Тени в разуме

Диппер Пайнс не спал нормально уже месяцы. После того, как всё закончилось — после Странногеддона, после того, как он стёр Билла из реальности, — ночи стали пыткой. Он просыпался от кошмаров, где жёлтые глаза смотрели на него из тьмы, а смех эхом отдавался в голове. Но сегодня было хуже. Сегодня воздух в комнате казался густым, пропитанным озоном, как перед грозой. И когда Диппер открыл глаза, он увидел его. Билл стоял у кровати — человеческий, но всё такой же чужой. Волосы цвета золота торчали в беспорядке, словно он только что выбрался из ада. Жёлтые глаза светились в полумраке, как кошачьи, а губы кривились в той самой ухмылке, которая когда-то сводила Диппера с ума от страха. Теперь она вызывала что-то иное — смесь ярости и тоски, которую он ненавидел в себе. — Проснись, Сосенка, — прошептал Билл, наклоняясь ближе. Его дыхание было горячим, с привкусом дыма и металла, как будто он курил сигареты, чтобы заглушить пустоту внутри. — Не притворяйся, что спишь. Я чувствую, как твой пульс скачет. Диппер рывком сел, отползая назад, пока спина не упёрлась в холодную стену. Сердце колотилось так сильно, что отдавалось в ушах. Это не могло быть реальностью. Билл был мёртв. Диппер сам видел, как его сущность распадалась на пиксели в разуме Стэна. Но вот он — живой, тёплый, с венами, пульсирующими под бледной кожей. — Пошёл на хуй, Билл, — выдохнул Диппер, голос дрожал от злости и чего-то ещё, что он не хотел называть. — Ты не настоящий. Это сон. Или галлюцинация. Я устал от твоих игр. Билл рассмеялся — низко, горько, без той театральной помпезности, которая раньше делала его демоном. Теперь в смехе сквозила усталость, как у человека, который слишком долго держался на грани. — О, милый, ты всегда был таким наивным. — Он сел на край кровати, матрас прогнулся под его весом. Диппер почувствовал тепло его тела через тонкую простыню. — Я не мёртв. Форд меня не убил — только запер. В голове Стена. В своих воспоминаниях. И теперь я вырвался, потому что ты меня зовёшь. Каждую чёртову ночь. Знаешь, какой это якорь? Диппер сжал кулаки, ногти впились в ладони. Хотелось ударить, вытолкать его вон, стереть из реальности снова. Но в глубине души он знал — Билл прав. Ненависть не отпускала. Она жгла внутри, как кислота, и каждый раз, когда Диппер ложился спать, он вспоминал: треугольник, глаз, хаос. И желание, чтобы это вернулось, потому что без этого мир казался серым, пустым. — Я не зову тебя, урод, — прошипел Диппер, но голос предал его, сорвавшись на хрип. — Я хочу, чтобы ты сдох окончательно. Билл наклонился ближе, его лицо теперь в сантиметрах от лица Диппера. Жёлтые глаза изучали его, как будто видели насквозь — всю боль, всю путаницу чувств. — Врёшь, Пайнс. Ты стонешь моё имя во сне. Просыпаешься в поту, с рукой в штанах, и думаешь обо мне. О том, как я тебя ломал. О том, как ты меня ненавидишь. — Его палец коснулся щеки Диппера — лёгко, почти нежно, но это обожгло, как удар током. — Эта ненависть — единственное, что делает тебя живым. Без меня ты просто мальчишка с книгами и загадками, тонущий в скуке. Диппер схватил его за запястье — сильно, до хруста костей. Боль в пальцах Билла отразилась в его глазах, но он не отстранился. Только смотрел, и в этом взгляде мелькнуло что-то новое: не насмешка, а усталость, смешанная с отчаянием. — Заткнись, — прорычал Диппер. Гнев кипел внутри, но под ним таилась тоска — по адреналину, по борьбе, по тому, чтобы чувствовать себя значимым. Билл был его худшим кошмаром, но и единственным, кто видел его настоящим. — Я тоже ненавижу тебя, — тихо сказал Билл, не отводя глаз. — Ненавижу за то, что ты меня сломал. Разбил мою бесконечность на куски. И ещё больше — за то, что без тебя я... Тишина повисла между ними, тяжёлая, как дым от пожара. Диппер чувствовал, как его тело реагирует против воли — тепло разливается по венам, дыхание учащается. Ненависть и желание сплетались в узел, который он не мог распутать. А потом он сломался. Рванул Билла к себе, впился в его губы — жёстко, зубами, как будто хотел разорвать. Поцелуй был битвой: Диппер кусал, царапал, пытаясь выплеснуть всю накопившуюся ярость. Билл ответил с той же яростью — его руки в волосах Диппера, ногти впиваются в кожу головы, стоны смешиваются с рычанием. Они падали на кровать, рвали одежду: рубашка Диппера полетела в угол, штаны Билла соскользнули вниз. — Ненавижу тебя, сука, — шипел Диппер, когда Билл кусал его шею, оставляя красные следы, которые завтра превратятся в синяки. Боль была острой, но под ней — облегчение, как будто наконец-то можно было почувствовать что-то настоящее. — Знаю, малыш, — хрипел Билл, его пальцы скользнули по груди Диппера, вниз, к бёдрам, впиваясь так сильно, что кожа белела под ними. — Ненавидь меня сильнее. Покажи, как ты меня хочешь уничтожить. Диппер перевернул его, прижимая к матрасу, и Билл не сопротивлялся — только усмехнулся, жёлтые глаза горели вызовом. Диппер сорвал с него остатки одежды, и на миг замер: тело Билла было идеальным и сломанным одновременно — шрамы от их прошлых битв, бледная кожа, напряжённые мышцы. Он наклонился, целуя и кусая — грудь, живот, ниже. Билл выгнулся, стон сорвался с губ — не от боли, а от чего-то глубже, от нужды, которую он тоже ненавидел. — Ты мой, — прошептал Диппер, голос дрожал от эмоций: гнев, владение, страх потери. Он взял Билла в рот — грубо, без нежности, но с отчаянием, как будто это был последний шанс. Билл зарычал, пальцы в волосах Диппера сжались, тянули болезненно. — Чёрт... да, Пайнс... — Билл задыхался, его тело дрожало. В этот момент он не был демоном — просто человеком, сломленным, ищущим якорь в боли. — Не останавливайся... пожалуйста... Диппер отстранился, поднимаясь выше, и Билл потянулся к нему, перехватывая инициативу. Он перевернул Диппера на спину, его руки скользнули вниз, разводя бёдра. Без подготовки, без лубриканта — только слюна и пот. Когда Билл вошёл в него — медленно сначала, но потом резко, до упора — Диппер закричал. Боль была ослепительной, как вспышка молнии, она жгла внутри, смешиваясь с удовольствием. Он вцепился в плечи Билла, ногти оставляли кровавые полосы. — Больно? — прошептал Билл, замирая, его лоб прижат к плечу Диппера. В голосе — не триумф, а вина, смешанная с отчаянием. — Я... не умею иначе. Я разрушаю всё, к чему прикасаюсь. Диппер обхватил его ногами, притягивая ближе, глубже. Боль пульсировала, но под ней — тепло, связь, которая заполняла пустоту. — Не останавливайся, — выдохнул он, слёзы жгли глаза. — Просто... будь здесь. Не исчезай опять. Я не выдержу. Они двигались яростно, ритм был неровным, как битва: толчки, стоны, ругательства. Билл шептал в ухо — гадости и нежности вперемешку: "Ты мой, Сосенка... такой тесный, такой сломленный... люблю, когда ты кричишь..." Диппер отвечал тем же: "Ненавижу тебя... сильнее... глубже, урод..." Эмоции переполняли — ненависть жгла, но превращалась в огонь, который согревал. Боль в теле смешивалась с эйфорией, тоска — с облегчением. Каждый толчок был признанием: "Я нуждаюсь в тебе, несмотря ни на что." Билл целовал слёзы с щёк Диппера, его движения стали медленнее, почти нежными. "Прости... за всё... за хаос..." — хрипел он, и Диппер чувствовал, как его собственное сердце тает. Ненависть не ушла, но рядом с ней родилось что-то новое — прощение, принятие. Они кончили почти одновременно: Диппер — с криком, выгнувшись, Билл — с тихим стоном, уткнувшись лицом в шею. Когда всё кончилось, они лежали рядом — тяжело дыша, тела переплетены. Пот стекал по коже, простыни были в беспорядке. Диппер чувствовал синяки, боль в мышцах, но внутри — покой, которого не было месяцы. Билл первым нарушил тишину, его голос был тихим, уязвимым: — Я не уйду, если ты не прогонишь. Но я знаю, ты прогонишь. Диппер повернул голову, посмотрел на него. Жёлтые глаза теперь были мягче, в них плескалась надежда — хрупкая, как стекло. — Я прогоню, — сказал Диппер, но без злости. — Завтра. Послезавтра. Каждый день буду прогонять. Потому что боюсь, что если не буду... то потеряю себя. Билл слабо улыбнулся — по-настоящему, без маски. — Я знаю. И каждый раз буду возвращаться. Пока ты не перестанешь ненавидеть. Пока мы не научимся... просто быть. Диппер закрыл глаза, чувствуя тепло тела рядом. Ненависть всё ещё жила внутри, но теперь она была частью чего-то большего — любви, рождённой из боли. — Это будет долго, — прошептал он. — У нас есть время, Сосенка, — ответил Билл, прижимаясь ближе. — Вечность, если надо. Я подожду. За окном начинало светать, и впервые за долгое время Диппер почувствовал, что может уснуть без кошмаров.