Хорошая девочка

***

Хорошей девочке Лиззи семь. У неё смешно подпрыгивают хвостики на голове, когда она бежит к тому, кто должен стать в будущем её мужем. Он — маленький почти граф, а значит она будет графиней. «Графиня» — это слово кажется таким непомерно горделивым и изящным, с толикой таинства и достоинством. А ещё... тяжёлым. Маленькая Лиззи мало что смыслит в аристократии, но статус с ёмким названием «графиня» ощущается, как бремя, совсем непосильное для её хрупких плеч. «А вдруг я буду недостаточно сильной?» — жалуется она жениху. Тот вытирает нос от шоколада, привезённого тётушкой Даллес из Лондона, — очень ребячливо, очень по-детски — и бросает уверенное: «Девчонки сильными быть и не должны. Я тебя от всего защищу». У него в руках — деревянные кораблики, а в глазах плещется веселье. А ещё — он её несколько выше. Лиззи хочется ему верить, и она широко улыбается в ответ. Хорошей девочке Лиззи одиннадцать. Она смотрит на обугленный особняк и плачет: настолько же беззвучно, насколько громко. Прячет лицо в дрожащих ладонях и думает, что могла бы наплакать целое море. Не до конца вдова и вряд ли уже — графиня. Теперь это слово пропитано скорбью и болью потери, и она обнимает себя за плечи, дышит глубоко, но это не помогает. Лиззи смотрит на чёрные окна чёрного особняка, а в голове крутится только один вопрос — совсем не правильный сейчас, но от которого она не может спрятаться: «Как бы ты защитил меня, если не смог и себя уберечь?» Хорошей девочке Лиззи четырнадцать. Он — неожиданно — вернулся к ней пару лет назад. У него — куча шрамов, разбросанных по бледному телу, которые он безуспешно от неё прячет под слоями одежды, и потухший печальный взгляд. Лиззи тянется его обнять и замирает в испуге: он кажется настолько маленьким, что Лиззи боится его сломать. Первые объятия выходят скомканными — она лишь гладит его по затылку, пытаясь спрятать от всего страшного и злобного, а он смиренно не отталкивает её рук. Лиззи понимает, что выше теперь она. Она смотрит на него с тоской и знает одно: «Я его защищу, даже если ему это не нужно». Хорошая девочка Лиззи уже не боится быть сильной — это её призвание. «Графиня» — про стойкость. И теперь Лиззи это бремя готова нести. Она громко хохочет и ведёт себя, как ребёнок, чтобы он чувствовал себя рядом с ней взрослее, и обязательно ставит ферзя не туда. Потому что иногда поддаться — это тоже сила. Хорошей девочке Лиззи девятнадцать. Она знает, что здесь — у алтаря — с ней должен быть другой, тот из близнецов, который и обещал ей защиту в далёком детстве, но ей всё равно. Она простила того, кто обманывал. Могла ли не простить, помня, как сжимала его, обещая самой себе не предавать этого мальчишку. Она целует тонкие губы уже юноши и с печалью осознаёт, что поцелуй ни капли не взаимен — во взгляде напротив холод всех северных стран мира, и хотя он становится теплее, обращаясь к ней, в нём всё ещё нет любви. Но Лиззи, конечно, не плачет (разве можно выглядеть изящно с растёкшейся тушью и покрасневшим носом?) и быстро берёт себя в руки. Теперь официально графиня — она была столько времени сильной и сможет быть сильной сейчас, на входе во взрослую семейную жизнь, о которой так долго грезила — и хотя мечтала она о настоящей любви, она не отступает и всё равно решительно шагает вперёд. Впереди — глубокая яма. Хорошей девочке Лиззи двадцать четыре, когда она замирает у двери в кабинет мужа. Глаза непроизвольно покрываются пеленой слёз, когда она слышит оттуда звуки (вульгарные и пошлые), которые так и не смогли поселиться в их спальне, сколько бы она ни пыталась и сколько бы кружевных сорочек на себя не надела. Ей не нужно гадать или вламываться, чтобы понять, кто там рядом с ним, потому что тёплые переглядки своего мужа с его дворецким уловила слишком давно, и сейчас два голоса, выученные наизусть, пусть и заглушенные дверью, кажутся сейчас ей самой отвратительной симфонией на свете. Как ни хотелось ей не замечать то, что её муж смотрит на своего слугу так, как никогда не посмотрел бы на неё, жизнь всё равно приподнесла ей эту правду на серебряном подносе и им же потом оглушила. Лиззи обессиленно опускает руку. Там, внутри, сердце покрывается трещинами, и, падая вниз прямо перед этой дверью, она не плачет, зарываясь лицом в ладони, а воет — подобно псу, на глазах которого убили хозяина. Это похоже на то, как она плакала у сгоревшего поместья Фантомхайв, но теперь вместо него был их неудачный брак — столь же погорелый. И это было больнее. Больнее в разы. Дверь — эта глупая дверь — открывается совсем скоро, и на неё с толикой удивления и растерянности смотрит муж — раскрасневшийся и растрёпанный, едва ли успевший скрыть своё недавнее удовольствие. Она его никогда не видела таким. Никогда. Потресканное сердце разбивается вдребезги. Лиззи разлепляет пересохшие губы, но выдавить из себя хоть что-то не может. Ей кажется, что теперь она меньше самого маленького муравья в их саду, заросшем колючими белыми розами. А самое главное — теперь она снова ниже, чем он. Наверное, ей — графине Фантомхайв — нужно попытаться сохранить брак. Промолчать. Сделать вид, что ничего не было. Но в её зелёных глазах — слишком явные разочарование и боль. Она сутулится, а он, внезапно опустившись на корточки, прижимает её к себе и гладит также, как она несколько лет назад его, — едва ли касаясь, словно боясь сломать. И Лиззи снова плачет, нет, рыдает, уткнувшись ему в грудь, и с губ то и дело срывается непрошеное «я тебя ненавижу», но он её, кажется, не винит. Быть сильной сложно. Хорошая девочка Лиззи устала.