let the light in

Уилл Байерс видит свет. Это не похоже на свет больничного коридора или полуденное солнце. Скорее, свет в конце тоннеля: Уилл пытается повернуть голову, но новая волна боли встречает его на полпути. Он чувствует, как знакомое жжение наполняет каждую часть тела. Мурашки бегут по шее, перед глазами стелется знакомая красная пелена. Уилл готовится к новому видению, но ничего не происходит. Уилл Байерс открывает глаза и видит Майка. Подвал Уиллеров. Майк сидит на одном из тех старых кресел, которые несколько лет назад использовались для долгих в партий в Подземелья и драконы. Его кудри растрепаны и разбросаны по лбу, а на щеке цветет синяк. Уилл щурится, пытаясь разглядеть его израненные скулы. Усталость сковывает мышцы, когда он пытается потянуться. Байерс поднимает руку, но не может удержать ее на весу больше десяти секунд: тело отказывается двигаться, будто та схватка с Векной и демогоргонами вытянула из него все жизненные силы. Ему больно смотреть, больно двигаться, больно осознавать. Одна мысль о том, чем бы закончилось противостояние изнанке, не будь у него силы управлять чудовищами, приводит в ужас. Он не может двигаться, его друзья и семья покалечены, и те дети, которых они пытались спасти… — Уилл. Собственное имя звучит в голове так, словно кто-то зовет его из глубины колодца. Возможно, ему кажется. Векна, должно быть, все-таки захватил его, и все это не больше чем иллюзия, искусственно созданная чудовищем. — Уилл. Уилл чувствует почти призрачное тепло. Оно начинается с плеча, растекаясь по руке — мягкость и нежность, которых он не чувствовал так давно. За этим ощущениям хочется гнаться, хочется следовать за ним, как за фонариком в мире кромешной тьмы. Ощущение, будто ему снова двенадцать, вокруг — только изнанка, а в мыслях родной дом и последний разговор с Майком. — Уилл, пожалуйста… Пожалуйста. Уильям Байерс ощущает слезу, катящуюся по щеке. Пожалуйста. Он открывает глаза и начинает кашлять так, будто легкие хотят выйти наружу. Широкая ладонь рисует круги у него на спине — он не видит ничего из-за слез, но точно знает, что это Майк. Майк звал его. Майк сейчас с ним в подвале Уиллеров. Он спас Майка, потому что не пережил бы, если бы не смог. — Уилл, тебе нужно посмотреть на меня. Голос у Майка надломленный и уставший. Уилл чувствует дрожь его рук на спине — глупость и самоотверженность, которая вылилась в ничто. Он поворачивается назад, держась ладонью за подлокотник, чтобы снова не упасть. На лице Майка появляется улыбка — утомленная и мимолетная, — которую Уилл принимает за галлюцинацию. — У тебя температура, — заключает Майк, прикладывая руку к чужому лбу. Уиллу собственное тело кажется раскаленным асфальтом в тридцатиградусную жару. Когда подошва кед прилипает к дороге и ужасно хочется пить. Майк задерживает руку на горячей коже и смягчает взгляд. — Тебе нельзя засыпать, Уилл. Лекарства скоро подействуют, но тебе нельзя спать, потому что… Конец предложения утопает в боли и лихорадке. Уилл закрывает глаза всего на минуту, но в следующую секунду он уже сидит, а не лежит. Холодная вода стекает по вискам, когда кто-то меняет мокрую повязку на лбу. Мир все еще размытый и расплывается по краям, как рисунок акварелью. Майк все еще рядом. На нем свежий свитер, усталость окружает его глаза глубокими оттенками синего. Рана на щеке, наверное, ужасно болит. Судя по виду, он нормально не спал уже больше суток, в то время как для Уилла время поделилось на бесконечный сон и редкие моменты пробуждения. — Мне нужно, чтобы ты поговорил со мной, — говорит Майк в один из таких моментов. Уиллу хочется уснуть и больше никогда не просыпаться. — Если будешь говорить, станет легче. — Майк, — в горле у него настоящая пустыня. — Как… — Мы думали, что потеряли тебя, — говорит он на выдохе. Словно выучил эти слова наизусть или воображал себе этот момент тысячу раз. — Демогоргоны, они просто… Вышли из строя. Ты сделал это, Уилл. Ты сделал это, Уилл. Уиллу события последних дней вспоминаются замыленной фотопленкой. Такой, из-за которой Джонотан обычно злится, когда фотографии не проявляются как надо. Ему тяжело вспомнить все, что было после приступа, легче с моментом, когда он понял, как контролировать монстров. Все сводится к картинке — кошмарной и абсолютно жуткой. Бесстрашный взгляд Майка, ужас в глазах мамы и смирение на лице Робин против изнанки. — Я сделал это? — Ты остановил их, а потом ты просто… отключился, — Майк вздрагивает. Его страх начинается в морщинке между бровей и заканчивается дрожью в руках. Уиллу не хочется осознавать, насколько они оба сломаны. — На сутки. Или больше. Если честно, я не считал. Трудно провести грань между днем и ночью, когда ты находишься в подвале. Уилл испускает смешок. Майк слегка вымученно улыбается. Они засыпают под звук радио и помех. Во сне Уилл видит детство — качели и копна черных кудряшек, звук колокольчика на велосипеде, тысяча разноцветных мелков у него в руках, — просыпаясь от неловкого шевеления Майка. Проблески постапокалиптического заката раскрашивают потолок, задевая его лицо всеми оттенками желто-апельсинового. — Майк, — Уилл сонно моргает и перестает дышать. Мурашки вырастают вдоль позвоночника, — невысказанные чувства и тяжесть температуры, — и он собирает слова чуть ли не по буквам. — Мы ведь победим, да? Тишина — это изнанка страха. Майк не отвечает до тех пор, пока его рука не оставит холодные следы на горячем, как печка, лбу Уилла. Его рука скользит вниз, чтобы найти ладонь Уилла. Правый указательный палец весь в мозолях от вечного держания на карандаше или кисти, а на мизинце следы от грифеля. Они не переплетают пальцы, но этот жест — костяшка к костяшке, абсурдный поиск тепла в хаосе, — сейчас дороже всего на свете. Уилл рассматривает плывущие шоколадные облака у Майка в зрачках, обещая себе нарисовать их, когда весь кошмар настоящего мира кончится. — Я хочу победить, — признается Майк отчаянно и бегло. Победы и поражения сидят в нем с юношества, ведь он был началом всего. Он — сердце. — Но не потерять тебя. Мне не нужна победа такой ценой. — Ты уже терял меня. — И это был худший день в моей жизни, — он закатывает глаза, чтобы спрятать печаль. Сожаление. Вину. Уилл ведь уехал тогда из его дома, а мог остаться. Поесть яблочный пирог на ужин или смастерить еще пару фигурок для игр, просто лежать и тупить в потолок вместе. На костях выпало семь. Демогоргон настиг меня. — А потом мы почти потеряли Оди, Макс и еще много кого. — Оди вернулась, а Макс обязательно выздоровеет, — Уилл озвучивает надежды. — Это судьба, Майк. Моя судьба. Я начал это и я должен закончить. Уилл не верит в собственные слова. Он растопыривает пальцы, пытаясь собрать свою новую силу в ладони. Эта сила клубится у него в груди, течет по венам. Байерс так отчаянно тянет руку вперед, что уже, кажется, освоил какую-то магию пустоты. Он не понимает, как управлять тем, что обрел. — Я не верю в судьбу. Майк поднимается, и Уилл чувствует, как внутри все сжимается от мысли, что это конец. Очередной конец, как тот, который преследовал их во время отъезда Байерсов в Калифорнию. Эта разлука осталась в воздухе — Майк написал пару писем, а Уилл никогда не умел говорить на бумаге. Его языком любви были кисти и краски. Наверное, выражение «сжечь все мосты» означает, что он прямо сейчас должен утопить все портреты Майка — цветные, карандашные и наброски (их особенно жаль), — в камине Уиллеров. — Но я верю в нас, — решительно продолжает он. — И это все, что имеет значение. Кто-то стучит в дверь подвала. Шаги Майка по ступенькам осторожные, он никогда не ходил так прежде. Ему свойственно греметь и наводить максимальный бардак, создавая особую атмосферу замков из подушек и рисунков Уилла на стенах. — Это Джойс, — второпях объясняет он, перебегая ступеньки. Уилл подскакивает, как на пожар, пытаясь сделать вид, что он не валялся с температурой под сорок какие-то полчаса назад. Майк поднимает руки в успокаивающем жесте. — Я сказал, что ты еще отдыхаешь. — Не хочу ее волновать, — Уилл натягивает плед с головой. Ткань пахнет сыростью подвала и, почему-то, древесиной. — Знаю. Их прежний дом в Хоукинсе стоял убежищем среди хвойного леса. Там витал тот же аромат. — Все болит, — Уилл наконец озвучивает мысль, которая назойливо жужжит в голове. — Особенно здесь, — он пытается попасть пальцем в лоб, но вместо этого тычет в переносицу. — Это все твои суперсилы, — шутит Майк, вновь прижимая ладонь ко лбу. Уилл льнет к нему, ведь рука Майка такая холодная, а его лоб недавно был горячее углей в топке. — Все в порядке, Уилл. Ты будешь в порядке. — Ты обещаешь? — одними глазами из под шерстяного пледа вопрошает Уилл. — Конечно, — устраиваясь в кресле, отвечает Майк. *** — Как я выгляжу? — Где ты взял эту рубашку? — спрашивает Робин, параллельно разворачивая Уилла к себе за плечи. Этот день — особенный. Уилл никогда не придавал особого значения Снежному балу, но сегодня все иначе. Пару месяцев назад они победили Векну и заперли изнанку навсегда. И да, эта рубашка действительно выглядит странно. — В шкафу Джонатана, — признается он. Уилл поднимает испуганный и немного стыдливый взгляд на Робин, но не встречает в ее улыбке и капли насмешки. Эта девушка — терпеливый фасад из нежности, ощущение их некровной связи, — никогда не смеется над ним, лишь направляет. В этом вся Робин. — Все отстой, да? — Сомневаюсь, что его недо-хиппи стиль тебе пойдет. Робин отворачивается к шкафу, высунув язык. Сейчас она всего-то выбирает ему рубашку, в то время как полгода назад ее совет буквально спас Уиллу жизнь. — Я искала ответы в ком-то другом, — в том туннеле все выглядело как кадр из фильма, фильтр ретро. Уилл боялся, Робин — была фигурой бесстрашия. — Но у меня были ответы на все вопросы. Мне просто нужно было перестать бояться того, кто я есть на самом деле. — То есть, если я вдруг стану хиппи… — Ни слова больше, Байерс. Воздух сотрясается броском двух рубашек. Уилл ловит их, тут же проводя параллель: зеленая — в цвет его глаз, синяя — напоминает о Майке. Он прикусывает губу, размышляя, каким будет этот вечер. Велика вероятность, что все закончится как в прошлые годы. Малиновый пунш и зеркала диско-шара на поверхности ладоней. Уилл давно осознал: одиночество похоже на Истязателя Разума — оно сидит в самой глубокой яме души, ища там последнее прибежище в абсолютной темноте. Робин бормочет что-то об укладке и его потрепанных кедах. В какое-то мгновение все начинает ощущаться ужасно глупой затеей — дурацкий снежный бал, поношенные рубашки и еще более глупое признание. — Эй, что с настроением? — руки Робин ложатся ему на плечи. Они привыкли делать так давным-давно и, кажется, никогда не перестанут находить утешение в обычном прикосновении. — Я хочу признаться ему, — выдает он, тараторя и невпопад. — Сегодня. — Уилл, — девушка ловит его потерянный взгляд. В такие моменты Уиллу всегда хочется провалиться под землю или на крайний случай спрятаться в подвале Уиллеров. — Это не так страшно, как кажется. — Ты не влюблена в своего “нормального” друга и не скрываешь это с двенадцати лет, — он ворчит и дуется, будто Робин не понять. На самом деле кассеты, подаренные ею, хранятся под знаком доверия в ящике, а еще каждые выходные они смотрят на звезды, лежа на мерцающей траве. На самом деле Робин понимает его лучше всех остальных. — Прости. — Все что тебе нужно, уже есть здесь, — ее рука — напротив сердца. Оно разбито настолько, что никто не решается к нему прикоснуться. Девушка не боится ходить по стеклу. — И не извиняйся. Вики тоже не сразу поняла, настолько я ей нравлюсь. Робин подмигивает. Это ощущается как проблеск надежды. Любовь растет в геометрической прогрессии, — думает Уилл, передвигая ногами на педалях велосипеда. Они с Майком, Дастином и Лукасом купили новые спортивные велосипеды в качестве награды за победу над изнанкой. Майк в тот день выглядел грустнее тучи — позже оказалось, что в этот день они с Оди расстались навсегда и полностью. Когда школа начинает проглядываться на горизонте, его сердце заводит пятнадцать кругов в минуту. Уилл стряхивает с себя нерешительность и ловит свое отражение в зеркале проезжающей мимо машины: бежевая рубашка, небрежная укладка и горящие пожаром чувства. — В этот раз пунш брусничный, — ноет Макс, хватая его за запястье у входа в школу. На ней блестящее красное платье с пайетками, джинсовка и кеды в цвет. Собственные потрепанные конверсы начинают казаться Уиллу чуть менее нелепыми. Он сможет. Он столько раз прокручивал признание в голове, что вспомнить нужные слова не составит труда. — Брусничный? — интересуется Уилл. Ты мне нравишься. Ты мне уже давно нравишься. — Гадость. — Вот поэтому ты мой любимчик, — смеясь, подшучивает Максин. — Я думал, что твой любимчик Лукас. Я, вроде как, люблю тебя? Вроде как. Что за бред, Байерс. Почему раньше это звучало нормально? — Лукас? Его сегодня не будет, — Макс достает жвачку из кармана и предлагает Уиллу. Он мотает головой в отказе. Пахнет как… Мята и клубника? Любимый вкус Майка. — У Эрики проблемы с проектом по физике. Он остался помочь. — Лукас больше по математике. За физикой это к Дастину, — Уилл толкает двери в зал. Я тебя люблю. Я тебя люблю. Я тебя люблю. Нужно придержать двери для Макс. — А где все остальные? — Как всегда, — отвечает Макс, пожимая плечами. Она передает Уиллу какую-то кассету, и он поспешно догадывается, где собралась вся партия. — У магнитофона. Мне нужно встретить Оди. Поставишь кассету в очередь? Уилл завороженно кивает. Вся комната — голубоватая белизна и искристость диско-шара, — начинает вертеться вокруг него, как карусель. Рядом со стойкой с магнитофоном ожидаемо много народу, но кудрявая макушка Майка выныривает из общей массы первой. Уилл считает шаги на пути к нему. Майк весело машет, будто они одни в комнате, где шум, голубизна и блеск — это новый мир на несколько часов до полуночи. Они останавливаются по центру. Не зная куда деть руки, Уилл решает посмотреть название кассеты, которую передала Макс. — Ты слушаешь Дэвида Боуи? — Майк поднимает бровь, пока смешинки на его лице скачут с разреза глаз до уголков губ. — Это… Это Макс. И ее возмущения о брусничном пунше. Я люблю тебя. — Тут все пришли со своей музыкой. Я люблю тебя. — Макс ушла искать Оди и попросила поставить кассету в очередь. Их пальцы соприкасаются фейерверками, когда Уилл передает Майку музыку. Уилла хватают за запястье, там, где пульс звучит как заведенный. Майк неразборчиво бормочет про то, что у половины школы нет никакого вкуса в музыке. Уилл молчаливо соглашается: к ним подбегает Дастин, за ним — Макс, последней появляется Оди. Круг смеха и объятий замыкается. Уилл обнимается со всеми, кроме Майка. Когда очередь доходит до него, все отвлекаются на разговоры о медленном танце — Макс жалуется, что без Лукаса ей не с кем танцевать, Дастин ищет кого-то в толпе, Оди уходит за нашумевшим пуншем. В конце концов, компания медленно растекается по углам. — С каких пор Макс слушает это? — Уилл, — улыбка Майка — солнечный луч. Очевидность вперемешку с искренностью. — Это моя кассета. Уилл читает мелкий почерк на ленте — «Heroes» Дэвида Боуи. — Ты… — Ага. Я слушаю Боуи. Минует секунда, и они уже танцуют под Кейт Буш. Уилл смеется, осознавая, что без Макс тут не обошлось: когда-то ее спасла эта песня. Видимо, она решила отдать должное. Он оглядывается, чтобы увидеть ее и Оди в самом центре зала — счастливых и беззаботных, такими он не видел их никогда. Они с Майком сталкиваются локтями, подпевая песне изо всех сил. Следующим треком звучит что-то из репертуара The Clash, а за ними старое американское ретро. Уилл забывает о мире за пределом комнаты. Когда музыка заканчивается, они смеются так громко, что почти падают на пол. Майк глупо шутит, и Уилл в буквальном смысле не может устоять. — Эй, эй, эй, полегче, — говорит Майк, после чего Уилл театрально начинает изображать неуклюжее падение. — Уилл Байерс больше не может стоять! Скорее включайте следующую песню! Свет в зале гаснет. Сердце Уилла совершает не иначе как сальто от мысли, что следующая часть вечера — медленные танцы. Майк на фоне выдыхает, подталкивая Уилла к столу с закусками. Уилл вспоминает. Я люблю тебя. Точно. — Майк, — начинает он осторожно. Первое, что он видит, когда произносит имя — заинтересованные карие глаза. — Нам нужно поговорить. — О чем? Свет в зале выключается. Первое, что ощущает Уилл — это приступ паники. Темнота сворачивается вокруг него, как туча, не оставляя окон и выходов. Темнота — это изнанка. А снова попасть в изнанку значит осознать, что та боль все еще с ним. Уилл почти перестает дышать, охваченный внезапной паникой, когда чужие пальцы касаются его. В изнанке нет людей. В изнанке никто не касается тебя так — ласково, стараясь не напугать. По ту сторону нет места любви. Уилл думает, что, наверное, поэтому ее так много их мире. Майк вытягивает его из зала, захлопывая за собой дверь. Изнанка темноты — это свет. Майк — это свет. Уиллу понадобилось так много времени, чтобы это понять. — Мы… Мы ведь пропустим медленный танец. — Уилл, ты явно не в порядке для танцев, — Майк обеспокоенно сжимает его руку. В его взгляде так много беспокойства и останавливающего сердце страха, что Уиллу не остается ничего, кроме как сжать его руку в ответ. — Что происходит? Дождь на улице льет стеной. Уилл отворачивается, всматриваясь в огромную лужу посреди дороги. Его отражение дрожит на поверхности воды, пока капли начинают падать все быстрее. Это не моя вина, что тебе не нравятся девушки. Тот же дождь три года назад. Тогда он уезжал на велосипеде под ливнем, и дождевые капли смешивались со слезами на щеках. Воспоминание быстро проносится перед глазами. Только сейчас Уилл по-настоящему понимает, что он на самом деле должен был ответить. — Мы играли в Подземелья и драконы у тебя дома, — он вдыхает, набирая воздуха в грудь, словно это придаст сил, чтобы говорить. — Пару лет назад. В Хоукинсе была пора проливных дождей, у меня не было плаща, мне пришлось ехать до дома на велосипеде. Ты помнишь? Майк кивает, пытаясь уловить суть. Какое-то новое чувство, с первого взгляда похожее на вину, рождается и потухает у него в глазах. — Мы ссорились, — Уилл выдыхает, и вся тревога испаряется. Влажность и зимний ветер холодит открытые руки. — Я хотел, чтобы все было по-прежнему. Знаешь, наша партия, твой подвал и никакой изнанки. Я хотел, чтобы это было похоже на правду, но это ею не было. Я соврал, Майк. — О чем ты? — непонимание читается у него лице. Дождь стучит по крыше сильнее, словно пытаясь перебить Уилла на полуслове. — Я был зол. Зол на Оди и Макс. Вы проводили все свое свободное время с ними, и мне было, я думаю, немного грустно. Терять вас и партию. Терять все. Я любил их, но не мог перестать испытывать это чувство, — Уилл опускает взгляд, будто бы ища продолжение мысли в луже у них под ногами. Она мрачно блестит и отвечает молчанием. — Ты сказал, что это не твоя вина. То, что мне не нравятся девушки. Майк замирает. Его рука все еще крепко держит Уилла, так, будто он может испариться на месте. — Я уехал, ничего не сказав. Ехал до дома под ледяным дождем. А еще проснулся с простудой следующий день, — неловко шутит он, стараясь снять напряжение. — Правда в том, что мне действительно никогда не нравились девушки. Мне нравился ты. Дождь начинает переходить в ливень. Уилл смотрит широкий раскат молнии — кровоточащая правдой рана на небосводе, — только чтобы не смотреть Майку в глаза. Он не боится увидеть нелюбовь, страх или отторжение. Уилл боится, что Майк потеряет веру — веру в них, которую нес на своих плечах так долго. — Чуваки, вы вообще собираетесь возвращаться? Дверь резко открывается. Уилл по наитию оттягивает Майка в сторону, хотя та едва задевает его. Рука Майка такая... Горячая по сравнению с прохладой зимнего Хоукинса. Из зала слышится знакомая мелодия — Робин и Дастин выглядывают в проходе, увлеченные происходящим. — Мы вас чуть-чуть потеряли, если вы не заметили, — возникает Дастин, обмахиваясь своей кепкой. — Даже Лукас смог выбраться из чертог домашки по физике и, не поверите, танцует с Макс. От Робин разит мягкостью. Ее взгляд мечется между их соединенными руками и потерянным силуэтом Уилла — она начинает двусмысленно улыбаться, увидев их вместе, совершенно промокших под дождем. — Дастин… — говорит она, уже потянувшись к ручке двери. — Вы хоть раз пробовали стерпеть отстойную музыку и болтовню Стива одновременно? — в своей дастиновской манере начинает возмущаться он. — Я — да. Поэтому… — Дастин! Тебе не кажется, что… — Робин закатывает глаза, захлопывая дверь. Недовольный шепот Дастина слышится еще несколько секунд, перед тем как сойти на нет. — Ты переживал, что мы пропустим медленные танцы, — говорит Майк, и на секунду все внутри сжимается в клубок, ожидая продолжения. В его голосе нет неприязни, только сердечность и знакомый Уиллу страх. — Пойдем? Майк не выглядит ошеломленным или напуганным. Все в нем — от небольшой складки между бровей до с трудом заметных ямочек на щеках, — излучает что-то до ужаса чуткое. Уилл содрогается от этого ощущения: оно не отталкивает, а манит к себе. Теплота зала ударяет под дых, когда они заходят. Мимо них медленно мелькают люди — смеются что есть силы, кружатся под тихую музыку и делят неповторимость момента. Майк впервые в жизни ведет его за руку, ныряя вглубь зала с каждым шагом. Уилл останавливается в тени прожекторов, словно боясь поверить в происходящее: он, Майк и тихая мелодия Боуи. Смотреть на Майка боязно. Его глаза блестят, как редкие звезды на ночном небе Хоукинса. Создается ощущение, что он осознает, открывает в себе что-то абсолютное — например, правду, которую всю жизнь прятал за тучами на душевном небосводе. — Я ничего не понимаю, — смеется Уилл, когда руки Майка ложатся на его плечи. Он не знает куда деть свои стылые от холодной улицы пальцы. В конце концов, они находят место на талии. — Почему мы делаем это, Майк? — Потому что это моя любимая песня, — с выдохом говорит он, поднимая взгляд. Его ноги сталкиваются с кедами Уилла. Они смеются вместе. — И потому что я не хочу, чтобы ты снова простыл, как в тот вечер. Музыка заполняет все пространство. Уилл едва ли слышит собственное дыхание: по ощущениям, каждая клеточка его тела пропитывается мелодией и тем странным чувством, что исходит от прикосновений Майка. Робин показывает ему «большой палец» вверх. Майк замечает это, следя за каждым неосторожным взглядом Уилла. — Ты не боишься? — спрашивает Уилл. Песня — мгновение честности, — подходит к концу. — Чего? — Майк — вопросом на вопрос. Уиллу всегда казалось, что он имеет привычку избегать точных ответов. Но теперь все ответы будто бы на ладони. Нужно было просто рассмотреть повнимательнее. — Или лучше спросить кого? Майк — это изнанка света. Он буквально ярче вселенной. — Нас, — шепчет Уилл в тишине, не доверяя словам. Он не может позволить Майку снова играть со своими чувствами. Ни в этот раз и ни в один из следующих. — Ты не боишься потерять нас? Уилл думает о хрупком «мы». Для него мы — это одни качели на двоих, разговаривать до полуночи в подвале и ехать на велосипедах, сталкиваясь коленями. Существует столько версий «мы», что он не знает, к какой из них обращается. Возможно, это разбитое-сердце-мы, которыми они были, когда искали Оди по всему штату. Майк тогда запутался во всем кардинально и думал о привязанности к девушке, которую заведомо перепутал с любовью. Потом были прости-или-прощай-мы. Уилл боролся с Векной, поэтому чувства стали чем-то второстепенным. Гораздо важнее было остаться в живых и не позволить миру рухнуть у тебя на глазах. И, в конце концов, я-люблю-тебя-мы. Майк никогда не умел говорить это вслух, наоборот — его чувствами был пронизан каждый его жест. Он по привычке подталкивал локтем, когда хотел подбодрить. Подставлял плечо в моменты, когда жизнь превращалась в лавину из неудач. — Ты не боялся любить меня, — Майк рисует волны на тыльной стороне ладони. Уиллу так хорошо, как, кажется, никогда еще не было. — Так почему я должен бояться любить тебя в ответ? Они до сих стоят, обнявшись. Уилл уже предвещает странные взгляды чужих и принятие со стороны друзей. Ему определенно стоит сосредоточиться на втором. — Я верю в нас, да? — сознается он. Слеза катится по щеке. Уилл не пытается стереть ее с лица. Это бесполезно, ведь через секунду он наверняка заплачет. — Больше всего на свете. *** Уиллу нравится Калифорния. Влажность оплетает кожу со всех сторон, когда они выезжают с центральной трассы прямо к морю. Восточный ветер треплет его и без того непослушные волосы — Уилл поджимает губы, стараясь привести их в порядок в зеркале заднего вида. Радио издает уставшие звуки The Cure. Макс — она за рулем уже три часа, но довольная улыбка не сходит с ее лица, ведь делить заднее сиденье с Майком и Оди — то еще удовольствие, — напевает дебютную песню из репертуара Кейт Буш. Солнце горит огнем на горизонте, но его ярко золотистый цвет греет душу серпантинами из рассветных лучей. Они выходят из машины ближе к полудню. Оди и Макс испаряются в ближайшем магазине с прохладительными напитками, потому что лето в Калифорнии — тот еще ад. Уилл разминает уставшие мышцы, потягиваясь выше к небу. Майк в тайне наблюдает за ним, делая вид, что смотрит в сторону в своих солнцезащитных очках. Многое изменилось за этот год. Стоило зиме перетечь в прохладную весну, а затем — в первые дни успокаивающего лета, как настала пора экзаменов и забот о зачислении в колледж. Уиллу будущее всегда казалось туманным, прямо как леса в изнанке. Он не позволял себе строить планы даже на выходные, не говоря уже об учебе в колледже. — Какие рисунки ты собираешься отправить в качестве портфолио, если на каждом из них — я? — смеется Майк, перебирая листы между собой. — Нарисую что-нибудь еще, — голос у Уилла мягкий и расслабленный. Он запускает руку в копну черных кудряшек, в то время как Майк продолжает рассматривать скетчи, лежа у него на коленях. Это один из первых дней каникул, и Уилл не может представить себе ничего лучше. — В конце концов, это моя личная галерея Майка Уиллера. — Можем устроить выставку? — Снова в твоем подвале? — дурашливо любопытствует Уилл. Майк поднимается, сталкивая их лбами. Улыбка цветет у него на лице, распускается ямочками и привычными смешками, которые они делят вечерами наедине. — К сожалению, да. Но если бы была возможность, я бы всему миру показал, насколько ты талантливый. Майк тычет Уилла пальцем в кончик носа, падая с чужих колен на пол. Листы разлетаются по всей комнате, словно бумажные птицы. Аромат клубничного пирога Миссис Уиллер пропитывает весь дом. Любовь — нарисованная карандашом и витающая в воздухе, — проскальзывает по полу, забирая с собой очередной летний день. — Вопиющая несправедливость, — восклицает Дастин, вылезая из открытого багажника. — И почему я вынужден ехать здесь? — Сколько раз можно повторять: ты — единственный, кто туда помещается, — в очередной раз объясняет Лукас, открывая банку колы. В нескольких метрах от него подобная банка взрывается — Оди тренирует свои способности под громкие овации Макс. — К тому же, мы почти приехали. — Ты говоришь это каждый час. — Потому что так и есть! — И сколько это продолжается? — шепчет Майк, передавая свой молочный коктейль с двумя трубочками Уиллу. Тот довольно отпивает, вытирая мокрый от жары лоб. — Все началось в Юте, — Уилл мысленно вычисляет, что в Юте они были примерно пять часов назад. Эта поездка начинает казаться бесконечной. — Мы заглохли на границе между штатами. Вы с Оди проспали все самое интересное. Майк едва слышно усмехается. — Выглядишь уставшим, — замечает он, рассматривая синеватые круги у Уилла под глазами. Иногда Уилл думает, что Майк — самый всеведущий человек на земле, ведь в последнее время от него ничего невозможно скрыть. Он хочет потянуться к щеке Уилла, но хватается за его запястье. Этот жест — больше чем дружба, скрепленное ими обещание, — приклеивает Уилла к земле нежностью чувств. — Наверное, дальние поездки на машине все же не для меня, — нехотя говорит он, чтобы не испортить общее впечатление от поездки. — Переднее сидение не особо удобное. — В теории… — начинает размышлять Майк, осматриваясь по сторонам. — Нет, — тут же отрицает парень. Если они снова начнут спорить из-за мест, эта поездка закончится аварией уже в пределах партии. — Это ужасная идея, Майк. Проходит секунда, а затем Майк испаряется из поля зрения. Он подбегает к Дастину, шепча ему на ухо что-то очень противоречивое, на что тот кивает и расплывается в самодовольной улыбке. — Багажник, — смеется Уилл, прижимая ноги к себе. Их колени сталкиваются на каждом повороте или кочке, ведь Майк сидит напротив, беззастенчиво уставившись в комикс. — Сразу бы так, — открыто соглашается Дастин. Оди пересела к Макс, чтобы иметь возможность выбирать музыку, а он занял место рядом с Лукасом, копаясь в сломанной рации. — Вам двоим там правда удобно? — Вполне, — пожимает плечами Майк. — Я не жалуюсь. Пальцы Майка скользят к руке Уилла, слегка задевая ее. В глазах напротив что-то загорается — расплавленная магма чувств и почти детская глупость, — поэтому Уилл переплетает пальцы. К тому моменту, как береговая линия начинает преследовать их с левой стороны, он засыпает, убаюканный теплом чужой ладони. Машина быстро пересекает все уличные и туристические места, направляясь к домикам у побережья. Вшестером они выгружают сумки, перед тем как направиться в сторону пляжа и прохладных волн. Все начинается с того, что Макс толкает Лукаса в воду. Он утягивает за собой Майка, тот — Дастина, а Оди взмахом руки окатывает их высокой волной. Они плещутся и плавают добрую половину дня, забывая про усталость от долгой дороги. Уилл занимает себя тем, что рисует, сидя на берегу. Мелок хаотично движется на бумаге, вырисовывая волны и круги. Это должен был быть пейзаж для портфолио, но в конечном итоге силуэт Майка и его ужасная гавайская рубашка появляются посередине рисунка, между волн и горячего песка. Майк подсаживается рядом. Его кудри пропитаны морской влагой, а глаза блестят восторгом. Уилл ловит себя на мысли, что Майку очень идет море. Они во многом похожи: оба иногда хаотичные и вспыльчивые, как бушующие приливы. — Как поплавал? Он продолжает водить мелком по бумаге, дорисовывая блики. — Отлично, — с детским восторгом восклицает Майк. Он быстро вытирается полотенцем, перед тем как переключить внимание на рисунок. — Это… Очень красиво. Новые карандаши? — Мелки, — медленно кивает Уилл, пытаясь сосредоточиться на композиции. Он растирает голубой цвет пальцем, пытаясь создать более реалистичное небо. — Вообще-то, это должен был быть рисунок для колледжа, но я немного увлекся. — Увлекся… Мной? Майк смотрит на него совершенно невинно. Его взгляд скользит выше, останавливаясь на лице Уилла, мечась между уголками губ. У Уилла в мыслях происходит что-то вроде короткого замыкания, когда он понимает, что они думают об одном и том же. — Тебя легче всего рисовать, — говорит он торопливо. — Потому что ты постоянно маячишь перед глазами, как сейчас. — Эй, — восклицает Майк, чувствуя себя немного преданным. — Не делай вид, что тебе это не нравится. — Я такого не говорил. Уилл смеется, а Майк — наслаждается этим редким явлением всей душой. Несмотря на то, что в Калифорнии в летние месяцы всегда влажно и жарко, краски дня быстро сменяются прохладой вечера. Пляж пустеет в одно мгновение. Макс с Лукасом и Оди решают прогуляться до какой-нибудь ближайшей забегаловки, чтобы выбрать что-то на ужин. Майк все еще плещется в воде и, по-видимому, не собирается выбираться из моря до конца их импровизированного отпуска. — Ты обещал мне! — Это не было обещанием, — прыскает Уилл. Он стоит на берегу, ноги — в песке, слабые волны окатывают его лодыжки. Майк нагло показывает ему язык. — Всего пару минут! — возмущается он, вскидывая руки в воздух. — Я не умею плавать. — Тут нет ничего сложного, — кричит Майк, но море заглушает половину предложения. — Нужно просто научиться держаться на воде. — Просто держаться на воде, — Уилл изображает кавычки пальцами, ухмыляясь. — Знаешь, это ни капли не звучит как что-то простое. — Уилл, ну же, — волна почти сбивает его с ног, но он стоит на своем. — Подойди ближе и увидишь. На пляже никого. Уилл чувствует, что совершает величайшую ошибку в своей жизни, но все же делает первый шаг в сторону воды. К тому моменту, когда между ним и Майком остается расстояние в два шага, он в воде по пояс. Идти дальше страшно, потому что, вопреки всем оправданиям, он правда не умеет плавать. Даже стоять в воде немного страшно. Уилл вздрагивает, когда прилив ударяет его в солнечное сплетение. — Еще шаг. И Уилл делает этот шаг. Он зажмуривается, словно готовясь утонуть, но руки Майка в мгновение подхватывают и заботливо обнимают за плечи. Вода обволакивает по ключицы, но полуобъятие Майка кажется настоящим спасательным кругом после кораблекрушения. — Видишь, не так уж и страшно. Страх. Уилл забывает об этом чувстве, словно его никогда и не было. Еще год назад он даже не мечтал о Калифорнии, об этом пляже и этих объятиях. Все вокруг ощущается долгим, затянувшимся сном, приятным настолько, что не хочется просыпаться. Майк всегда был изнанкой всех его страхов. — А если я начну тонуть? — завороженный тем, как морская вода стекает с кудрей Майка по его щеке, вопрошает он. — Что тогда? — Очевидно, что я не позволю тебе утонуть, — самовольничает парень. Его лицо так близко, вокруг одна вода, а губы на вкус, наверное, как морская соль и самый потрясающий калифорнийский день. — Тут не глубоко. Я держу тебя. — Это так странно, — замолкает он, слова растворяются на языке. Уилл мечется между желанием оттолкнуть и поцеловать, но не может позволить себе ни то, ни другое. — Быть тут. — Тебе не нравится Калифорния? — Нет, очень нравится. Наверное, даже больше чем Хоукинс. Здесь теплее и, как я думаю, меньше вероятность, что где-то поблизости откроются врата в другой мир. Майк улыбается, будто бы соглашаясь. Одна его рука перемещается с предплечья на шею — Уилл льнет к этому прикосновению, как слепой котенок в новом месте. — Когда-то мне казалось, что у этой истории с изнанкой не будет конца, — он чувствует, что в груди у него дыра, и имя ей — откровенность. — Она была со мной так долго, что я почти смирился. — Смирился с изнанкой? — Скорее с тем, что со мной больше не случится ничего «нормального», — горько усмехается Уилл, отвлекаясь на гуашь заката на горизонте. Когда ты в воде, он кажется таким близким — только потянись, и рука утонет в переплетениях оранжевого. — Это пугает меня. Я боюсь потерять те нормальные вещи, которые обрел совсем недавно. Такие как поступление в колледж или эта поездка. Разве это не странно? — Уилл. Чужое дыхание опаляет кожу. Майк улыбается одной из тех улыбок, которые легко можно назвать судьбоносными — все эти улыбки обычно переворачивали жизнь Уилла с ног до головы. Они сталкиваются лбами, когда Майк притягивает его ближе, пытаясь удержать обоих в воде. — Тебе не нужно бояться, — мягко произносит он, — И не нужно пытаться становиться нормальным, если ты таким не являешься. И… Я понимаю тебя. Я едва ли прошел через тот ужас, который пришлось преодолеть тебе. Весь этот кошмар с Векной и все такое… Но я действительно знаю тебя, Уилл Байерс. Уилл моргает, глядя на него сверху вниз. — Ты самый добрый человек на земле, несмотря на все зло, что случилось. У тебя куча талантов, и у меня, скорее всего, не хватит пальцев, чтобы перечислить вещи, в которых ты хорош. Ты немного чудик, но оглянись вокруг: мы все здесь чудики! Чувак, мы буквально сражались с чудовищами из другого измерения с двенадцати лет. — Чудик, — повторяет Уилл, тыча пальцем сначала в себя, а потом в Майка. — О да, поверь, я тоже, — беззвучный смех разносится по его телу, вынуждая воду вокруг пойти кругами. — В конечном итоге, мы все еще сходим с ума вместе. — Боже, ты помнишь, — Уилл поднимает глаза к небу, делая вид, что ловит последние лучи солнца, чтобы спрятать покрасневшие щеки. — Это было так давно. — Мы совсем не изменились с тех пор. — Ты правда так думаешь? Майк наклоняется к нему. Уилл на мгновение задается вопросом, не самый ли это счастливый день в его жизни. Еще год назад он думал, что ему всю жизнь придется жить с навязанными обществом идеалами, притворяться, что его интересуют девушки, а не один совершенно невыносимый парень. Уилл смирился с тем, что никогда не сможет держать своего любимого человека за руку без страха. Сейчас он впервые подается вперед и отвечает на прикосновение, а затем прижимается своими губами к чужим. Майк — раньше — сплошные сомнения и нерешительность, — сейчас — огромного размера любовь, — выдыхает ему в рот, притягивая за шею ближе, ближе и еще раз ближе, увлекая в головокружительный поцелуй прямо в воде. Уилл ощущает, что сердце перестает помещаться в грудную клетку. Море вдруг начинает казаться не иначе как ванной со льдом, потому что горячие пальцы Майка скользят от шеи до затылка, а его губы творят с ним что-то невообразимое. На вкус Майк даже лучше, чем можно было бы себе представить: его губы все еще соленые из-за морской воды, в которой он пробыл целый день. Байерс открывает глаза, и Майк сглатывает на полпути к тому, чтобы поцеловать его еще раз. С берега доносятся голоса. Уилл оглядывается, парализованный паникой. Макс, Лукас и Оди паркуют машину прямо на побережье, но они еще слишком далеко, чтобы увидеть что-то большее, чем два силуэта в воде. — Задержи дыхание, — Майк шепчет на ухо, вызывая волну мурашек с головы до ног. — Ныряем через раз, два, три… Уилл не успевает опомниться, когда руки на плечах силой погружают его в воду. Он инстинктивно выныривает, вытягивая Майка вместе с собой. — Я не умею плавать! — кричит он, что есть мочи, заряжая Майку в плечо кулаком. — Тогда как ты держишься на воде? Смех пузырится искорками в груди. Сегодня Майк научил его плавать, в то время как год назад воспоминания с ним помогли победить трех демогоргонов за раз. Когда-то Майк учил его ездить на велосипеде, готовить печенье с шоколадом, решать сложные задачки по математике и еще очень много всего. Майк был началом, продолжением и концом, красной нитью, которая тянулась рядом на протяжении всей жизни. — Я… — он замирает, потрясенный происходящим. — Я… Умею плавать? — Я научил плавать Уилла Мудрого! — он вопит в сторону берега, хватая Уилла за руку. — Уилл-Колдун-Байерс больше не боится воды! На берегу Макс бросает в них огромным полотенцем. Уилл накидывает его Майку на плечи. Он собирает свои альбомы, краски и карандаши, краем уха улавливая крик чаек, смешанный с густым звуком моря. Вскоре они доезжают до гостевого домика. Вечер проходит в суете: Макс с Оди берут на себя ужин, Дастин и Лукас пытаются снять велосипеды с крыши автомобиля. Уилла с Майком нарекают ответственными за стирку — Уилл убегает в прачечную под впечатлением после плавания в море, смущенный многозначными взглядами Майка. Тот появляется в проходе в панаме и с кучей мокрой одежды в руках. Обвешанный пляжными полотенцами и футболками, он выглядит так по-милому нелепо, что Уилл не может сдержать искренней улыбки. Вместе они быстро заканчивают со стиркой. Ночью Уилл лежит в постели без сна. Тридцать часов в машине, день на пляже, поцелуй с Майком… События не идут у него из головы. Он поднимается, чтобы задернуть шторы, когда слышит шаги в общем коридоре. Через минуту дверь приоткрывается — Майк — глаза, полные лунного света, — стоит в проходе, держа подушку и одеяло, неловко переминаясь с ноги на ногу. — Не смог уснуть. — Я тоже. — Может… — Тебе не будет… Эм… Неловко? — Мне… Нет. Думаю, что нет. Проходит пара минут, прежде чем кровать рядом с ним проминается под чужим весом. Майк поворачивается к нему лицом — свет из окна позволяет заметить, как горят его щеки. — Не хочешь… Уилл пододвигается ближе, утыкаясь в шею. Он слышит вздох облегчения с стороны Майка, словно все то, что останавливало его годы, теперь не имеет никакого смысла. Его руки никак не могут найти себе места, блуждая от талии до плеч. От этих прикосновений Уиллу жарко со всех сторон, поэтому он заканчивает тем, что настойчиво переплетает их пальцы, все еще будучи почти приклеенным к телу напротив насколько это возможно. — Бывают ночи, — начинает он, — Когда я боюсь засыпать. Боюсь, что это все окажется иллюзией. Сном. — Все закончилось, — рука Майка скользит по его влажной щеке. — Уилл, все в порядке. Теперь ты в безопасности. Мы в безопасности. — Большую часть своей жизни я даже не верил в то, что «мы» все еще существуем. Уилл отстраняется. Слезы текут по щекам, оставляя противные мокрые дорожки. Боль — внутренний порыв искренности, правда, застрявшая между ребер, торчит, как кусок металла, — горит в груди, когда он видит вину в глазах напротив. — В основном, потому что я боялся, но я также никак не мог понять, что происходит в твоей голове. Для меня чувства к тебе всегда были чем-то… Понятным? Я принял это. Я смирился. А потом Робин сказала мне… Робин сказала, что все это время дело было не в тебе. Это всегда касалось только меня. Ладонь Майка подбирает его собственную. Он мягко держит, мысленно говоря: я с тобой. — Сегодня, когда ты поцеловал меня, — он чувствует, как горят щеки. Уилл останавливается, пораженный тем, насколько хорошо его тело помнит этот поцелуй. — Я был в шоке. Я был счастлив и влюблен, но какая-то часть меня все еще не верит, что… — Не надо. Майк — осколки и сплошная печаль, — останавливает его, хватая за запястье. Уилл может поклясться, что он чувствует его бешеный пульс. Луна отбрасывает на него весь свой серый цвет, размывая края сутулых плеч. — Пожалуйста. Не потому, что я не смогу ответить тебе тем же. Все потому что… Я не как ты. Я не могу сказать это вслух. Я едва ли понимаю это чувство. Майк обнимает себя руками. Горе ударяет Уилла под дых, ведь он больше не может почувствовать присутствие его кожи на своей. — Что ты имеешь в виду? — Мир разваливался у меня на глазах. Год за годом изнанка все больше забирала тебя. Я был нужен Оди и не мог оставить ее. Весь этот кошмар, Холли, родители… Но ты всегда был рядом. Всегда стоял где-то под боком, когда я задавался вопросом, что так усиленно помогает мне не сдаваться и двигаться вперед. На этот раз Уилл двигается ближе. Их ноги соприкасаются, и это хорошо. Правильно. — В один день я вышел на улицу, чтобы поменять колеса у велосипеда. За несколько недель до этого Макс впала в кому, в Хоукинсе случилось землятресение. Мне было паршиво, и я сидел в подвале дня три, если не больше: разбирал всякий хлам и смотрел в потолок сутками. У нас в доме перегорели почти все лампочки, как и у всех в городе, из-за чего мне пришлось обходиться свечами. Они заканчивались со скоростью света, поэтому я был в темноте большую часть времени. Глаза Майка выглядят иначе. Уилл запоздало понимает, что это слезы. — Так вот, я вышел на улицу и увидел тебя. День был пасмурный и в воздухе все еще летала пыль из изнанки, но ты был буквально светом. Ты светился с головы до ног. Я сначала подумал, что мне почудилось, но нет: все было взаправду. Тогда я впервые понял, что это был ты. Я нуждался в тебе все это время. Это было как… — Лавина? Майк кивает. — Для тебя все было понятно с самого начала, но для меня это заняло годы, чтобы осознать, — Майк трет глаза. В одном этом действии столько разочарования, что Уиллу вдруг хочется забрать это чувство себе. — Спасибо. — За что? Он усмехается, касаясь щеки Майка ладонью. Тот не задумываясь прижимается к ней, ища успокоение. — Спасибо, что дождался меня. От Майка веет шоколадом и стиркой. Родным чувством. Домом. Уилл укладывает его на противоположную сторону кровати и обнимает. Теперь он — большая ложка, ну и пусть. Он размышляет, что, возможно, пока они существуют, пока он целует Майка в лоб, тем самым убаюкивая, пока он обнимает его как самое хрупкое существо во вселенной, нечего бояться. Уилл держит Майка за руку, и это единственное, что важно. Сон накатывает на него как калифорнийские волны. В мечтах Уилл видит свет, забывая, что когда-то существовала тьма. *** — Тебе точно не нужна помощь? Уилл занимается тем, что прибивает очередную картину к стене. Это композиция из трех пейзажей: Хоукинс с разных ракурсов, нарисованный им прямо перед отъездом. Он отходит назад, чтобы оценить, ровно ли висят рамки, врезаясь в Майка со спины. Майк обхватывает его с двух сторон, прижимая к себе. Уилл всем своим весом опирается на него и запрокидывает голову ему на плечо. Солнечные зайчики играют в воздухе, отражаясь на потолке. — Как тебе? — Крайняя справа. Она как будто уходит в сторону. Видишь? Майк подбирает молоток и гвозди с пола. Кольцо — медовый перелив в пространстве, — блестит на его безымянном пальце. Он поправляет картину, оглядываясь на Уилла через плечо. Тот кивает в одобрении, а затем переключается на неразобранные коробки на полу. В Леноре Хиллз цветущая весна. Они переехали в этот дом совсем недавно: пришлось собираться в торопях, чтобы успеть к началу нового семестра в колледже. Майк глупо ворчит каждый раз, когда запинается за старую мебель или бесконечные коробки, которыми уставлен весь холл. — Я нашел дом в пригороде, — сказал Майк одним зимним вечером. — Твоя стажировка проходит совсем рядом, а мой сосед по комнате в общежитии — полный мудак, так что… — Ты хочешь… — …Съехаться? Я думал об этом. И хотел посоветоваться с тобой. Ладно, я очень много думал об этом все зимние каникулы. Если ты не хочешь или считаешь, что еще слишком рано, то я пойму. — Боже, Майк… — Я понимаю, что это дело не одного дня. Мне нужно объяснить родителям, тебе — рассказать все Джойс, и вообще, это очень серьезный шаг в отношениях, а мы встречаемся чуть больше года. Если что, тебе не обязательно решать прямо сейчас, мы можем отложить… — Майк. Уилл скользит ладонью по его щеке. У Майка в глазах плещется столько сомнения и невинности, что Уилл решает стереть это все коротким поцелуем на губах. — Просто чтобы ты знал: я не против. — Правда? Майк сразу же оживляется. Он берет Уилла за руку, и, недолго думая, тянет на себя, сталкивая их губами, лбами и всем чем только можно. Уилл ловит момент, целуя его глубоко и влюбленно. — Да. Съездим посмотреть дом на выходных? — Что ты хочешь на ужин? Уилл открывает холодильник, перебирая в голове все рецепты, которым его учил Джонатан. Где-то рядом Майк копошится с очередной коробкой. В ней куча кассет, а ему жизненно необходимо расставить их все на полке. — Что нибудь съедобное, — отвечает он, не задумываясь. Уилл косится на него через барную стойку, посмеиваясь в недоумении. — Ту яичницу с беконом, которую я пытался приготовить на прошлой неделе, не стал есть даже соседский кот. Сначала я оскорбился, но потом понял, что на его месте поступил бы точно так же. — Паста с томатами? — Уилл хмурится, изучая содержимое холодильника. — Или с сыром? — Что угодно, если это сделал ты. Люблю все, что ты готовишь. Майк смотрит на него с щемящей в груди заботой. На нем одна из поношенных футболок Уилла, которые он специально складывает в отдельный ящик, потому что знает, что Майк обязательно наденет одну из них позже. Из-за калифорнийской влажности его волосы всегда в беспорядке (Уилл постоянно борется с желанием запустить ладонь между прядок). Майк ставит кассету, изредка подпевая на припевах. Аромат пасты влечет его к плите — он подходит к Уиллу сзади, обнимая его за талию. Уилл по привычке прижимается к нему, пока они вдвоем не начинают плавно качаться под музыку, забывая про все на свете. Выходные пролетают быстро. Каждый занят чем-то своим, но Майк почти всегда сидит с Уиллом, рисует ли он или читает материал для колледжа. Сам Майк в основном занят разной ерундой по типу разбора коробок, которую Уилл в шутку называет наведением уиллеровского беспорядка. — Майк! — кричит он в проем между ванной и гостиной, видя, как тот намазывает себе отвратительный бутерброд с арахисовой пастой. — Мы же… — Поем позже! Майк быстро пересекает ступеньки лестницы, буквально залетая в ванную. Парень чмокает Уилла в щеку, стремясь выбежать, но чужая рука задерживает его железной хваткой. — Мы. Договаривались, — произносит Уилл приказным тоном. — У тебя снова вся щека в зубной пасте. — Не уходи от темы, — продолжает Уилл. Рука Майка настойчиво оттирает его щеку влажным полотенцем, игнорируя. — Мы договаривались, что ты будешь нормально завтракать. — Никакого арахисового масла и готовой еды, — говорит он на автомате. — Я помню. Но сегодня… Сегодня правда нет времени. — Сегодня открытие клуба, да? — быстро соображает Уилл. Спустя столько лет, Майк все еще загорается как спичка, когда речь заходит о Подземельях и и драконах. Как оказалось, в его колледже достаточно желающих и заинтересованных людей, которые хотели бы начать играть. Уилл видит, как он скучает по Дастину, Лукасу и Макс, по их посиделкам в подвале Уиллеров. Воспоминание оседает в нем, словно пыль на самых верхних полках души. — Ладно, — он кивает, отпуская руку. Майк расцветает на глазах. — Но только сегодня! Завтра я приготовлю тебе завтрак и ты съешь его. Без отговорок. — Слушаюсь и повинуюсь, Уилл Мудрый. Проходит секунда, и он испаряется с этажа, хлопая входной дверью. В окне Уилл видит силуэт, уезжающий вдаль на велосипеде — кудрявая макушка, брючный костюм и синие кеды. Он улыбается — всплеск чувства между ключиц и след от губ на щеке, — перед тем как вернуться к пейзажу, над которым работал все утро. Майк возвращается после полудня. Тараторя, он рассказывает про первое собрание новой партии и ее участников. Дастин звонит по домашнему телефону и висит с Майком на трубке до тех пор, пока за окном не начинает темнеть. — Что ищешь? — Где-то здесь должна быть коробка с моей акварелью, — Уилл сводит брови, скользя ножницами по картону. — Она нужна мне для проекта. — Сейчас найдем, — воодушевляется Майк, садясь рядом. — Джойс ведь подписывала все вещи? — Должна была… — А это не она? Майк отряхивает от пыли коробку с широкими буквами на боку. Внутри в основном наброски, альбомы и скатанные в трубочки картины Уилла. Майк победно вытягивает акварель из самых глубин картона. Уилл выдыхает, возвращаясь к мольберту. — Эта картина, — Майк разворачивает потресканный по краям рисунок. — Помнишь ее? На полотне знакомый сюжет: дракон и смелые рыцари поодаль. Глаза начинает предательски щипать, и Уилл отворачивается, уставившись в половицу. Майк зовет его, но он не отвечает, сосредоточенный на своем неровном дыхании и тревоге, растущей внутри. Эта картина всегда была осколком. Она некрасиво торчала из его сердца, но вынуть ее — значит обречь себя на неминуемую смерть. Уилл всегда считал, что она останется возможностью. Шансом, который они так безрассудно потеряли. Метафорой бессмысленного ожидания длиною в жизнь. Даря ее, он фактически ни на что не надеялся. Любить Майка было больно. Чувства ломали его изнутри, выворачивали наизнанку, а потом собирали воедино. Но теперь у них есть все это, все, о чем он запрещал себе даже мечтать. Только теперь он не знает, что делать с горем, которое поселилось под боком у любви. — Уилл, — Майк берет его за плечи. Прием заземления. Родная теплота. — Уилл, посмотри на меня. — Мне страшно. — Я знаю, — он опускает голову, утыкаясь в ту же половицу. — Мне жаль. Впервые с изнанки Уилл плачет громко и навзрыд. Майк крепко обнимает его, будто бы пытаясь спасти от всех внутренних бурь — укрыть в штиле своей гавани. Уилл плачет, пока нос не перестает дышать, а глаза не становятся красными. Сначала ему больно до сокрушения, в процессе — пусто и странно, но в конце концов ладони Майка съезжают со спины до рук, переплетая пальцы. Уилл позволяет ему вести себя, как безжизненную оболочку. Оглядываясь, он видит упавшую акварель и краешек картины. Уличные сумерки отбрасывают на них мрачную тень: Уилл неожиданно осознает, как много темноты они оставили позади. Вместе они поднимаются наверх. Уилл опускается на кровать, сворачиваясь под пледом. Майк ложится рядом, их руки все еще соединены в крепкий замок. Кольца на пальцах блестят и сталкиваются, когда он шевелится. — Это предложение? — Это обещание. Майк смотрит на него влюбленно. Это первый день августа: жара обрушилась на Хоукинс, вынудив всех спасаться холодными напитками и кондиционерами. Уилл окунает ноги в реку. Кольцо на указательном пальце кажется горячее солнца. Он смотрит на него, как на седьмое чудо света. — Я... столько раз обещал тебе, — он поднимает взгляд на Уилла — и сыплются искры. — Я постоянно сомневался. В себе, в нас. В основном в себе, конечно. Именно поэтому мне понадобилось столько лет, чтобы осознать, чего я правда хочу. Я всегда хотел тебя, Уилл. Хотел, чтобы ты был рядом. — Мне не… — Я знаю, — Майк берет его за руку. — Обещание — это всего лишь слова... Я не слишком хорош в этом. Черт, иногда мне тяжело собраться с мыслями, когда ты рядом. Но когда я увидел их, кольца, то понял: все, что я чувствую, необязательно говорить вслух. Это можно показать. — Они… очень красивые. Уилл протягивает руку вверх, чтобы рассмотреть кольцо. Оно сверкает, ослепляя поверх солнца. Майк ловит ее на ветру — безмолвный трепет и сверхновые чувства, — аккуратно касаясь ладони. — Уилл. Уилл все еще плавает в дреме. Отголосок собственного имени будит его. Его рука встречает прохладную простынь, когда он пытается нащупать тепло на противоположной стороне кровати. Уилл открывает глаза, дезориентированный и уставший. Майк едва касается его плеча со спины: он мгновенно переворачивается, почувствовав неуверенное движение. — Я никогда не говорил тебе этого, но… — его взгляд обводит каждую тень в ночном пространстве комнаты, будто он ищет в них силу. — Я люблю тебя. Уилл моргает. Ему кажется, что кто-то ударил его прямо в грудь, заставил сердце остановиться на секунду. Слова повисают в воздухе — Уилл дышит ими, будто в них содержится последний запас кислорода на всей земле. — Что ты сказал? — Я люблю тебя. — Повтори. — Я тебя люблю. Поцелуй, который они разделяют тем вечером, соленый от слез. Майк обнимает его крепко крепко, так, будто вне этих объятий вечная зима. Он шепчет «люблю» еще сотню раз — Уилл вслушивается и запоминает каждое. Ночь окутывает их, но Уилл не видит перед собой ни одного темного оттенка. И если изнанка тьмы — это свет, то изнанка любви — это Майк. Майк Уиллер всегда был его светом.