«Тот, кто любит, должен разделять участь того, кого он любит».
М.А. Булгаков – «Мастер и Маргарита»
Впервые Иуда Искариот надеялся на чудо. Предчувствие беды, неумолимо преследовавшее его, тяжёлым камнем отдавалось в груди, терзая встревоженное сердце, изводя ищущущий, но не находящий спасения разум. Он знал, к чему может привести такое повальное поклонение Иисусу, котрого уже окрестили множеством титулов, он пытался предупредить его, заставить задуматься о последствиях, просил быть благоразумным, сбросить с себя этот венец славы и не испытывать судьбу.
Но чем дольше они находились в Иерусалиме, тем больше Иуда боялся. Боялся, что Иисус намеренно отвергает его помощь, специально привлекает внимание фарисеев и не принимает никаких мер для обеспечения безопасности. Кроме того, он стал слишком часто затрагивать тему своей приближающейся кончине в своих проповедях. Никто из апостолов не воспринимал всерьёз эти страшные речи; все, на миг ужаснувшись, предпочитали тут же забыть о них. А в Иуде каждая проклятая буква медленно оседала, глубоко врезаясь в память, и слова сами вспыхивали в его голове, стоило ему пересечся с Иисусом взглядом.
Иуду до дрожи пугало смирение, проступающее на лице Христа всё чаще и чаще. Иисус, всегда идущий наперекор правилам и догматам, не боролся теперь за свою собственную жизнь, предпочитая добровольно отдать её в руки смерти. Как будто он изначально все знал, знал, какой конец ему предначертан. Как будто Иисус даже ждал его приближения. Как будто он разочаровался в людях. Как будто он устал жить. Как будто он
хотел умереть. И спасти его в таком случае могло только чудо, даровавшее бы ему новый смысл жизни.
Иисус чересчур положился на свою божественность, думая, что простые смертные не посягнут на Мессию, призванного освободить их и установить в мире справедливость. Люди по сути своей были и остаются мелочны и непостоянны, до небесных благ им нет дела, пока существуют земные сумятицы и волнения. А ещё люди изрядно радикальны. Для них Христос – это Бог во плоти, которого само собой нужно почитать и чествовать, но лишь для того, чтобы он искупил все их грехи.
Человеческие умы погрязли, заблудились в небесах, настолько обожествив личность Иисуса, что от его человечности не осталось и следа. Но Он был человеком! Иуда, как бы не старался уверовать, отчётливо видел в Нём человеческую сущность, имеющую как преимущества, так и изъяны. И именно его – этого хрупкого человека – он так рьяно желал вытащить из пучины повиновения и покорности, дать ему возможность самому распоряжаться своей жизнью. Бог ведь дал людскому роду одновременно и проклятие, и благославление – свободу воли. Не значит ли это, что Иисус в праве избирать свой путь сам? Но Его лишили этого выбора и заставили принять неизбежное.
Самое отвратительное, что Иуда был бессилен перед божественным замыслом. И видеть, как твой друг буквально погибает на глазах, а ты ничем не можешь ему помочь, было невыносимо больно. Беспомощность перед грядущим вызывала злобу, а та, в свою очередь, рождала слепую ненависть ко всему: к Римской империи, к безучастным фарисеям, к неистовой толпе, даже к Господу Богу, безжалостно обрекающему своего Сына на смерть. Но ненавидеть непосредственно Иисуса Иуда не мог – любовь его к Нему была слишком сильна и искоренить её неприязнью было невозможно. Он любил вопреки, любил отчаянно, безнадёжно, и оттого эта склонность была незыблема и нерушима.
Иуде не повезло разглядеть в Иисусе человека. Любить Бога просто и непритязательно. Любить человека – мучительно. Сердечная привязанность порождает зависимость, поскольку власть над жизнью покорно передаётся тому, на кого направлено это чувство. Иуда был связан с Иисусом самыми крепкими на свете узами, разорвать которые могла лишь Его смерть, убивающая не одного, а сразу двоих – жить с распоротой душой никому не под силу.
Лучше бы Иисус презирал его, лучше бы не подпускал к себе, лучше бы отвергнул, только бы не жалел и не беспокоился об недостойном Иуде. Хоть раз подумал бы Он о своей жизни, не отвлекаясь на других, быть может всколыхнулась бы в Нём былая решимость. И не было бы более этого сочувствующего взгляда, которого Иуда вовсе и не заслуживал никогда. Разве его страдания сильнее страданий Сына Божьего? Разве ему уготованы страшные муки? Разве это он умрёт мучинеской смертью? Иуда редко задумывался о своём предназначении. Но слова Иисуса, сказанные Им четырнадцатого нисана, чётко установили его роль в этой трагедии.
— Ты должен меня убить.
Ответ вырвался из него с придыханием, с безысходностью.
Его провидения всегда приходили в исполнение.
— Я не смогу.
— Ты избран, Иуда, — уже мягче проговорил Иисус, продолжая настаивать на своём. — Тебе нужно выполнить свою задачу, чтобы божественный замысел осуществился.
— Ни за что! — с надломом вскрикнул Иуда. — Неужели Ты не понимаешь? Неужели Ты не видишь? Всё, чего я хочу – это не допустить Твоей смерти! — истерично оправдывался он. — А Ты предлагаешь мне... Нет! Я не буду этого делать!
— Тебе придётся, Иуда, — с сожалением заключил Иисус. — Ради спасения нашего народа. Ради Господа Бога. — В Его глазах промелькнуло что-то похожее на тревогу. — И ради Меня.
Осознание пронзило Иуду, разрывая его на части.
— Но Ты ведь боишься умирать! — вцепившись в Его плечи, лихорадочно провозгласил он. — Ты не знаешь, каково это, Ты боишься боли, боишься неизвестности, и не смей говорить мне о Небесном Царстве, которое ожидает Тебя! Ты и в него не до конца веришь, я знаю! Почему же Ты стремишься к Нему? Почему так надеешься на Свое воскресение? А если его не будет? Если вообще всего того, о чём Тебе сообщил Твой Отец не произойдёт? А Ты умрёшь, исчезнешь навсегда – даром и так не изменишь мир, который в Тебе нуждался!
— Ты ошибаешься, Иуда, — спокойно возразил Иисус. — Я верю Ему. Но без тебя у Меня не получится исполнить Его волю.
— Я не убью Тебя своими руками! Не совершу злодеяния, на которое меня склоняет Твой Бог!
— Не Он просит тебя об этом, а Я прошу. — Иисус невесомо провёл рукой по его щеке, отчего тот отступил на несколько шагов. — Иуда, другого выхода нет. Тебе не удастся пронести эту чашу мимо Меня. Позже ты и сам поймёшь, что поступил во благо, что спас Меня своим предательством.
— Почему я?! Почему именно я должен это сделать? — негодовал Иуда, сломленный собственной слабостью перед Ним.
— Никто другой не вынесет тяжести совершённого. Ты не догадываешся, насколько силён на самом деле, Иуда, — кротко улыбнувшись, ласково произнёс Иисус.
— А Ты с самого начала знал, да? — болезненно скривившись, спросил Иуда. — Знал, что это буду я?
— Ты не виноват в том, что было предопределено, Иуда, — качая головой, снисходительно говорит Иисус.
— Как всегда уходишь от прямого ответа. — Иуда намеренно старается отвлечься от происходящего, как обычно отчитывая Его. Привычка всё время бросаться колкостями никуда не делась, отогоняя на несколько мгновений неотвратимое. — Кто же всё-таки научил Тебя такому ораторскому мастерству?
— Когда слишком много говоришь с людьми, невольно начинаешь понимать, какими словами их можно заразить, — филосувствует Иисус, вызывая у него кривую улыбку. — Но тебя Мои слова не трогают, ты смеёшься над ними.
— Если Тебе больше претят мои слёзы, я, так уж и быть, заплачу, — усмехнулся Иуда. — Чего только не сделаешь для Сына Божьего.
— С каких пор ты стал Меня Им считать? — удивился Иисус. Говорить о том, что Он не хотел бы видеть его слёз было без надобности – за годы Иуда прекрасно научился читать между строк.
— Ты явно не от мира сего, я сразу это приметил. Правда, сложно определить сумасшедший Ты или Богом избранный, — шутил Иуда, проклиная того Господа, который отдаёт Сына на заклание.
— Но ты веришь Мне, Иуда? — с надеждой обратился к нему Иисус. — Только вера спасёт тебя от греха.
— Вряд-ли меня хоть что-то способно спасти, — с горечью усомнился Иуда. — Предать близкого Человека по Его же наставлению – какой абсурд...
— Я не знаю, чем помочь тебе, Иуда, — удручённо признался Иисус. — Твою боль могла бы облегчить вера в Меня, но ты отказываешься от неё, в угоду... Чему же в угоду? Я ответа не нахожу.
— А Ты на удивление несведущ, Иисус, — впервые обратился к Нему по имени Иуда, произнося его с несвойственной мягкостью. — Неужто душа моя для Тебя потёмки?
— Я не всегда могу предугадать твои слова и поступки, — неуверенно сказал Иисус. — Если тебе важно знать, то Я не ожидал такого яростного сопротивления с твоей стороны.
— И Тебя наверняка волнует, почему я так рассердился, верно? — Иуда приблизился к Нему и прямо посмотрел на Него. — Всё очень просто. Я люблю тебя. Ты для меня – смысл жизни. А убивать собственными руками, то, ради чего живёшь... Кошмар во плоти.
Подобрать слова в этот раз оказалось сложнее, чем Он думал. Иуда Искариот не вправе быть осуждённым за своё честное признание. Тишина давила на них, поэтому, не дождавшись Его ответа, Иуда, не отводя глаз, сбивчиво продолжил:
— Пойми, я полюбил человека. Мне безразличен Он, мне важен ты. Но ты, в отличие от Него, смертен. Человеческая жизнь и без того коротка, а насильно обрывать её – кощунство, по моему мнению. Теперь Ты понимаешь? Понимаешь, в какой безвыходной я ситуации? Как я могу предать того, кого люблю? Я жизни не пожалею за Тебя, Иисус. Но Твою жизнь я трогать не желаю.
— Твоя любовь не безответна, Иуда, — прошептал Иисус, наблюдая, как на его лице поступает неподдельная радость.— Но всё уже предрешено и, как бы я ни хотел, ничего не поправишь.
— Ты... Ты действительно меня любишь? — неверяще уточнил Иуда, пропуская следующие за этим слова.
— Я бы не рассказал тебе обо всем, если бы не любил.
— Лучше бы и не рассказывал, честное слово, а сразу бы открылся мне. Пару дней я мог бы побыть самым счастливым человеком в мире.
— Из-за чего? — не мог понять Иисус.
— Из-за того, что произошло чудо, о котором я и мечтать не мог: Ты снизошёл до меня и не просто принял мои чувства, но и откликнулся на них, — Иуда неловко провел рукой по волосам, распираемый эмоциями. — Но мы обречены, ведь так? — Его глаза наполнились слезами. — У нас даже нет времени, чтобы побыть рядом друг с другом. Скоро мне придётся Тебя лишиться. Скоро Ты покинешь меня по своей воле. Как это жестоко... Как несправедливо!
Иисус обнял его, прижимая к себе этого слишком чувствительного человека, раздираемого от несчастий, выпавших на его долю. Иуда уткнулся Ему в плечо, сжимая Его руками, будто удерживая от неминуемого. Любовь заставляла его бороться до конца, несмотря на то, что Иуда с самого начала их разговора осознал – он проиграл.
— Тот, кто любит, должен разделять участь того, кого он любит, — гладя его по волосам, негромко произнёс Иисус. — Ты предашь не из-за ненависти, Иуда. Ты предашь из-за любви.
— Я уповаю лишь на то, что погибну вместе с Тобой, — мрачно произнёс Иуда.
— Нет! — Иисус взял его лицо в свои руки. — Как бы ни было больно, ты будешь жить, Иуда. Ты обязан жить. Пообещай Мне, что не станешь искушать судьбу. Пообещай, Иуда.
— Я обещаю, — поклялся он. — Если Ты вернёшься ко мне, я проживу столько, сколько Тебе будет угодно.
— Я вернусь, Иуда. Верь в это. Я более не оставлю тебя.
Возможно, Иуда был до крайности наивен. Возможно, снова поддался призрачной надежде и пустым обещаниям. Но он поверил. Поверил, потому что по-другому не мог. И потому что любви без доверия не бывает.
Притянув Иисуса к себе, Иуда прижался своими губами к Его губам. Поцелуем он закреплял свою верность Ему и свою клятву. И на одно украденное мгновение он просто любил Его без всяких обязательств. А Он на миг в полной мере стал человеком.
Человеческая любовь всегда верит, всего надеется, всё переносит и никогда не перестаёт быть. И только она в силах изменить исход трагедии, назначенной с Небес.
