Семь ночей в протоколах

Рапорт на столе капитана Джефферсона был версией №2. Более детальной, с упоминанием «несоответствий в системе наблюдения» и «рекомендацией технической экспертизы». Капитан просмотрел его, хмурясь. — Майкл, это уже не отчет о пропавшем. Это обвинительный акт против системы видеонаблюдения. Ты что, хочешь, чтобы мы выписали предписание этой пиццерии? — Я хочу, чтобы расследование было полным, — упрямо сказал Шоу. — Если там технический сбой, который может угрожать безопасности, мы обязаны... — Мы обязаны закрыть дело, которое не имеет признаков преступления! — Джефферсон ударил ладонью по столу. — Компания уже прислала запрос. Им нужна бумага для страховщиков. Им всё равно на твои «несоответствия»! — А если не сбой? — тихо спросил Шоу. — Если там что-то другое? Капитан посмотрел на него долгим, усталым взглядом. — Шоу. Три года назад ты увидел «что-то другое» в деле Бэнкса. И где это тебя привело? Клеймо на карьере, разбитая команда, и преступник на свободе. Не ищи демонов там, где есть только старая проводка и плохое освещение. Удар был ниже пояса, но точным. Шоу сжал челюсти, чувствуя, как по спине пробежала старая, знакомая волна стыда. — Одна последняя проверка, — сказал он, голос звучал жестко даже для него самого. — С фотофиксацией. Если ничего не найду — завтра подпишу любой отчет, который вы дадите. Джефферсон тяжело вздохнул, откинулся в кресле. — Ладно. Черт с тобой. Но это в последний раз. Понял? В последний. —ʕ•ᴥ•ʔ— Шоу пришел раньше, до закрытия. Он нес старый, но надежный диктофон «Sony» и свой личный «Polaroid» Он намеревался задокументировать всё: расположение камер, состояние аниматроников, те самые «слепые зоны», где камеры врут. Стефани встретила его с прежней пластиковой улыбкой, но в ее глазах промелькнуло что-то острое, настороженное. — Детектив Шоу, снова к нам? Надеюсь, наша скромная пиццерия не вызывает у вас таких подозрений, как у бедного Джереми. — Протокол, мисс Миллер. Документирование места происшествия. — Конечно, конечно. Только, пожалуйста, не беспокойте гостей. У нас сегодня вечеринка у малыша Томми. Он прошел в зал, где визжали дети, и начал снимать. Сцену с трех ракурсов. Коридоры. Кабинку. На сцене аниматроники застыли в своих позах. Когда он навел объектив на Бонни, через видоискатель ему показалось, что голова зайца дрогнула на миллиметр. Он опустил камеру. Бонни стоял неподвижно. Игра света. Отражение вспышки от его собственных очков. Но когда он направил камеру на Пиратскую Бухту, его сердце екнуло. Рыжая фигура за шторкой была нечеткой, размытой, будто Фокси... вибрировал. Неподвижный, но вибрирующий, как струна перед тем, как лопнуть. Шоу сделал снимок. Вспышка ослепила. Когда пятна перед глазами рассеялись, Фокси стоял так же, как и прежде. Вечером, в кабинке, Шоу вставил в магнитофон вторую кассету из коробки Джереми. На ней было написано: «Ночь 3-5. Всё серьёзно». Голос Телефонного парня звучал иначе. Ирония исчезла, осталась только усталая, тягучая серьезность. «...так, ты всё еще здесь. Значит, первые две ночи ты пережил. Или тебе просто везет. Ладно, слушай дальше. Они... учатся. Не думай, что раз ты понял Бонни, то справишься. У каждого свои привычки.» Пауза, звук затяжки. «Фокси. Он в Кладовке. Если долго не проверять его камеру... он начнет дергаться. Это не сбой. Это подготовка. Он накапливает импульс. И если ты проигнорируешь его достаточно долго... он побежит. По всему залу. Прямо к тебе. И его бег... он не для людей. Он механический, быстрый. Ты не закроешь дверь вовремя, если увидишь его уже в коридоре.» Шоу посмотрел на монитор, переключился на камеру 1С — Кладовка Пиратской Бухты. Фокси стоял, опустив голову, его единственный крюк блестел в слабом свете. «А Чика... с ней сложнее. Она выглядит безобидной. Милая птичка. Не верь этому. Она хитрая. Она может подобраться по правому коридору, пока ты следишь за левым. Или притвориться, что она все еще на сцене. Проверяй ее чаще всех. Чаще, чем Фредди.» «И да, про Фредди... если услышишь музыку. Старую, искаженную музыку из его музыкальной шкатулки... значит, он уже близко. И прятаться бесполезно.» Запись оборвалась. Шоу выключил магнитофон. Тактика. Он говорил о них, как о противнике. Не о машинах, а о противнике с паттернами поведения. Это было... слишком продуманно для бреда. Наступила ночь. Первые два часа прошли в напряженном ожидании. Шоу методично проверял камеры, сверяясь с диктофоном, на который наговаривал наблюдения: «23:15, все объекты на позициях. Запах усиливается, возможно, неисправность системы вентиляции в подвале...» В 1:07 он заметил это. На камере 1С Фокси дернул плечом. Резко, как от удара током. Шоу замер, придвинулся к монитору. Через три минуты — снова. Еще рывок. Теперь уже вся верхняя часть корпуса качнулась вперед. Механизм в кладовке издал низкий, недовольный гул. «Неисправный сервопривод», — мысленно продиктовал Шоу на диктофон. — «Скорее всего, из-за перепада температуры или влажности. Требует ремонта». Но он не отрывал глаз от экрана. Рывки становились чаще. Теперь Фокси дергался каждые сорок секунд. Его голова вздрагивала, крюк подрагивал. Это было похоже на... на разминку. На подготовку к спринту. И тогда Шоу вспомнил слова с пленки. «Он накапливает импульс.» Не думая, он схватил «Polaroid», навел на монитор и сделал несколько снимков подряд. Вспышка отразилась в стекле, но он все равно щелкал затвором, пытаясь запечатлеть это прерывистое, нечеловеческое движение. Внезапно, на экране, Фокси резко рванул всем телом вперед. И... исчез из кадра кладовки. Шоу лихорадочно переключил камеру на главный зал. Ничего. На правый коридор. Ничего. Левая дверь... там было тихо. Где он? И тогда он услышал. Громкий, тяжелый, металлический топот. Не шаги. Именно топот. И скрежет разрываемого плюша. Он доносился из динамика, но также отдавался эхом в самом здании. Звук приближался. Быстро. Шоу перевел камеру снова на зал. И увидел. Рыжая, облезлая фигура неслась через зал неестественно быстрыми, размашистыми движениями. Ее ноги почти не сгибались, тело раскачивалось из стороны в сторону, как маятник. Крюк был выброшен вперед. Фокси бежал. Прямо к коридору, ведущему к кабинке. Шоу инстинктивно рванул рычаг правой двери. Она захлопнулась, когда топот уже гремел прямо за ней. Через маленькое окно он увидел мелькание рыжей шерсти, блеск пластикового глаза, который промчался мимо и скрылся в темноте зала. Сердце колотилось как бешеное. Он посмотрел на монитор. Камера зала была пуста. Фокси исчез. Куда? Он не мог просто испариться. И тогда Шоу почувствовал запах. Тот самый сладковато-прогорклый запах, но теперь он был густым, почти физическим, как туман. Он исходил откуда-то сверху, из вентиляционной решетки над его головой. Он не выдержал. Ему нужно было увидеть. Проверить. Он схватил фонарь и, оставив дверь правую закрытой, вышел в левый коридор, ведущий к серверной и дальше — к залу. Воздух был ледяным и тяжелым от запаха. Серверная оказалась маленькой комнаткой, заваленной старыми коробками с кабелями и запчастями. На столе, под слоем пыли, он нашел папку с отчетами технического обслуживания. Листал их бегло, пока фонарь выхватывал строки. Большинство записей были стандартными: «замена сервопривода у Бонни», «прошивка аудиомодуля Чики». Но одна, датированная 1991 годом, привлекла его внимание. Небрежный почерк: «Запах от костюмов, особенно от старых (Фредди, Бонни), не выветривается. Дезинфекция не помогает. Говорили санитарам — говорят, может, внутри что-то застряло. Разбирать нельзя — сломаются. Запах сладкий, гнилостный. Как от старой колбасы. Клиенты жалуются. Управление говорит — освежители ставьте.» И подпись: «У.А.». Уильям Афтон. Шоу положил записку в карман. Его рука дрожала. Это было доказательство. Доказательство того, что компания знала. Знала о проблеме и скрывала ее. Это уже был не сбой, а халатность. Он вышел из серверной и направился к двери в главный зал. Фонарь выхватил из темноты столы, стулья, пустую сцену. Аниматроников на ней не было. Тишина была абсолютной. И в этой тишине Шоу услышал тихое, едва уловимое шуршание плюша. Прямо у него за спиной. Он медленно обернулся. В трех шагах от него, в проеме между двумя игровыми автоматами, стояла Чика. Желтая птица склонила голову набок, ее клюв был слегка приоткрыт. Она не двигалась. Но ее округлые, пустые глаза были направлены прямо на него. И в глубине этих глаз, в отражении его же собственного фонаря, на секунду мелькнуло что-то. Не свет. А тень. Маленькая, человеческая тень. Шоу застыл. Его разум кричал: «Машина! Просто машина на рельсах!» Но его тело, весь его опыт выживания, кричал о другом. Он чувствовал взгляд. Немой, тяжелый, полный недетского укора. Шоу сделал шаг назад. Чика не двинулась с места. Он отступил еще, потом развернулся и почти побежал обратно к кабинке, не оборачиваясь. Только заскочив внутрь и захлопнув за собой левую дверь, он позволил себе перевести дух. На мониторе сцена была пуста. Но камера правого коридора показывала, как Чика медленно, почти невесомо, проплыла мимо и скрылась в темноте. Шоу опустился в кресло. Дрожь не прекращалась. Он посмотрел на фотоаппарат. Пленка. На ней будут доказательства. Рывки Фокси. Пустая сцена. Может быть, даже... то отражение в глазах. Но когда он попытался мысленно описать увиденное в своем блокноте, слова не шли. «Объект «Ч» проявил признаки сложного автономного поведения...» Звучало как безумие. Он достал записку Афтона и положил ее рядом с блокнотом Джереми. Две записи, разделенные годами. Один — о запахе, который не выветривается. Другой — о том, что они видят в углу. Логика, его верный инструмент тридцати двух лет, дала трещину. И сквозь эту трещину просачивалось холодное, необъяснимое понимание. Машины не смотрят так. Машины не пахнут смертью. И они не оставляют на старых служебных записках подписи человека, который потом исчезнет, став подозреваемым в исчезновении детей. Шоу поднял голову и посмотрел на монитор. На камеру сцены, которая снова показывала всех четверых аниматроников на своих местах. Они стояли неподвижно, будто никогда и не сходили с них. Но теперь он знал. Это была иллюзия. Спокойствие — это иллюзия. А правда пахла гнилью, смотрела пустыми глазами и ждала в темноте, пока его логика не сломается окончательно.