещаю, что у меня встанет, я… — Уён нервно хихикает, как маленькая гиена, — я немножко устал, но… это не значит, что я не хочу. Очень хочу! А. Или… давай я… я могу, ой, нет, хочу, я хочу тебе отсосать. Я сделаю хорошо, я… Сан больше не может слушать это дерьмо. Ему снова приходится оттолкнуть Уёна, отказаться от его ласковых рук, от нежного шепота, который несет несусветную чушь. Ему никогда не услышать подобных слов от Уёна адекватного. Адекватный Уён плачет, сжимается и умоляет его не целовать, что уж говорить о сексе. Теперь Сан не знает, чему верить. Было ли хоть что-то искреннее в том Уёне, которого он трахал… сколько-то минут или часов назад. Уён падает на кровать, Сан поднимается, чтобы найти одежду. Тот снова ползает, как собачонка на коленях, бормочет, что позволит Сану сделать всё, что он только захочет. Улыбается, старается ухватиться за руку, за ногу, прижимается к талии, но встречает твердый и решительный отказ. — Ну и что ты, нахуй, хочешь тогда? Выпусти меня, сука! — сдается Уён, начиная вскипать. — О. Теперь я узнаю Уёна. Привет, — безрадостно ухмыляется Сан, застегивая джинсы. — Ты, хуйло, выебал меня в моей же квартире, а теперь что, даже поссать мне не дашь сходить? Может, ты меня ещё здесь запрешь и будешь приходить трахать, когда вздумается? — Да, так я и поступлю. Сан никогда так не поступит, но его сердце покрывается смолой, а душа обрастает шипами. Вот она — их реальность. Уён ненавидит Сана. Он готов цепляться ко всему, к любому факту и выворачивать, и выкручивать, лишь бы сделать больнее. А в эту ночь Сан насобирал себе грехов на целую летопись. Уён никогда его не простит и никогда не успокоится. Так и происходит. Пока Сан разбирается с замком, Уён почти молчит. То вышагивает туда-сюда, то присаживается рядом, щелкая костями на самое ухо, то качается из стороны в сторону на кровати, заставляя её скрипеть. И это не худшее. Худшее впереди. Когда дверь, наконец, поддается, то Уён прыгает к ней первый, но Сан не позволяет. Он даже не думал выпускать это чудовище из темницы. Теперь всё будет так, как скажет Сан. Он уже заебался играть по правилам Уёна. И плевать он хотел, как сильно тот возненавидит — у Сана в руке буквально последний шанс на спасение этой падшей души, и он хочет им воспользоваться. Последствия больше не интересуют. Сан запирает Уёна в комнате под крики и вопли. Он подпирает стулом дверь, чтобы тот не смог выбраться, и идет на разведку. Пить хочется жутко, но он ни к чему здесь больше не прикоснется. В комнате играет старый музыкальный центр, какая-то древняя лампа отражает разноцветные огни на стенах и потолке. Сан смотрит на часы — почти утро. Ему паршиво и морально, и физически, но он хватается за последние силы и будет уёновских друзей-наркоманов. Пару девушек, пару пацанов. Кто-то возится, кто-то не хочет вставать, кто-то откровенно шлет Сана нахуй. И ярость снова заливает его легкие. Он хватается за первую попавшуюся бутылку, бьет её об стену и орет, что есть силы. Машет «розочкой» перед лицом самого бойкого парня, мигом усмиряя его пыл. Он угрожает убить, изуродовать — и это помогает. Квартира пустеет. Остается лишь один сонный Минги, который сидит на стуле в кухне и смотрит в одну точку. То ли не понимает, что происходит, то ли наоборот понимает слишком хорошо. Под крики и вой Уёна они выкуривают сигарету. Верный друг делает последнее полезное дело. Сан, правда, обманывает его, говорит: если покажешь мне все заначки в доме, я тебе их отдам. И Минги работает как самая высококвалифицированная ищейка. Он вытаскивает все пакетики с порошком, с таблетками, мешочки с травкой. Раньше ему не нужно было ничего пиздить, он мог брать всё, что захочет и когда захочет, но теперь он, кажется, осознает, что в эту квартиру не вернется. — Я его больше не увижу? — тихо и хрипло спрашивает Минги, натягивая ботинки в коридоре. — Нет, — выдыхает Сан, и ему действительно жаль. Но он предпринимает попытку. Он не спасет их обоих, но хотя бы попытается. — Но если ты хочешь его увидеть, то слезай. Блять, ради матери своей, Минги, слезай. Она звонит мне чаще, чем наша. Плачет постоянно в трубку и спрашивает, как ты. Жив ли ещё. Минги кивает. Плевать ему на мать. И Сана снова душит тоска. Вот если бы мать Уёна была такая же, как у Минги, может, тогда ему хоть немного было легче, что он в этой борьбе не один. — Подашь? — Минги кивает на стол. Там, где целая горка разнокалиберной наркоты, но Сан не двигается. Смотрит в упор. — Пидорас, — выдыхает устало он. — Знал же, что наебешь. Говна ты кусок. — Позвони матери, — говорит Сан на прощание и получает сразу два средних пальца вместо ответа. А дальше начинается вереница самых жутких дней в жизни Сана. Он заказывает доставку еды и воды, выводит Уёна в туалет, пытается накормить и даже позволяет разок сорваться и устроить марафон по квартире. Уён, как голодная бездомная собака, проверят свои тайники прямо на глазах Сана. Ему нечего стесняться. Правда обнаруживает он полнейшее — ни-че-го. Сан уничтожил всё, что так добросовестно предоставил ему Минги. Через сутки наступает настоящий ад. Уёна ломает, и Сан впервые в жизни наблюдает за этим. Ему страшно и больно, он, как и Уён, купается в собственном поту, но ничего с этим не делает. Всё, что он может — находиться рядом, прикладывать холодные компрессы, менять ведра, в которые Уёна тошнит и проносит едва не каждый божий час. Когда боль становится настолько невыносима, что он отключается, Сан впервые позволяет себе слабость и беспомощно плачет. В темноте, в тишине, в одиночестве. Через пару дней он звонит знакомому наркологу. Он консультировался с ним и раньше, но всегда говорил отстраненно в стиле: не для себя, для друга спрашиваю. И впервые Сан позволяет кому-то вторгнуться в его личную жизнь. — Ты его убьешь, Сан, — прикрывая дверь в спальню, с тревогой сообщает приятель. — Я его поставлю на ноги, — нервно бормочет Сан. Ему тоже страшно, он тоже не уверен, что получится, но выхода нет. — Я не повезу его в рехаб. — Сан, надо. Ему нужна медицинская помощь. Он несколько раз терял сознание от боли, это очень плохо. Сердце может не выдержать. — Он был там три раза! — рычит Сан, хоть и старается говорить тише. Уён только уснул под капельницей. — Нихуя, понимаешь? Выбирается и на следующий день уже обколот. Нет! Приятель тяжело вздыхает и потирает переносицу. Сан знает, что может быть не прав. Понимает и принимает всю ответственность за свои действия, но он больше никому не может доверять. Не осталось ни одного человека, кому бы было не плевать на Уёна. — Ладно. Пойдем, я напишу, что надо купить. Но, сразу говорю, если ему станет хоть немного хуже, чем сейчас, сразу звони в больницу! — Сан покорно кивает. — Острая фаза у «опиатников» должна длиться около недели, в некоторых случаях дольше. Сиди и молись, чтобы это был не ваш случай. Ну и готовься, что весь этот кошмар будет продолжаться в течение месяца. Откаты, восстановление. И даже когда ему станет значительно лучше, может произойти рецидив. Дома должен быть тонометр, градусник — постоянно следи за тем, чем его рвет, какой у него стул. — Понял, — кивает Сан, будто для него это всё легко и просто. — И, Сан… — добавляет приятель, — буду честным. Друга слишком мало, чтобы пережить такое. Ему потребуется что-то гораздо сильнее. Ты хороший человек, я знаю тебя много лет, но… попробуй связаться с его родителями, может, бывшая девушка есть какая-то? Когда Сан поступил в университет, Уён уже отдалился. Поэтому практически никто из окружения не знает, что у него есть брат. Сан сжимает кулаки до боли. Его бесит и колотит от одной мысли, что его снова будет недостаточно. Что нужен кто угодно, только не он. И ему плевать, как это звучит, и что о нем подумают. — Меня будет достаточно, — сухо говорит Сан. — Нет, я имею в виду, нужен человек, который его… любит, и которого любит он. На другом уровне. Не дружеском. — Я дам ему всё, что нужно, — настаивает Сан, и голос его становится заметно грубее. — А, — спустя недолгую паузу, говорит приятель. — Я… понял. Понял, извини. Тогда, Сан, сил тебе. Буду молиться за вас. Если нужна будет помощь — звони, договорились? Где-то в глубине души Сан выдыхает с облегчением, потому что последнее, что он хотел бы услышать — осуждение за его выбор. Не сейчас, не в такой патовой ситуации, когда он выживает на резервах. Проходит ещё пару дней. Уён возвращает себе возможность говорить короткими предложениями, и он всё ещё ненавидит Сана. Всё еще не хочет на него смотреть и не дерется с ним за смену простыней и обтирания только потому, что сил совсем не осталось. Сану казалось, что Уён будет мечтать о дозе только в самые острые ночи, но — нет. Как только он начинает полноценно говорить, он болтает только об этом. Даже слабым, он пытается быть милым. А затем заводится по щелчку и снова гаснет. Извиняется и проклинает, унижает и тянется холодными губами к ладоням Сана — и так по кругу. Через три дня становится понятно, что Сан начинает сходить с ума. Он не может нормально помыться в этой квартире, потому что душ сломан. Не может есть спокойно, хотя самолично перемыл здесь всё. Только он открывает готовый рис с кимчи, как в глаза врезаются десятки ожогов на столешнице. Там, где Уён сидел и готовил себе дозы на ежедневной основе. Он курит на балконе и ловит сомнительные взгляды соседей, кто-то, замечая жизнь в квартире, не стыдится громко произнести: «А я думала, они все там передохли, наконец, раз так тихо стало». Сану смерть как хочется спрыгнуть с высоты и хорошенечко приложить даму почтительного возраста мордой об асфальт. Потому что — не дай бог в её семью пришла бы такая беда. Сан больше не выносит этой квартиры. Ночью он собирает самое необходимое — документы Уёна, какие-то старенькие вещи из общего дома, приводит квартиру в порядок, насколько это возможно, чтобы позже сдать владельцу, и вызывает такси. Уён впервые почти за неделю выходит на улицу. Ноги едва шевелятся, Сан тащит его на себе до машины. По дороге ему становится плохо, его рвет, но в итоге они всё же добираются до квартиры Сана. Она просторнее. В ней хотя бы две комнаты, и Сан может впервые расслабить спину на кровати. Конечно же, всю первую ночь они ссорятся. Сан соврал. Он сказал, что устал видеть Уёна таким несчастным, именно поэтому договорился с Минги о встрече и тот привезет дозу. Кажется, даже такую длинную историю выдумывать не нужно было, Уён мгновенно собрал остатки сил, чтобы встать, и был согласен на всё. В такси он шептал глупости. Он говорил о том, как вернется в строй, и они продолжат с того места, на котором остановились. Он прижимался губами к шее, слабо сжимал и поглаживал бедро Сана со внутренней стороны, мучительно задевая член. Великих усилий стоило не завалить Уёна прямо в коридоре. Сан скучал по ласкам, которые, по идее, никогда не должны были продолжиться. Ну они и не продолжились. Спустя неделю кошмаров Сан получает уведомление о том, что его отпуск за свой счет заканчивается. Он так и не придумал, что делать с работой. Деньги были нужны, чтобы прокормить теперь сразу двух человек, и даже то, что Сан не нуждался во многом, не сильно помогало. Он был офисным клерком и зарабатывал слишком мало. К его счастью, после слов «я ухаживаю за очень больным родственником» начальник, которого Сан считал конченым мерзавцем, сочувствует и позволяет всю следующую неделю работать из дома. Оказалось, у него самого была лежачая мама, и он как никто понимал, насколько это тяжело. Атмосфера в квартире Сана сказывается на всех куда приятнее. Может, потому что самое страшное они оставили позади, а, может, вайб дома, а не притона, играет ключевую роль. Сану некогда анализировать, главное — Уён идет на поправку. Он впервые выходит из комнаты самостоятельно. Сан готовит легкий бульон — и Уён крадется на запах. Сан бы так и не заметил его, но он валится на пол в дверях. Он отстраненный, холодный, чужой и скованный. И всё же принимает помощь. Усаживаясь за стол, он бормочет под нос «спасибо» за кружку горячего травяного чая и молча наблюдает. — Скоро будет готово, — пытаясь сохранять бодрость, мягко улыбается Сан. — Я тут подумал… — вдруг скромно отзывается Уён, ковыряя пальцы, — увидел себя в зеркало. Я… страшный как атомная война. — Нет, — Сан улыбается ещё шире. Он практически отбрасывает поварёшку, убавляет огонь на плите и торопится к Уёну. Садится на корточки прямо перед его ногами. — Нет, ты красивый. Просто пока ты болеешь. Это нормально. Это усталость и обезвоженность. Уён кивает. — Но можно… можно тебя попросить? — Конечно, — Сан, будто бы невзначай, но осторожно, берет одну ладонь Уёна в свою, лишь бы тот перестал ковырять кожу. — Чего ты хочешь? — Покраситься. — М-м-м… ну… я не умею, — хихикает Сан, почесывая собственные растрепанные и отросшие волосы, — но мы можем попытаться. В теории, мы можем позвать кого-то… — Нет! Нет, не надо, — мотает головой Уён, слабо сжимая руку Сана, будто боится появления кого-то чужого в доме. — Я не хочу больше вот такого, — он тянет себя за прядь. — Я хочу черный. Просто черный. — Что ж… — вздыхает Сан, разглядывая теперь чистые, но всё ещё ужасно прокрашенные волосы Уёна. — Думаю, с натуральным будет проще всего. Я должен справиться. А какую… может, ты какую-то прическу хочешь? И это буквально первый настолько долгий и не относящийся к выздоровлению разговор. Сан не хочет отпускать ниточку, за которую они оба смогли ухватиться. — Ты мне рассказывал, — Уён начинает и тут же себя обрывает. Он супится и отводит взгляд. У него серьезные проблемы с памятью. Сан узнал об этом случайно. Несколько дней назад они спорили о какой-то глупости и Сан сказал: «Это легко, как дважды два — четыре», и Уён напрягся. Он на полном серьезе начал доказывать Сану, что «два на два» и «два плюс два» — это разные знаки, а потому решение не может быть одинаковым. Сначала казалось, что Уён издевается, но когда тот заплакал, Сан понял, что дело плохо. Помаленьку он начал вытаскивать из него глупые факты, общие воспоминания, и пришел к выводу: мозг Уёна не такой, как прежде. Сан старался не паниковать раньше времени, списывал всё на период восстановления, но приятель-нарколог сказал, что это естественно. Каким-то чудом Уёну удалось сохранить зубы, а вот мозг таким же работоспособным — нет. — Что я рассказывал? — добродушно щурится Сан, чтобы не пугать Уёна. — Я не уверен. — Поделись, и я скажу — было или нет, ладно? — Ладно, — шепчет он. — Ты сказал про тот день, когда я… был на танцах, кажется. На школьных танцах. Ты говорил, что тебе этот образ почему-то запомнился. Ну, как я был одет. И я вспомнил. Мне тогда нравилась моя прическа. Просто чуть-чуть отросшие черные волосы. — Ты их даже немного завивал, — он гладит костяшки Уёна большим пальцем. — Да, это было очень красиво. Но… ты не помнишь, да, почему и когда я рассказывал тебе об этом? Уён елозит на стуле, снова хмурясь. — Нет. Я помню только, что ты говорил мне об этом, и теперь я думаю. Мне даже снился тот день. — А помнишь, в чем я тогда любил ходить? Мы выглядели очень круто! — Сан строит кошачью мордочку, красуясь ямочками. — Да, — оживляется вдруг Уён, цепляясь взглядом за эти ямочки, и Сан впервые видит крошечную улыбку на его лице. — Ты… ты тогда бровь выбривал и шапочку носил такую, как она… маленькая. Бини? — Сан кивает. — И рубашку белую, да? Такую, с коротким рукавом. И ещё... ещё сверху такой пиджак, но только там рукавов не было. Как он называется? Сан отводит взгляд, пытаясь вспомнить. — Блин, а хрен его знает. — А. Может… типа… жакет? Или жилет? — Да, точно! — радостно кивает Сан. — Круто, видишь, ты больше меня шаришь в этом. Нам нужно как-нибудь съездить на шопинг, да? Что думаешь? Щеки Уёна сильнее заливаются румянцем. — Думаю, это круто. Сан хранит в сердце этот короткий миг счастья, потому что подобных у них слишком мало. В основном Уён пребывает в подавленном состоянии. Он отказывается от еды и воды, желает себе смерти, отказывается от помощи, чтобы зайти в душ или залезть в ванну. Он разбивает любимую статуэтку Сана с черной кошечкой, которую сам же когда-то и подарил. На утилизацию также отправляется кресло, которое Уён, черт пойми чем, распарывает, разрывает и безжалостно ломает ножки. Это расплата за то, что Сан ушел из дома на целый час. Он дерется и кусается, когда Сан ведет себя не так, как ему хочется. Он снова просит дозы. Даже спустя полторы недели. Ещё через одну он уже обходится практически без помощи. Сан разрешает мыться в одиночестве, но с открытой дверью. Некоторая еда до сих пор не усваивается, и он почему-то больше не выносит запах табака. Если Сан курит на балконе, а затем возвращается к нему, не помыв руки, не почистив зубы и не сменив одежду, его буквально выворачивает. И от этого он страдает сильнее. Ворчит, что рассчитывал, что в его жизни будет хоть какая-то отдушина, но теперь даже курение под запретом. Алкоголю Сан говорит ещё более категоричное «нет». Но, посоветовавшись с наркологом, через две недели несет домой безалкогольное пиво. Они садятся пересматривать «Олдбоя» — и через пять минут Сан оказывается с ног до головы в этом самом пиве. — Ещё раз подсунешь мне эту гадость, я тебя зарежу, — рявкает Уён и запирается в спальне до утра. Сан мирится. Со всем мирится. Через пару дней они обсуждают возможность встречи с родителями. Сан хочет бросить белый флаг, хочет, чтобы они увидели, как медленно, но уверенно расцветает Уён. Он чистый, опрятный, у него теперь новая-старая прическа, воспалений на лице, спине и груди стало меньше. Они оба нервничают. Уён даже просит купить немного косметики, самой базовой — как будто Сан разбирается в этом хоть немного, — чтобы родители не пугались серого цвета лица. И первая половина дня проходит даже весело. Сан не умеет краситься, Уён — тоже, и сначала они препираются, но в итоге малеванье так занимает их, что они начинают смеяться, дурачиться и едва не пропускают момент прихода родителей. Всё начинается безобидно, хоть и неловко. Они как-то скомкано и нервно обнимаются в коридоре, и Сан приглашает всех за стол. Он сам готовил, Уён активно помогал. В основном говорит Сан. О своей работе, о тарифах на метро, он задает вопросы родителям, с гордостью делится успехами Уёна — он, кстати, начал читать «Гарри Поттера», и ему очень нравится. Родители странно переглядываются и энтузиазм в глазах Сана мигом тухнет. Что для него огромная победа — их общая победа, — для других — пустой звук. В какой-то момент отец вообще без причины вываливает: — Если вы хотите попросить денег на рехаб, мы не дадим, с нас хватило трех раз, выкинули на ветер все сбережения. — Нет, пап, мы позвали вас просто поужинать, — сухо отвечает Сан, гоняя по тарелке рисовую палочку. Но самым фантастическим завершением вечера становится мать Уёна. Сан замечает, как часто она обращает внимание на дрожащие руки сына. Он всё ещё борется с зависимостью. Каждый гребаный день. И, конечно, физически он не такой, как прежде. Порой, тремор совсем не заметен, но в моменты, когда квартира наполняется напряжением и отчаянием — как в эту сраную минуту — Уёну сложнее контролировать себя. Еда падает из рук, Сан специально двигается к нему ближе, чтобы, если что, подхватить, приободрить, улыбнуться. Но родители портят абсолютно всё. — Ох, Господи, в кого же ты превратился… — начинает причитать мама, когда Уён, в очередной раз роняет под стол палочку. Сану, блять, несложно в третий раз за вечер поднимать её, мыть и возвращать Уёну. Он добродушный, мягкий и каждый божий раз треплет его макушку, чтобы не напрягался. Но мать… — Брата обрек, чтобы нянчился с тобой до конца жизни. Молодой парень. Уже должен был жениться и ребеночка растить. А в итоге что? Всем жизнь испортил. И Сан из-за тебя теперь ни девушку пригласить домой не может, ни на работу даже ходить. Отличник, стипендиат, был в пятерке лучших в университете. — Мам… — начинает Сан, но Уён его перебивает. И всё это превращается в полнейший провал. — Да пошла ты, сука! — швыряя в неё оставшейся палочкой, кричит Уён. — Какого хуя вы приперлись сюда? Сидите, как в цирке на зверушку смотрите. Ой, как интересно! Сыночек-наркоман. Руки, ноги, хуй отказали! — Сан, — вторгается в разговор отец, злобно зыркая на сына и поднимаясь со стула. — Заткни ему пасть. Немедленно. — Да нихуяшеньки! Я сам решу-у-у! И я сегодня же обдолблюсь! Кстати, поздравляю, у меня ещё и СПИД. Круто? Вот это житуха! — и с этими словами Уён подрывается из-за стола, опрокидывая стул, и мчится в свою комнату. Мать рыдает, отец пытается её успокоить. Сан сидит за столом молча, продолжая ковырять рисовую палочку и медленно попивая воду из стакана. — Да уж, сынок, порадовал ты нас своими результатами, — ёрничает отец. — А чего ты, блять, ожидал, — тяжело вздыхая, Сан откидывается на спинку стула. — В чем он не прав? Вы даже представить не можете, через что он проходит. А я могу. И я забочусь о нем, потому что это мой выбор. Я захотел бороться за него, когда вы плюнули. — Мы плюнули? — возмущается мать. Черт возьми, как их голоса похожи в моменты истерик. Сану даже немного смешно от этого. Лучшее перенял. — Идите домой, — швыряя на стол салфетку, устало говорит Сан. Когда все расходятся, Сан пытается зайти в комнату, но Уён не позволяет. Запускает в него подушкой, и Сан больше не предпринимает попыток. Он, словно великомученик, мирится со своей ролю козла отпущения и делает то, на что может повлиять — он моет посуду. Курит Сан прямо на кухне. Зажимает сигарету в зубах, мылит тарелки, а потом замирает, утыкаясь лбом в прохладную дверцу кухонного гарнитура под шум воды. Господи, как ему не хватает, чтобы хоть кто-то сказал спасибо. Как ему не хватает, чтобы хоть кто-то заметил его. И в этот момент он ощущает на своей талии слабые тонкие руки. Он вздрагивает, мгновенно роняя сигарету в раковину. — Я курю, Уён, подожди. Плохо станет, — беспокойно говорит Сан, пытаясь кухонным полотенцем прогнать табачное облако. — Не станет, — шепчет Уён, прижимаясь щекой к спине. — Мне уже давно не плохо от этого. — Как это, ты же… — Соврал, — вздыхает он, крепче сжимая талию Сана. — Подумал, что раз уж мне ничего нельзя, то и ты должен страдать вместе со мной. Сан закрывает кран, обтирает руки полотенцем и разворачивается в чужих объятиях. Глаза Уёна грустные и уставшие, но всё равно наполнены нежностью. Он смотрит так впервые за все эти дни. Что-то похожее мелькало в зеркале, когда он увидел результат покраски, и теперь Сан думает: может, именно так выглядит его благодарность? — А то я ж недостаточно страдаю, — иронизирует Сан, но Уён вдруг опускает глаза и утыкается лбом в его грудь. — Эй, я шучу, слышишь? Я не страдаю с тобой. — Страдаешь, — слышится усталый шепот, — мама права. Я тебе так жизни никакой не дам вообще. У тебя её вообще никогда не было толком. Всё время за мной бегал, спасал, выручал, откачивал. Может, и правда — лучше бы я сдох. — Идиот, — фыркает Сан, хватая его под мышки и легонько встряхивая, чтобы взглянул в глаза. — Есть у меня жизнь. Да, она пиздец какая не простая, но мне плевать, если кто-то её за жизнь не считает. Даже ты. — Сан, — вздыхает Уён, — почему ты мне тогда так часто говорил, что я скоро умру. Почему ты сейчас этого не говоришь? Ты же знаешь, что… я всё равно похерил свое здоровье. Почему ты перестал со мной прощаться? Сан опускает взгляд. Он верил в это. Искренне верил. Три попытки лечения, несколько лет на игле, десяток передозов и состояние на грани жизни и смерти. Да, Сан хотел получить свое и попрощаться, потому что устал бороться. Но когда получил — не смог отказаться. Не смог просто уйти, потому что Уён всегда был больше и важнее целого мира. Сану даже казалось, что он умрет с ним в один день, потому что не выдержит ходить в колумбарий и пялиться на урну, которая когда-то была плотью и кровью с улыбкой, смехом, запахом, особенными родинками, любимым шрамиком — и десятком других деталей. — Тебя это напугало? — Пиздец как, — разочарованно говорит Уён, качая головой. — Я до сих пор засыпаю и просыпаюсь с этими словами. Как ты… прощаешься со мной. — Значит, это сработало, — поджав губы, говорит Сан, аккуратно убирая черную прядку со лба Уёна. — Я хотел, чтобы ты это почувствовал так же ясно, как и я. Потому что ты не видел со стороны, что происходит, а я шагал за живым трупом. Один передознулся, второй — и я всё время думал, когда мне позвонят и скажут, что пришел твой черед. Мне тоже было страшно. — А если я… сорвусь? — шепчет Уён, снова опуская голову. — Я чувствую это как… наваждение какое-то. Как будто за мной по пятам демон ходит и нашептывает. — Да я его захуярю, — ухмыляется Сан. — Не смешно… — Чуточку смешно, согласись? — снова улыбается он, и Уён тоже не может сдержать улыбку. — Да я буду махаться с твоими демонами столько, сколько нужно. Потому что они тебя не любят. А я… Уён дергает головой так резко, глядит огромными глазами, будто наполненными надеждой. И Сан не может больше выносить этого. Он касается теплой и слегка округлившейся шеки, а затем медленно прижимается к чужим губам. Все эти недели он и намека не давал на то, что хочет от Уёна большего. Не зажимал, не требовал, не давил. Ему было важно, чтобы Уён захотел этого сам. Захотел, потому что ему нужен Сан. Он должен был понять, почувствовать это — любовь, заботу, ласку и полное принятие. Сан видел, как постепенно этот ходячий ледник оттаивает, позволяя себе забываться и прикасаться. Порой, как-то слишком хитренько, едва ли не перескакивая на флирт, улыбаться и говорить таким же томным и сладким голоском, от которого внутри Сана всё переворачивалось. А сейчас Сан переступает черту, но уже знает — если Уён оттолкнет, то он больше никогда не прикоснется к нему, пока Уён сам не попросит. — Подожди, — шепчет он в самые губы. Вот и оно. Сану так не хочется, внутри всё обрывается, но он обещал себе. Он слизывает с губ последнее тепло и отклоняется. — Нет, — Уён тут же хватает его за плечо, жмется ближе. — Просто я хотел кое-что сказать. Они… они пиздец как не правы, Сан. И пошли бы они нахуй. Родители, друзья, я не знаю, с кем ты хоть когда-либо делился тем, через что проходишь — пошли они все нахуй, если не поддерживают тебя. Я… я порой сам не знаю, чего от себя ожидать. Мне страшно. И больно иногда. Но то, что происходит рядом с тобой. У меня… такое впервые, хотя я знаю тебя почти всю жизнь. И я жил с тобой много лет под одной крышей, но… не так. — А ты хочешь… — Сан сглатывает нервный ком, касаясь шеи Уёна и зарываясь пальцами в волосы на загривке. Он чувствует, как потеет. Ему ещё никогда не было настолько волнительно, — так жить… и дальше? — Кажется, да. Сан смущенно улыбается. — Ну тогда можно я кое-что спрошу? — Уён мерит его подозрительным взглядом, но всё же кивает. — Хорошо, тогда… ты там матери что-то про СПИД кричал. Ты… ты бы сказал мне о чем-то подобном, верно? Я, не пойми неправильно, я приму всё что угодно, просто хочу знать заранее. — Такой ты придурочный, — бурчит Уён, опуская руку, которой обнимал, ниже и щипая Сана за задницу. Тот ойкает и морщит нос. — Не болею я ни чем! Как раз за пару дней до твоего прихода получил результаты анализов. Чист. У нас просто один парень… он… тяжелая ситуация. И мне стало не по себе. — Фух, блять, хорошо, — с облегчением выдыхает Сан, улыбаясь, — я рад, что ты здоров. Но теперь мать будет думать… — Ой, да плевать, пошла она, — снова фыркает он, расслабленно закидывая руки на шею Сана. Словно так было всегда. — Зато никогда не возникнет вопросов, почему я не завожу детей. — Отвертелся, молодец, а мне что говорить? — А мы скажем, что я тебя заразил! В рот плюнул, — ухмыляется он. — Уён, — теперь очередь Сана щипать его, только за шею. — Это не смешно. Болезнь серьезная, нельзя так. Уён прикусывает нижнюю губу, а затем медленно поднимает свой коварный лисий взгляд. — Чуточку смешно, согласись? — подмигивает он. — А сейчас, может, поцелуешь меня уже? Всё, что я хотел сказать, я сказал давно, а ты что-т… И Сан целует. Трепетно, сладко, утягивая их обоих туда, где кучевые облака подхватывают на свою мягкую перину и баюкают до рассвета. И впервые это не приход, а настоящее, живое ощущение.