Жизнь заставила меня начать сначала

Флинс никогда не жаловался на жизнь. В принципе, он считал, что жаловаться — это дурной тон и лишняя трата энергии, которой и так едва хватало от понедельника до пятницы. Жизнь, в общем-то, его устраивала. У него были все блага, положенные современному молодому специалисту: холодильник, периодически наполняемый пельменями и сырками, квартира-студия с видом на соседний бетонный фасад, и, о чудо, работа по специальности. Да-да, он был тем самым редким видом — экономистом, который реально работал экономистом, а не менеджером по продажам воздуховодов. Он вылез, точнее, выполз, как черепаха из панциря, из пыльных стен своего преславутого альма-матер, наивно полагая, что глотнёт воздуха свободы. И он его глотнул. Воздух в районе бизнес-центра действительно был чище, благодаря чудо-фильтрам в кондиционерах и запрету на курение в радиусе пятидесяти метров. Но парадокс — дышать от этого легче не стало. Ощущение было такое, будто он перешел из одной аккуратной, теоретически выверенной клетки в другую, более блестящую и с кофемашиной. Его жизнь описывалась идеальным геометрическим примитивом — кругом. Дом-работа-дом. На работе, в отделе, пахнущем старыми бумагами, свежей распечаткой и легкой безысходностью, Флинс совершал ежедневные ритуалы. Он корпел над экселевскими таблицами, где цифры размножались с кроличьей плодовитостью. Он строил графики, которые должны были предсказать всё, от потока клиентов до падения курса бобов в Бразилии, и которые начальство потом благополучно забывало в недрах презентаций. Он составлял отчёты такой впечатляющей толщины, что ими можно было бы давать отпор физическим нападениям. Его главной творческой задачей было найти синонимы к словам «оптимизация», «эффективность» и «рост» в рамках одного квартального обзора. Это был тихий, цифровой героизм, невидимый миру. Иногда этот монотонный гул прерывался. Как внезапный, не всегда желательный, перерыв на кофе. Это были редкие моменты общения с коллегами. А точнее — с коллегами противоположного пола. Его окружал цветущий сад женщин под 50, милых, пахнущих ванильным парфюмом и домашними пирожками. Они видели в Флинсе не столько экономиста, сколько хрупкий росток, случайно проросший в суровом офисном грунте. Их миссией было это растение поливать, окучивать и мягко поучать. — Мальчик, ты опять в этой толстовке? Холодно же, ветер! Мама-то не видит, а я за тебя дрожу, — голосок специалистки по бухгалтерскому учёту, звучал как укор всему материнству. — Сынок, ты бы котлетку взял, я свои сделала, фарш свежий, а то на одних этой своей лапше долго не протянешь. И вон какой худющий, взор кинуть больно, — сунув в руки контейнер, вещала другая сотрудница, рукодельница и знаток всех офисных сплетен. Они норовили его жизни научить: как хранить носки, как выбирать арбуз, как не попасть под влияние плохих девушек — подозрительно, что под «плохими» подразумевались все, кто моложе их самих. Из него, по их замыслу, должен был получиться идеальный круглый ребёнок-дурачок, этакий сыночек офиса, упакованный в капусту из их советов и шарфиков. Спасибо, конечно. Искреннее, человеческое. Парень вроде как не спрашивал, но против такой лавины заботы не попрёшь. Она накатывала, как цунами тёплых пледов, и ты уже стоишь, беспомощный, с контейнером котлет в одной руке и советом про геморрой от сидячей работы — в другой. Но в целом Флинс философски относился к ситуации. Слава богу, его не гнобят, не пинают, не унижают. Не тычут носом в недочёты, как котёнка в лужу. Если цена за спокойное существование — это вызвать у окружающих материнский инстинкт, ну что ж. Пусть. Ему было фиолетово, точнее, цвета усталого экселевского листа в семь вечера пятницы. Он продолжал свой круговорот по орбите, изредка получая на заправке порцию домашнего чего-нибудь и очередной урок жизни. А жизнь, как ему казалось, была хоть и предсказуемой, но вполне съедобной. Как те самые пельмени. Надоевшие, но сытные. Очередной понедельник. Очередной будильник — не звонок, а приговор, оглушительный и циничный в своей предсказуемости. Мелодия, выбранная когда-то в порыве оптимизма, теперь звучала как насмешка. — Господи, помоги, — первая мысль, прорезающая вату ночного забытья. Мысль-стон, мысль-молитва, мысль-капитуляция. Парень еще даже не открыл глаза, но уже проиграл битву за день. Веки слиплись, будто их склеили греховными помыслами о вечных выходных. Сознание, цепляясь за обрывки тёплых снов, отчаянно торговалось — А можно, ещё пять минут? А можно, вообще не сегодня? Ведь понедельник — это явная ошибка в мироустройстве, баг системы. Вставать ему всегда было тяжело. Физически, метафизически, всеми возможными способами. Гораздо логичнее и проще было бы вовсе не ложиться — вести непрерывное, сомнамбулическое существование, избегая этого мучительного перехода из царства горизонтали в царство вертикали. Однако его тени под глазами, густые, как штриховка в дешёвом чёрно-белом комиксе, и сизые, словно подбитые, круги красноречиво обличали его во лжи. Они были вещественными доказательствами, уликами против него самого, говорящими: «Спал мало и плохо — виновен». С нечеловеческим усилием, напоминающим отклеивание пластыря с особо нежного места, он отодрал себя от нагретой за ночь простыни. Это был акт немалого мужества, достойный отдельной строчки в гипотетической трудовой книжке страдальца. Поплёлся в ванную, двигаясь по траектории сомнамбулы, и с размаху, со всего своего невыспавшегося размаха, встретился мякотью плеча с дверным косяком. Резкая, ясная боль. — Удача на моей стороне, — подумал он, потирая ушибленное место. — Ага, да. Прямо с утра пошла полоса везения. Широкая такая, в полтела, что не пройти, не проехать. Клацнув выключателем, он получил в незащищённые глазницы ударную дозу света. Яркая, беспощадная, люминесцентная вспышка выжгла последние остатки сна. Она вызвала одно ясное, чистое и очень древнее желание — немедленно, без очереди и оформления документов, отправиться к праотцам. Или хотя бы обратно под одеяло, но вариант с праотцами казался в данный момент духовно ближе. Взгляд, скользнувший в зеркало на ванном шкафчике, стал безжалостным судьёй. Молча, но очень красноречиво, был вынесен единственно возможный вердикт собственному отражению: ну и пиздец. И это ещё мягко говоря, на самом деле ситуация была куда плачевнее. Он будто вылез из низкобюджетного ужастика про зомби, снятого на любительскую камеру. Лицо бледное, восковое, с отчётливыми следами той битвы, что зовётся сном. Таким спокойно можно пугать не в меру расходившихся детей: «Будешь капризничать — к тебе в окно такой посмотрит!». Ему, кстати, тоже дико хотелось сейчас покапризничать — упасть на пол, забить пятками по линолеуму и потребовать горячий шоколад, немедленной отмены работы как явления и всеобщего признания его права на спячку. Жалко, что его некому слушать. Его тихий бунт никому, включая равнодушную вселенную и спящих соседей за стеной, не интересен. Какая жестокая, несправедливая и абсолютно взрослая жизнь, где даже истерику нужно планировать в календаре. Однако продолжать эту плодотворную цепочку самосожаления и экзистенциального бреда времени не оставалось. Минутная стрелка двигалась с неприличной скоростью. Себя ещё нужно было привести в подобие человека, в некоего presentable office creature, которого пропустят через турникет и не вызовут охрану. Иначе все его «немолодые подружки» по отделу либо разбегутся в страхе, приняв его за призрака невыполненных экономических прогнозов, либо, что куда более вероятно и несравнимо страшнее, с радостным, хищным азартом кинутся «лечить». Последняя перспектива пугала до мурашек и заставляла вздрагивать эффективнее любого кофе. Он уже мысленно видел вереницу народных средств, применяемых прямо на рабочем месте: от тайного подкладывания в чай настойки боярышника до обязательного приёма рыбьего жира из общей ложки у кулера и компресса с тёртой картошкой на лоб во время обеденного перерыва. Нет уж, дудки. Лучше натянуть на лицо маску бодрости, сбрить эту щетину уныния и спрятать доказательства ночного экзистенциального кризиса под слоем прохладной, бездушной пены. Бритьё как акт покаяния и подготовки к очередному кругу. А дальше — всё как в густом, молочном тумане бытия. Действия, отточенные до автоматизма, лишённые всякого смысла, кроме одного: двигаться вперёд, к эпицентру рутины. Быстрый завтрак, представлявший собой ритуальное поедание чего-то хрустящего прямо над раковиной, чтобы не мыть лишнюю тарелку. Быстрые сборы — ноутбук, шнуры, какой-то несчастный блокнот, начисто забытый с прошлого квартала. Всё сгребалось в сумку с видом человека, закладывающего последнюю минуту своей свободы. Вот уже и прихожая, этот предбанник свободы, где его ждал главный утренний подвох — чистая, до блеска натёртая мать её плитка. Он и забыл, что в воскресенье, в порыве беспочвенной продуктивности, решил «навести порядок». И вот теперь его носки, скользкие, как тюлень в панике, предательски поехали по полу. Наступил момент сюрреалистической грации: медленное, почти балетное падение, растянутое на вечность. Он растекался по холодной плитке с тихим, болезненным стоном, больше похожим на хриплый выдох обречённости. — Вот что за день такой, — подумалось ему, глядя в потолок. — Интересно, я хотя бы из квартиры живым выйду сегодня, или это квест с повышающимся уровнем сложности? Флинсу явно не нравилось всё, что происходило вокруг начиная с полуночи воскресенья. Но жаловаться было решительно некому. Разве что в пустоту, в сырую предрассветную тьму за окном. Но в этом, как он с горькой иронией предположил, было мало стратегического смысла — пустота не принесёт тебе аспирина и не пожалеет. Поэтому, потирая новое больное место — бедру, принявшему на себя весь вес гравитации и плохого настроения, пришлось несладко, и там зрела будущая живописная фантазия в сине-фиолетовых тонах — он поднялся. Кое-как, напоминая подраненного зверя, он выпололз-таки на улицу. А тут — мороз. Такой, что воздух звенит, как натянутая струна, и каждое дыхание превращается в маленькое облако сарказма. Холод, пробирающий под одежду мгновенно, словно он и не надевал её вовсе. И люди. Серые, недовольные, поджарые, кутающиеся в шарфы. Его ментальные родственники по несчастью, что ли? Такое же измождённое утро читалось на каждой встречной физиономии. В общем, без лишних церемоний он влился в ряды этой серой и печальной массы. В армию тех, кого безжалостный календарь и контракт загнали в плен рабочего графика 5/2. Двигался он уже как все — сгорбившись, уткнувшись подбородком в шарф, с пустым взглядом, устремлённым куда-то в район асфальта. В автобусе, который подкатил с видом переполненной консервной банки, места было непривычно, оскорбительно мало. Раньше этот маршрут был тихим пристанищем для таких же, как он, потерянных душ. А сегодня — вон сколько народу нарисовалось. Не сотрёшь, блин. Всё плотно, тесно, душно от дыхания и запаха мокрой шерсти. Его втиснули в угол, прижали локтем к холодному стеклу. И все вокруг ещё и шумели — гул голосов, скрип дверей, рёбёнок капризничал. Или это уже у него в голове шумело? Этот нарастающий гул усталости, раздражения и осознания, что день только начался, а жить уже не хочется. Шум снаружи и шум внутри сливались в один сплошной, оглушительный фон для самого глупого сериала под названием «Понедельник». Главный офис сиял, как тщательно отполированный саркофаг для живых. Свет, льющийся с потолка, был настолько ярок и безжалостен, что вымывал из лиц сотрудников все тени, а вместе с ними — и последние надежды на приватность. Под ногами гулко отдавало искусственным мрамором, каждый шаг эхом расходился по длинным, стерильным коридорам, увешанным мотивационными постерами с безупречно улыбающимися людьми. Воздух — сухой, отрегулированный климат-контролем до состояния вечной безвкусной весны — пах кожей дорогих кресел, свежей типографской краской и подгоревшим кофе из машины в холле. И вот его кабинет, вернее, его персональная акватория в этом море глянца. Творческий псевдопорядок здесь достиг уровня высокого искусства. На столе, рядом с монитором, горой лежали стопки: «Срочно», «На подпись», «Разобрать (шансов ноль)». Листок с гениальной мыслью, посетившей его в прошлый четверг в 17:55, был прилеплен к боковой стенке, наполовину отклеившись и грустно свесившись. Повсюду — следы битвы: скрепки, согнутые в порыве задумчивости в абстрактные скульптуры, три разных цветных маркера без колпачков, медленно сохнущие на совесть. А в центре этого маленького бумажного шторма — кофейный станок, одинокий и пустой, с высохшей на дне капельницей коричневой лужицей, свидетель утренней попытки взбодриться. Флинс замер в эпицентре этого натюрморта на секунду, скинул сумку с плеча, пальто — на спинку стула, и погрузился в кресло, которое с тихим шипением приняло его вес. Дальше часы поплыли в странном, искаженном ритме. Время сжималось и растягивалось одновременно. Оно летело, когда он, уткнувшись в экран, строчил формулы, двигая цифры с места на место, как каторжник тачку. Оно тянулось бесконечно, когда нужно было ждать ответа от смежного отдела или обновления глючной корпоративной системы. Как по неумолимому закону природы, на его стол вскоре легла новая кипа. Не просто бумаги, а целые судьбы деревьев, превращенные в отчеты, сметы, акты сверки. Шуршащий, пахнущий целлюлозой монстр. Он вгрызался в него, страница за страницей. Боль в боку, оставшаяся от утреннего падения, сначала ныла назойливо, потом превратилась в фоновый, тупой гул, такой же привычный, как гул системного блока. Голод подкрался незаметно: сначала легкое сосание под ложечкой, потом настойчивый спазм. Мозг отмахивался: «Сейчас, вот это доделаю». Обеденный перерыв пришел и ушел, отмеченный лишь внезапным оживлением за стеной: звоном посуды в столовой, смехом и шагами в коридоре, которые вскоре стихли, оставив после себя гнетущую тишину. Когда последний из срочных файлов был с надрывом отправлен в недра корпоративной почты с темой «Для срочного согласования», Флинс откинулся на спинку кресла. В теле была ватная пустота, а в голове — звон от напряжения. Он посмотрел на часы. Обед давно кончился. Желудок напомнил о себе уже не спазмом, а глухим, требовательным урчанием. Он поднялся, разминая затекшую шею, и вышел из кабинета. Двигался он немного заторможено, как робот с севшими батарейками. Коридор, вестибюль, тяжелая стеклянная дверь, которая с шипящим звуком отпустила его на улицу. Морозный воздух обжег легкие, но был свеж и чист по сравнению с офисным. Кафешка рядом со зданием манила теплым светом и обещанием нормальной, человеческой еды. Войдя внутрь, его тут же окутал запах свежемолотого кофе, корицы и чего-то сладкого, выпекаемого. Он занял место у окна, отгороженное от мира тонкой пеленой конденсата. Цены на лаковой карточке, как он и ожидал, вызывали легкий приступ тоски. «Заплатить полторы тысячи за суп и сэндвич — это нонсенс», — пронеслось в голове. Но пальцы уже листали меню. Разум тут же нашел оправдание: «Ты пропустил обед. Ты закрыл ворох дел. Ты не ел ничего, кроме сухого печенья с утра. Ты заслужил». Это был не просто прием пищи. Это был маленький, дорогой акт восстановления статуса человека, а не функции. Он заказал наглый по цене бургер, чашку густого супа и капучино, мысленно поставив галочку в невидимом чек-листе под названием «Побаловать себя». Пока ждал заказ, смотрел, как за окном мелькают такие же уставшие лица, и чувствовал, как голод и досада от траты денег начинают медленный, сложный танец где-то под ложечкой. Еда, конечно, всем своим безупречным видом, ароматом и текстурой пыталась соответствовать заявленной стоимости. Бургер не разваливался, а держал форму с достоинством сенатора, сыр был именно того идеального состояния между текучестью и эластичностью. Или Флинс просто был до смерти голоден. В принципе, не всё в этом дне было так уж плохо — пока он жевал, в теле разливалось теплое, почти миролюбивое спокойствие. Он медленно потягивал свой капучино, чувствуя, как кофеин начинает свою тонкую работу по склейке его рассыпавшегося внимания. Переведя взгляд на парковку за стеклом, он увидел, как она начала заполняться машинами. Не просто машинами, а монолитами из стали, полированного алюминия и зачерненного стекла. Дорогими, блестящими и от этого — особенно страшными в своей бескомпромиссной массивности. Вот они, вершители судеб и тихий, повседневный ужас местного населения. А если говорить проще и без романтики — мафия, которая крышует добрые полгорода, включая, как он подозревал, и офис, где он работал. Не сказать, что вид людей в безукоризненно сидящих дорогих пальто вызвал в нём какой-то трепет. Скорее кристальное, ледяное равнодушие, приправленное щепоткой профессиональной брезгливости. К тому же, с некоторыми из этих «бизнесменов» ему даже приходилось — исключительно по рабочим моментам — иметь дело. Они всегда были подчёркнуто вежливы, почти интеллигентны, говорили тихо и чётко. Но это лишь делало их более отталкивающими. Понятное дело, что под этой культурной оболочкой скрывались те ещё отморозки, с которыми лучше не связываться без самой острой нужды. И не только потому, что это опасно, а потому, что это безнадёжно пошло и утомительно. Данные лица содержали данное заведение. И сейчас они приехали, чтобы «навести порядки» — проверить кассу, прочитать нотацию управляющему или решить какой-то другой, тёмный вопрос. Несколько незнакомых ему молодых людей в черных костюмах, явно низшего звена, быстро и бесшумно зашли внутрь и проследовали за беспокойно засуетившейся администраторшей куда-то в служебную дверь. Другая же часть — те, что повыше рангом — осталась снаружи, курить у своих железных коней, посмеиваясь чему-то тихим, беззвучным смехом. Флинс, убаюканный едой и теплом, невольно прилип взглядом к одной фигуре. Тот стоял чуть в стороне, прислонившись к капоту черного внедорожника. Он был крупным, высоким, и даже дорогое пальто не могло скрыть его грузную, физическую силу. Лицо было спокойным, почти скучающим. А если говорить на чистоту, Флинс откровенно пялился, увлеченный странной игрой света на лице мужчины и его абсолютной, хищной неподвижностью среди суеты подчиненных. И в этот самый момент тот, будто почувствовав на себе вес постороннего внимания, медленно, как башня танка, повернул голову. Его взгляд, плоский, лишенный всякой любопытствующей теплоты, скользнул по стеклу и намертво сцепился с взглядом Флинса. Это было не просто столкновение взглядов. Это было ощущение, будто тебя ткнули голой рукой в высоковольтный провод, только вместо тока по телу побежал леденящий холод. В том взгляде не было ни вопроса, ни угрозы — лишь холодная констатация факта: «Я тебя вижу. Я тебя запомнил». Флинс мгновенно отвёл глаза, уставившись в свою почти пустую чашку, почувствовав, как по спине пробежала мелкая, неприятная дрожь. Кофе внезапно показался горьким, а дорогой обед — тяжелым и ненужным комом в желудке. Он сделал вид, что полностью поглощён поисками несуществующего сахарного осадка на дне кружки, всем существом стараясь стать частью интерьера, невидимым, прозрачным. Наверное, это было чертовски некрасиво. Нет, не с этической точки зрения — с точки зрения базового инстинкта самосохранения, который у любого вменяемого человека должен был бы кричать сиреной: «ОТВЕДИ ГЛАЗА, ИДИОТ!». Но не объяснишь же это своему внутреннему навигатору, который вечно прокладывал маршруты через запретные зоны и сбоил, как дешёвый китайский гаджет, ещё со времён пыльной студенческой скамьи. Дело в том, что у жизни, как он её понимал, были на него немного другие виды. Пока все вокруг искали спутниц, его внутренний компас упрямо искал спутника. Вот такой нелепый, биологический курьёз, что уж поделать. Он пытался искоренить эту истину своего существования. Пытался так, что, кажется, выворачивал собственную душу наизнанку, пытаясь переубедить каждую её клетку. Безуспешно. Оставалось только жить с тихой, въедливой гомофобией, направленной на самого себя. Она временами накатывала, как морской прилив в ванной комнате — неожиданно, смывая все рациональные доводы, и пропускала душу через мясорубку стыда, оставляя после себя фарш из смутных «а что, если…» и горького «никогда». И сейчас он пялился не просто так. — Блять, — прошипело в его голове, где паника уже начала выбивать причудливую чечётку. — Кажется, я сейчас тихо сдохну здесь, за этим столиком, рядом с этой несчастной веточкой петрушки на краю тарелки. И виной тому был не только леденящий страх. А то, что этот мафиозный принц, этот экспонат из чуждой, опасной вселенной, оказался до неприличия… красив. Что было редкостью в их специфической среде. Обычный «кадровый состав» здесь напоминал выставку дорогих, но угловатых горшков для кактусов — солидно, брутально, но без намёка на эстетику. Что-то в душе — тот самый звериный страх — обычно шептало: «Не до красоты, выживай». Красота в их мире была часто бутафорской, кричащей, как дешёвый парфюм. Но этот… Этот был иным. Блондин. Не выгоревший, а благородный, холодный, платиновый оттенок, будто его волосы впитали свет не от солнца, а от лунного серпа в безоблачную морозную ночь. Причёска — мастерский баланс между недешёвым барбершопным уходом и небрежностью, которая стоила больше, чем его ежемесячный платёж за квартирц. Резкий, словно высеченный из льда, профиль. Широкий лоб, на котором читалась не усталость, а привычка командовать. И взгляд… О, этот взгляд, столкнувшись с которым, Флинс почувствовал, как что-то ёкает у него глубоко внутри, ниже желудка. Этот взгляд быстро, как вирус, напомнил ему все его тщательно похороненные вкусовые предпочтения. Все те образы из старых чёрно-белых фильмов и редких, дерзких грёз, что жили в потаённом чулане его сознания. Мысленно он уже поставил тому твёрдую, безоговорочную «десяточку» с тремя плюсами. — Вот только обломись, — с горькой усмешкой подумал он, ощущая, как ладони стали холодными и влажными. — Не твой это Зевс, явно. Обычно у таких — жёны с любовницами, но чаще первое. Статусные аксессуары, подобранные для полного сета: власть, деньги, семья. Часто — «со школы» или, что ещё пафоснее, «знаем друг друга с детства». А у этого, возможно, уже и наследники бегают по лужайке загородной резиденции, где фонтанчик в виде дельфина плещется круглый год. Мысль об этом вызвала странный коктейль: щемящую, острую тоску и почти что облегчение. Потому что это делало его мгновенный, подлый интерес ещё более нелепым и обречённым. Он был не просто не в его лиге. Парень был муравьём, рассматривающим сапог тирана, и вдруг обнаружившим, что сапог — кожаный, ручной работы и чертовски элегантен. Красота здесь была не утешением, а последней, изощрённой колкостью судьбы. Он сглотнул, взял остывший до комнатной температуры капучино и сделал глоток, который на вкус был как осадок от несбывшихся фантазий. Оставалось только сидеть смирно, делать вид, что ты — часть интерьера, невидимый наблюдатель, и ждать, пока этот дорогой, опасный спектакль не свернёт декорации и не уедет в свой гулкий, бронированный закат. А потом — вернуться в свою аккуратную, предсказуемую клетку с графиками и котлетами от немолодых подружек. Ну и ладно. Остаток дня тянулся с такой вязкой, душевредной медлительностью, что хотелось зверски, по-волчьи, выть на акустические потолки из минеральной ваты. Он уже и поработал, и в телефоне посидел, пролистывая ленту до дыр, и даже совершил три ритуальных похода за водой, просто чтобы постоять у окна и помедитировать на мутное стекло. Но время будто застыло в мёртвой точке, как муха в особенно густом и некачественном янтаре. Впрочем, всё хорошее, а уж тем более — всё откровенно паршивое, рано или поздно заканчивается. Как и обязательная восьмичасовая отсидка, именуемая рабочей сменой. С чувством, будто сбрасывает с плеч невидимый, но невероятно увесистый плащ из рутины, он собрал свои немногочисленные пожитки — технику, зарядку, которая вечно путалась сама с собой. Спокойно спустился вниз, к охраннику, чье лицо было памятником профессиональному равнодушию. Поставил в журнале размашистую, уставшую подпись и время — точку отсечения, отделяющую рабство от формальной свободы. И вот он — на улице. Темно. Не просто вечер, а густая, зимняя, подмосковная темнота, которая накрывала с головой, как тяжёлое, мокрое одеяло. Зима на дворе, так-то, что тут скажешь. Фонари отбрасывали на снежную кашу жёлтые, маслянистые круги света, в которых, как души грешников, кружилась позёмка. И домой, в свою уютную камеру-студию, почему-то не хотелось. Совершенно, откровенно, всем естеством не хотелось. А что там? Его никто не ждёт. Разве что холодильник, гуляющий там своим заунывным, одиноким гулом, да пыль, которая тихо, но верно отвоёвывает горизонтальные поверхности. Одна из мыслей, ленивая и навязчивая, как назойливая муха, выдала гениальную идею: пройти одну остановку пешком. Перезарядиться, проветрить голову, оттянуть момент возвращения в благоговейную тишину. Что ж, этому дурацкому порыву он не сопротивлялся. Героический поступок на фоне всеобщего уныния. Однако не сопротивлялся он и другому, более тёмному и социально порицаемому порыву — покурить. Да, был за ним такой мелкий, бунтарский грешок. Флинс не был закоренелым курильщиком, дымившим по пачке в день, но иногда — именно в такие скомканные, пустые вечера — душа требовала никотинового укола. Глупого, химического, но мгновенного успокоения. Парень, подчиняясь зову лёгких, свернул в сторону, в узкий, как щель, проулок между двумя офисными зданиями. Место служило неофициальной «курилкой» для таких же, как он, отщепенцев цивилизации. Там, под скупым светом одинокой лампочки, торчала обледеневшая, явно презрительно настроенная к человеческим задницам лавка. Он плюхнулся на неё, достал из кармана полупустую, помятую пачку — эдакий походный алтарь вредной привычки. Выбил одну сигарету, последнюю соломинку утопающего в море скуки. Зажигалка щёлкнула с сухим, одиноким звуком, бросив на его лицо оранжевый отсвет. Потянув едкий, горький дым, он почувствовал, как тело наконец-то сбрасывает напряжение последних десяти часов. Странное, обманчивое спокойствие. Он расслабился, запрокинул голову, выпуская дымовое кольцо в чёрное небо, и позабыл. Совсем позабыл простое правило выживания в своей среде обитания: в такие спрятанные от взгляда, тёмные закоулки, пахнущие мочой и отчаянием, лучше не соваться в гордом одиночестве. Разве что ты местный громила, патрулирующий территорию, или хотя бы идиот в компании такого же идиота. Поэтому нечему было удивляться, когда его сигаретную идиллию резко, грубо и без всяких церемоний прервали. Сначала — лишь смутное ощущение движения в темноте справа, будто сама тень шевельнулась. Потом — резкий, сильный захват. Не один, а сразу несколько пар рук, возникших из ниоткуда, как в самом дешёвом триллере. Его рывком, с неожиданной для таких туш силой, подняли с лавки. Он не успел вскрикнуть — только выдохнул струйку дыма, которая беспомощно растаяла в воздухе. Сигарета вылетела из пальцев и описала в темноте короткую, жалкую дугу, как падающая звезда неудачника. И тут же на лицо, на нос и полуоткрытый от непонимания рот, легла грубая, плотная ткань. Пахла она не пылью и не потом — а чем-то химически-сладким, приторным и чуть металлическим, как аромат для тех, кто не планирует долгих ухаживаний. Душно. Нечем дышать. Он дернулся, попытался вырваться, но его руки уже были скованы, а ноги лишь беспомощно зашаркали по снегу. Сознание, только что плававшее в никотиновом умиротворении, начало плыть уже по-другому. Не плыть — стремительно проваливаться в тёмный, мягкий колодец. Края зрения поплыли, затянулись молочной, густой пеленой, будто кто-то налил в голову латте. Звуки — далёкий гул машин, собственное учащённое сердцебиение — стали отдалёнными, приглушёнными, словно доносящимися из-под толщи воды. В ушах зазвенел тонкий, высокий звон, саундтрек к отключению. Последнее, что он успел осознать — холодный, противный асфальт, стремительно приближающийся к его щеке, и быстрые, деловитые шаги вокруг, словно рабочие разбирали неудобную мебель. Потом — тишина. Глубокая, беспросветная, бездонная, без единой ироничной мысли. Полная и окончательная отмена всего, включая остатки жизненных сил. Вот это уже, пожалуй, перебор.