Пределы допустимого

Фрин проснулась с непривычным ощущением. Не с тяжестью недосыпа или тревогой предстоящего рабочего дня, а с чем-то теплым, тихим и… приятным. Прямо в центре груди. Потом память накрыла ее волной: вечер на диване, смех, общие воспоминания из Бангкока, темнота за окном и… те стремительно, неловкие объятия в дверях. Студентка. Ее студентка. Беки. Разум мгновенно включился, вынося суровый вердикт: это было неприемлемо. Нарушение профессиональной дистанции, потенциальный конфликт интересов, шаг в зону неопределенности, которую ее упорядоченный ум отвергал. Такого больше не повторится, — твердо сказала она себе, вставая с кровати. Дистанция. Строгая, четкая, профессорская дистанция. Она даже налила себе кофе из новой турки с чуть более резкими движениями, будто пытаясь отмыть от него следы вчерашней теплоты. Судьба, однако, оказалась крайне несговорчивой сущностью. После обеда, когда Фрин пыталась сосредоточиться на статье для юридического журнала, в дверь постучали. Три уверенных, жизнерадостных удара. Сердце, предательски, ёкнуло еще до того, как она открыла. На пороге стояла Беки. Она была в спортивном костюме, темно-синем, лицо раскраснелось от бега, каштановые волосы собраны в высокий, небрежный хвост, из которого выбивались влажные пряди. Она дышала глубоко и ровно, и от нее исходила такая мощная, здоровая энергия, что Фрин на миг потеряла дар речи. «Привет, соседка! — выдохнула Беки, сияя улыбкой. — У тебя, случаем, соль есть? Хочу завтрак приготовить, а моя предательски закончилась. А еще, если не жалко, яйца? Сил бежать в магазин уже нет.» Соседка. Это слово, произнесенное с такой естественной легкостью, разбивало все утренние установки о дистанции в дребезги. Фрин стояла, медленно соображая. Пригласить ее войти? Дать соль и проводить? Но что-то в этом простом, бытовом вопросе, в этой беспомощности после пробежки, растопило остатки холодной решимости. «Заходи, — наконец произнесла она, отступая от двери. Её собственный голос прозвучал немного сдавленно. — У меня как раз остался жареный рис с овощами с обеда. И кофе свежий. Если не брезгуешь… можешь поесть со мной.» Глаза Беки загорелись. «Правда? Это было бы спасением! Только я сейчас быстренько в душ и переоденусь, через пять минут!» Не дожидаясь ответа, она развернулась и легкой рысью помчалась к лестнице. Фрин закрыла дверь, прислонилась к ней и закрыла глаза. Что ты делаешь, Сароча? Но руки уже сами двигались, разогревая на сковороде ароматный рис с имбирем, чесноком и соевым соусом, наливая в новую, вторую, кружку кофе «Гейша». Когда стук повторился, она была готова. Открыла дверь — и снова замерла. Беки стояла на пороге, переодетая. В крошечных домашних шортах и в той самой, невероятно огромной футболке с фестиваля, которая скрывала контуры ее тела, делая ее одновременно уязвимой и беспечно соблазнительной. Её волосы были влажными, на щеках играл румянец. «Проходи, — сказала Фрин, пропуская ее внутрь, чувствуя, как по спине пробегают мурашки. Она молча поставила перед Беки тарелку с дымящимся рисом и кружку с кофе. «Ешь. Должно быть тепло.» «Выглядит потрясающе, — искренне сказала Беки, принимаясь за еду. — Спасибо, Фрин. Ты меня буквально спасла.» Фрин села напротив с собственной чашкой кофе, наблюдая, как Беки ест с волчьим аппетитом, явно наслаждаясь каждым кусочком. Это было гипнотизирующее зрелище — такая искренняя, физическая радость. И в этот момент Фрин снова увидела не студентку, а ту самую девчонку из Бангкока, которая после школы могла точно так же уплетать уличную лапшу, не обращая внимания на условности. Беки что-то сказала, смеясь, и кусочек моркови остался у нее в уголке губ. Фрин заметила это автоматически. Не думая, движимая тем же импульсом, что заставил ее стряхнуть крошки накануне, она протянула руку, взяла бумажную салфетку со стола и, наклонившись, аккуратно прикоснулась к губам Беки, стирая пятнышко. Жест занял секунду. Но мир остановился. Они замерли. Фрин, все еще держа салфетку у губ Беки. Беки, с широко раскрытыми карими глазами, в которых отражалось полное изумление. Расстояние между их лицами составляло не больше двадцати сантиметров. Фрин могла видеть каждую ресницу, веснушку на переносице, влажный блеск на чуть приоткрытых губах. Она чувствовала тепло кожи Беки, слышала ее сбившееся, резкое дыхание, смешанное с ароматом кофе и имбиря. Ее собственное сердце колотилось где-то в горле, заглушая все рациональное мысли. Они смотрели друг другу в глаза. Слишком долго. В воздухе повисло напряженное, густое молчание, наполненное невысказанным вопросом и осознанием, что они стоят на самом краю, за которым нет возврата. Первой очнулась Фрин. Она резко, почти отдернула руку, отодвинулась назад, создавая пространство. Голос ее прозвучал глухо, с заметным усилием. «Ты… испачкалась, — пробормотала она, смущенно опуская взгляд на свою кружку. На ее щеках горел предательский румянец. Беки медленно выдохнула, словно вспомнила, как дышать. Она потянулась за своей кружкой, дрожащими пальцами обхватив ее. «Да… спасибо" — прошептала она, не поднимая глаз. Завтрак продолжался, но легкость исчезла. Теперь между ними висело это мгновение — интимное, неловкое, электризующее. Они доели почти молча, лишь изредка обмениваясь ничего не значащими фразами о погоде. Когда Беки ушла, поблагодарив еще раз, Фрин осталась стоять посреди своей безупречной кухни, глядя на две пустые тарелки и две пустые кружки. Прикосновение к ее губам все еще горело на ее пальцах. А в голове стучала одна мысль: дистанция рухнула. И она сама, своими руками, ее разрушила. И теперь, сквозь трещины, проникал свет, который был одновременно и ослепительным, и пугающим до паники.