покажи мне звёзды.

Он издал короткий, почти сухой смешок, качая головой, но взгляд его оставался прикованным к керамическому дну. — Знаешь, Уилл, — начал он, и его голос в пустой кухне прозвучал неожиданно мягко. — Всё это началось задолго до Нью-Йорка. До того как ты стал жить с этим кудрявым парнем в одной квартире. Даже задолго до того, как ты вообще узнал о его существовании. Мир чертовски тесен. Иногда до тошноты. Он поднял глаза на Уилла, и в них промелькнула искра странной, горькой иронии. — Ты, наверное, задумываешься, почему Дастин пытается со мной общаться даже после того, как я его послал. Ну или же почему он единственный, кто мне постоянно названивает. Ты ведь знаешь, что мы семья. То, что моя мама, Карен, и его мама, Клаудия, — родные сестры, всегда делало нас чем-то большим, чем просто кузенами. Но дело не только в родстве. Майк на мгновение сжал ручку пустой кружки, словно та могла дать ему опору. — Мы росли вместе в Хоукинсе. Да, я жил там ещё до того, как Дастин вообще познакомился с тобой. Это забавно, правда? Я ходил по тем же улицам, может, заходил в те же магазины, но мы никогда не пересекались. И, честно говоря... я рад. Рад, что ты не видел меня в то время. Ты не знаешь «того случая», который всё изменил. Для тебя я — Майк, который всегда был таким: сложным, закрытым, холодным. А Дастин... он единственный, кто помнит меня «до». До того, как я стал этим ледяным памятником самому себе. Майк тяжело вздохнул, и его плечи немного опустились. — Он названивает, потому что чувствует ответственность. Дастин единственный из всей семьи, кто не сдался. Я имею ввиду с его семьи. Он помнит нас братьями, которые клялись друг другу в верности, и он просто не может позволить мне исчезнуть, даже если я этого очень хочу. Потому что он единственный знает, что именно я тогда потерял. Майк глубоко выдохнул, и его пальцы наконец-то разжались, окончательно отпуская пустую кружку. Его взгляд затуманился, утягивая его прочь из нью-йоркской кухни, сквозь пространство и годы. — Я помню тот день... — прошептал он, и голос его стал звучать так, будто он доносился издалека. — Было чертовски жарко. Типичное лето, когда воздух такой густой, что его можно резать ножом. Нам было по девять лет, и мы с Дастином были уверены, что лес за его домом — это целая вселенная... Воздух на кухне словно дрогнул, и звуки города за окном начали затихать, сменяясь стрекотом цикад и далеким смехом двух мальчишек, бегущих по высокой траве где-то в прошлом, которое Майк так долго пытался забыть. Уилл присел на соседний стул, боясь спугнуть эту внезапную откровенность. В кухне стало так тихо, что было слышно, как бьется сердце. Майк наконец-то начал открывать запертую дверь. —Помню, как мы с Дастином лазили по тому лесу, — начал он тихо. — Это были те самые дни, когда мир казался бесконечным и простым: дерево — и мы уже капитаны, ручей — и мы уже на другой стороне света. Мы строили шиши‑башни из падших веток, прятали друг другу записки в дуплах, соревновались, кто первым дотянется до крыши сарая соседа. Всё было про смех и про шрамы на коленях, которые заживали быстрее, чем становились важными. Он улыбнулся, но эта улыбка быстро треснула. - А потом был тот день, — голос сжался, будто он сжимал в руке старую фотографию. — Мы набирали друг друга на смелость, прыгали через поваленный ствол, и в какой‑то момент всё пошло не так. Я не хочу сейчас вдаваться в подробности — этого случая, того, что случилось, ты ещё не знаешь, и, возможно, лучше так. Но он оставил на мне след. Это была не одна рана, это была сеть мелких трещин, которые со временем превратились в трещину побольше. Люди вокруг стали двигаться по‑другому, голоса стали тише, и вдруг я начал слышать в ответах — не слова, а паузы. Паузы, в которых пряталась усталость и обвинение. Он сделал глоток воздуха, как будто этим глотком пытался прогнать воспоминание. - Дастин помнил меня не таким. Он помнил, что я умею смеяться по‑настоящему. Он помнил, что я мог быть другом, а не только проблемой. И он не смирился с тем, что я могу уйти. Это важнее всего, — добавил он чуть тише, — но это не отменило того, что во мне что‑то начало ломаться. Затем тишина потянулась дальше, и Майк словно собрался с силами, чтобы открыть следующую дверь в прошлом. - А когда мне было пятнадцать... — он произнёс цифру медленно, как будто считал шаги по старой лестнице, — тогда я встретил Кассиана. Имя прозвучало чуждо и мягко одновременно — нечто, что не принадлежало тесным улицам Хоукинса, но как будто всегда могло там оказаться. Майк усмехнулся, без радости. Уилл продолжал все также внимательно слушать Майка, было даже ощущение, что он перестал дышать. - Кассиан появился внезапно. Он был высоким для своих лет, с глазами цвета металла и каким‑то спокойствием, которое казалось чуждым. Хоть мы и были одного возраста, но он всегда казался мне «крутым» и старше меня. Он носил старую кожаную куртку, в которой можно было прятать и сигареты, и секреты, и он говорил так, будто каждое слово было готово стать началом истории. Мы встретились у старого заброшенного полночерепного сарая, где подростки любили собираться и шутить про взрослую жизнь. Он подошёл и просто сказал: «Идём со мной — покажу тебе кое‑что, что стоит твоего времени». Майк вздохнул и дал этому моменту развиться. - До пятнадцати я ещё умел верить, что можно всё исправить. А с Кассианом всё было иначе: он показал мне, что исправлять вовсе не обязательно. Он умел превращать мелкие шалости в риск, а риск — в зависимость от адреналина. Сначала это были мелочи: сломанные замки, покраска забора соседа в беспорядочные цвета, ночные прогулки по крыше магазина. Затем — кража бутылки в магазине, чтобы похвастаться перед другими. Потом — ставки на то, кто дольше пройдет без сна, кто больше выпьет, скурит сигарет. Он всегда находил нужное слово, чтобы размыть границы: «Это всего лишь игра», «Никто не пострадает», «Мы — хозяева момента». И я ему наивно верил. Я был пиздецки глуп. Взгляд Майка стал резким. - Я не хочу хвастаться героизмом или оправдываться. Но это то место, где всё свернуло. Когда тебе пятнадцать, ты готов поверить в любой образ мужчины, который говорит уверенно и не боится. Кассиан этого не скрывал: он был уверен, он был опасен и он был сладок на язык. И я следовал. Я думал, что делаю выбор, а на деле просто позволял себя вести. С ним я научился курить, вести себя так, как я хочу. И мне это нравилось. Будто с ним я познавал весь вкус этого мира. Он сжал кружку так, что фарфор тихо затрещал. - И вот тогда, — Майк сделал паузу и посмотрел прямо на Уилла, — моя жизнь пошла не в то русло. Слова вырвались, как коряга из воды. На кухне стало очень тихо: даже Лучик, казалось, замерла, услышав слова своего хозяина. Майк сглотнул, и звук получился сухим, надтреснутым. Он на мгновение закрыл глаза, и перед его внутренним взором всплыл тот самый дом в Хоукинсе. Не тот уютный подвал из рассказов Дастина, а настоящий дом Уилеров — большой, величественный, с безупречно белыми колоннами и окнами, которые всегда сияли так чисто, что казались холодными. — У нас всегда были деньги, — Майк горько усмехнулся. — Мой отец, Тед, гордился этим «статусом». Огромная гостиная с коврами, на которые нельзя было наступать в обуви, полированное дерево, тяжелые занавески, которые вечно крали солнечный свет. Это был дом, в котором всё должно было выглядеть идеально. Но внутри... внутри было пусто. И вот в эту стерильную, вылизанную пустоту я притащил Кассиана. Майк снова посмотрел на Уилла, и в его взгляде была такая безнадежность, что воздух на кухне будто похолодал. — Это случилось в субботу. Родители уехали на какой-то благотворительный вечер, младшая сестра была у подруги. Весь этот огромный, дорогой особняк был в нашем распоряжении. Мы сидели в моей комнате. Кассиан развалился на моей кровати, закинув ноги в грязных кедах прямо на покрывало, которое мама выбирала месяц. Он курил, стряхивая пепел в пустую банку из-под газировки, и смотрел на меня так... будто видел меня насквозь. Майк на мгновение замолчал, его пальцы на столе мелко задрожали. — Он подошел ко мне у окна. Внизу горели садовые фонари, освещая наш идеальный газон. Кассиан просто положил руку мне на затылок. От него пахло дешевым табаком, дождем и чем-то еще... чем-то опасным. И он поцеловал меня. Прямо там, в доме моих родителей, где всё было правильно и прилично. Майк резко выдохнул, и его голос сорвался на шепот. Он видел, что Уилл хочет что-то сказать, но Майк показал жестом, что пока не стоит. — И самое страшное, Уилл... я не оттолкнул его. Я должен был. Я должен был разозлиться, испугаться, выставить его за дверь. Но вместо этого я вцепился в его куртку так, будто тонул. Мне... мне понравилось. Это было похоже на взрыв. Будто кто-то разбил все эти чертовы витрины в моем доме и пустил внутрь настоящий, дикий воздух. Он поднял глаза, и в них блеснули слезы. — Именно с этого момента всё по-настоящему пошло не в то русло. Этот поцелуй стал моей точкой невозврата. Он стал ниточкой, за которую Кассиан начал меня дергать, уводя всё дальше и дальше. Я стал его тайной, его сообщником. Я врал Дастину, я врал матери, я воровал у отца деньги, чтобы Кассиан мог купить себе очередную порцию свободы. Я чувствовал себя особенным, понимаешь? Будто мы двое против всего этого фальшивого мира. Майк хотел ударить рукой по столу, но смотря на лицо Уилла, он воздержался. Вместо этого он продолжил: — Но на деле я просто катился в пропасть. Я позволил ему убедить меня, что никто, кроме него, меня не поймет. Что Дастин — это просто воспоминание о детстве, которое нужно отбросить. И когда я очнулся... когда мои розовые очки разбились вдребезги, когда наступил тот финал... всё уже было кончено. Все пошло по пизде, Уилл. Я разрушил всё: доверие Дастина, репутацию семьи, самого себя. Я приехал в Нью-Йорк не за новой жизнью. Я приехал сюда, чтобы эта грязь из Хоукинса не дотянулась до тех, кто еще остался чист. Майк замолчал, его дыхание было тяжелым. Он смотрел на Уилла, ожидая увидеть в его глазах осуждение или брезгливость. Он только что признался не просто в ошибке, а в том, что сам добровольно выбрал путь, который привел его к катастрофе. — Кассиану было плевать на правила, — начал Майк, и его голос стал колючим. — Ему нравилось ходить по краю. И ему нравилось, что я иду за ним. Но секреты в таком маленьком городе, как Хоукинс, не живут долго. Они гниют и начинают вонять, пока все вокруг не заткнут носы. Майк поднял глаза на Уилла. В них была такая горечь, что, казалось, её можно почувствовать на вкус. — Это случилось в школе. Прямо в коридоре, за углом у спортзала. Был конец дня, большинство уже разошлись, но Кассиан... он не хотел ждать. Он прижал меня к шкафчикам и поцеловал. Не так, как дома — нежно или осторожно. Это был вызов. Он хотел, чтобы я окончательно принадлежал его миру. И нас увидели. Майк прервался, сглатывая ком. — Всего один случайный свидетель. Какой-то парень из футбольной команды, который вернулся за забытой формой. Он не сказал нам ни слова, просто замер, а потом развернулся и ушел. Но к следующему утру... к следующему утру об этом знала вся школа. Уилл невольно подался вперед, его сердце колотилось где-то в горле. Он представлял этот шепот за спиной, эти косые взгляды. — Это было ужасно, — прошептал Майк. — Я шел по коридору, и люди, с которыми я рос, которые знали меня с пеленок, вдруг начали отворачиваться. Или, что еще хуже, смотреть с этой мерзкой, липкой жалостью. «Мы всегда знали, что с ним что-то не так», «Слишком уж он был тихим», «Яблоко от яблони...». Все, Уилл. Все, кроме Дастина.Он лез в драку с каждым, кто открывал рот. Он кричал, что это вранье, даже когда я сам молчал, глядя в пол. Я такой трус. Майк закрыл лицо рукой, его голос стал глухим. — Но самое страшное ждало меня дома. Слухи дошли до моего отца быстрее, чем я успел дойти до крыльца. Тэд... он не был из тех отцов, которые много говорят или участвуют в твоей жизни. Он обычно просто сидел в своем кресле с газетой. Но в тот вечер... Майк убрал руку от лица, и Уилл увидел, что он весь дрожит. — Когда я вошел, в доме было непривычно тихо. Нэнси была у подруги с ночевкой — слава богу, она этого не видела. Отец стоял посреди той самой идеальной гостиной. Он выглядел... старым и очень злым. Он не спрашивал, правда ли это. Он просто начал орать. Орать о том, что я — позор семьи. Что он годами выстраивал репутацию, вкладывал деньги в мою школу, в мое будущее, а я «вывалял его фамилию в грязи». Голос Майка сорвался. — Он кричал: «Что теперь скажут люди? Как мне смотреть в глаза соседям?». Для него я перестал быть сыном в ту секунду. Я стал бракованной вещью, которая портит интерьер его идеальной жизни. И тогда он ударил меня. Первый раз — наотмашь, так что я отлетел к стене, сбив какую-то дорогую вазу. А потом... потом он просто не мог остановиться. Майк замолчал, уставившись в пространство. Уилл видел, как его пальцы судорожно сжимают край стола. Байерс также вспомнил, как мельком видел шрамы на его спине. И сейчас он понимал откуда они. Сердце колотилось как бешеное. От злости, от несправедливости, от сожаления, но он держал себя в руках и покорно слушал Майка, который продолжал: — Мама... она пыталась вмешаться. Она плакала, хватала его за руки, кричала: «Тэд, остановись, ты его убьешь!». Но он просто оттолкнул её. Он был в ярости от собственного стыда. А я... я даже не защищался, Уилл. Я лежал на том дорогом ковре, чувствовал вкус крови во рту и думал, что Кассиан был прав. Весь этот мир — фальшивка. И я заслужил это, потому что позволил себе почувствовать что-то настоящее в этом стерильном аду. Майк поднял на Уилла взгляд, полный такой боли, что тот едва не вскрикнул. — Он избил меня до полусмерти не за то, что я сделал. А за то, что «люди скажут». Отец года, скажи? Вот почему я здесь, Уилл. Вот почему я ненавижу этот город, эти правила и самого себя. Потому что в тот вечер мой отец выбил из меня всё человеческое, оставив только эту пустую оболочку, которую ты сейчас видишь перед собой.Все пошло по пизде именно тогда — когда я понял, что в моем собственном доме мнение соседей стоит дороже моей жизни. Уиллу так хотелось просто взять и начать говорить, что Майк не виноват, что Кассиан ублюдок, что его родители бесчувственные, но он понимал, что сейчас Уиллеру надо просто высказаться. Вряд-ли он говорил об этом кому-то. От этого сердце еще сильнее сжалось. — Но самое паскудное было даже не это, — Майк горько усмехнулся, и этот звук больше походил на хрип. — Кассиан... он не просто ушел в тень. Чтобы спасти свою шкуру, он пустил слух, что это я его соблазнил. Что это я бегал за ним, выпрашивал, завлекал... Он обвинил меня и город с радостью в это поверил. Им так было проще — обвинить во всём «неправильного» парня из богатой семьи. Майк закрыл глаза, и его голос задрожал от подступающей тошноты. — Я стал бояться самого себя. Каждое утро я смотрел в зеркало и видел там то, о чем шептались на улицах. Я стал твердить себе: «Я ненормальный. Я просто грязный. Может, они правы? Может, я действительно какой-то дефектный?». Я ненавидел свою кожу, свои мысли, свою натуру. Я чувствовал себя сточной канавой, в которую слили всё самое мерзкое. Он замолчал, и Уилл увидел, как по щеке Майка скатилась одинокая слеза, которую тот даже не заметил. — Мой отец понимал, что просто побоями репутацию не отмыть. Слухи не утихали, на нас смотрели в церкви, в магазинах... И тогда он просто зашел в мою комнату через неделю. Я еще едва мог ходить после той ночи. Он не смотрел на меня. Он смотрел в окно и просто заявил как факт: «Мы уезжаем в Париж. Вся семья. Я перевожу дела туда». Майк поднял голову, и в его взгляде была пустота. — В тот момент во мне что-то окончательно потухло. Как будто кто-то просто выключил свет в комнате, и я остался в полной темноте. Я уже и не помню, как собирал вещи, как проходили эти дни... Но до сих пор я прокручиваю момент одной ночи. Это была ночь перед отлетом в Париж. Он сглотнул, и его голос стал совсем тихим. Уилл, видя, как Майка начинает трясти от этих воспоминаний, осторожно подался вперед. Он положил руку Майку на плечо, слегка приобнимая и поддерживая его, стараясь передать всё свое тепло. — Майк... если тебе трудно продолжать... не нужно. Майк резко перебил его, не давая договорить: — Нет. Я в порядке. — Он на мгновение накрыл руку Уилла своей, холодной и дрожащей. — Я просто не хочу, чтобы у нас больше когда-либо были недопонимания. Ты должен знать, кого ты пустил в свою жизнь. Уилл осторожно, почти невесомо, придвинулся ближе, заставляя Майка немного выпрямиться и почувствовать опору. Майк не отстранился. Напротив, он словно немного расслабился под этим жестом поддержки и продолжил, глядя в пустоту кухни: — Вся семья уже спала, чемоданы стояли у дверей. А я... я оказался у школы. Не знаю, как я туда пробрался. Может, через окно в спортзале, как делали в детстве, когда играли в прятки. Все было заперто, темно, но я шел. Я хотел стереть себя. И что там ещё было... — Майк отвел взгляд. — Я хотел разгромить кабинет директора. И сжечь свои личные дела. Всё, что хоть как-то меня здесь связывало. Чтобы эти люди наконец перестали говорить эти вещи..Я думал, что так можно хоть что-то исправить. Вернуть друзей, доверие родителей и остаться жить в месте, где мне было хорошо. По крайней мере мне так казалось. Он нервно вздохнул. — И вот я там, в темноте, с какой-то зажигалкой в руке, готовый устроить пожар, как будто это могло сжечь всё, что внутри меня. И тут... я случайно набираю Дастина. Не знаю, как. Наверное, рука сама дрогнула. А может я и хотел, чтобы он меня остановил. Я не знаю. А он... он же наоборот, знает меня как свои пять пальцев. Он почувствовал что-то неладное. Это было даже неудивительно, учитывая, как я тогда выглядел. И, как будто предвидел, он каким-то образом… увидел меня. Я даже не помню, как это произошло, но он оказался там. Майк перевел дыхание, его голос стал совсем тихим, прерывистым. — Дальше всё как в тумане, Уилл. Помню, как он смотрел на меня, как будто видел призрака. Как будто он сам только что пытался бороться с чем-то невидимым. Мы не говорили. Он просто взял меня за руку и повел куда-то, подальше от школы, от этого города, от всего. А на следующий день я уже улетел в Париж. Майк замолчал, его взгляд снова стал отрешенным, словно он смотрел сквозь Уилла. — Там я продержался до своего шестнадцатилетия. А потом... — он осекся, и его плечи поникли. Уилл, чувствуя, как мир Майка рушится прямо на его глазах, уже не нуждался в словах. Он понял. Он увидел всю ту боль, которая пряталась за этой ледяной маской. Он понял, почему Майк был таким отчужденным, почему боялся близости. Это был страх перед самим собой, перед тем, что он мог сделать, перед тем, кем он стал. Уилл крепко обнял Майка, прижимая его к себе. Он чувствовал, как дрожат его плечи. Он аккуратно вытер слезы, которые теперь текли по щекам друга, не скрывая их, не стыдясь. Он посмотрел Майку прямо в глаза, и в его взгляде было столько понимания, столько тепла, сколько не было в его жизни, казалось, никогда. — Ты не один, Майк, — тихо сказал Уилл, и каждое слово было как мягкое прикосновение. — Ты не «грязный» и не «ненормальный». Ты тот, кто пережил слишком много. И я здесь. Я тебя вижу. И я не уйду. Уилл не отпускал его. Он чувствовал, как сквозь футболку передается неровное, загнанное сердцебиение Майка, и продолжал гладить его по спине, пока та не перестала так судорожно вздрагивать. — Майк, посмотри на меня, — тихо, но твердо попросил Уилл. Майк медленно поднял голову. Его глаза были красными, а взгляд — испуганным, будто он ждал, что сейчас, после всего сказанного, Уилл всё-таки встанет и уйдет. Но Уилл только мягко взял его лицо в свои ладони. Его большие пальцы аккуратно стерли последние дорожки слез с бледных щек Майка. — Послушай меня очень внимательно, — начал Уилл, глядя прямо в глубину его зрачков. — То, что ты чувствуешь… то, кем ты являешься — это нормально. Слышишь? Это абсолютно нормально. В тебе нет ни капли грязи. Вся эта «грязь», о которой ты говоришь — она не твоя. Она принадлежит твоему отцу, который выбрал репутацию вместо сына. Она принадлежит тем придуркам из школы. И она полностью, целиком принадлежит этому ублюдку Кассиану. Уилл почувствовал, как при упоминании этого имени челюсть Майка сжалась. — Кассиан — настоящий ублюдок, Майк. Он не «показал тебе мир», он воспользовался тобой, твоим одиночеством и твоей потребностью в любви. Он сломал тебя, чтобы чувствовать власть, а потом выбросил, как мусор. И это не делает тебя плохим. Это делает его чудовищем. Майк хотел что-то возразить, но Уилл не дал ему. — И если ты думаешь, что я посмотрю на тебя по-другому… то ты ошибаешься. Потому что я понимаю тебя лучше, чем ты думаешь. — Уилл сделал глубокий вдох, его голос слегка дрогнул, но он не отвел взгляда. — Я гей, Майк. Да, прости, что не сказал раньше. Я тоже всегда знал, что я «другой». Хоть мне и не знакомы твои чувства, какого это, но я полностью тебя понимаю. Это не болезнь. И это не позор. Ты абсолютно нормальный. Майк замер. Его губы приоткрылись в немом шоке. Вся та броня, которую он выстраивал, всё то убеждение, что он один против всего мира, рассыпались в прах. Перед ним сидел Уилл — его светлый, добрый Уилл — и говорил, что они одной крови. — Ты для меня — самый лучший человек, которого я когда-либо встречал, — прошептал Уилл, придвигаясь еще ближе. — Со всеми твоими шрамами, с твоей пустой кружкой по ночам и твоим дурацким сарказмом. Я не вижу «грязи», Майк. Я вижу тебя. И я люблю то, что вижу. Майк замер, глядя на Уилла широко открытыми глазами. Его лицо в этот момент выглядело почти по-детски глупым: рот слегка приоткрылся, брови взлетели вверх, а в голове будто шел какой-то сложный процесс перезагрузки. Вся его ледяная выправка, весь его опыт в Париже и Нью-Йорке просто испарились, оставив на этом месте ошеломленного мальчишку. — Ты… — Майк запнулся, сглотнул и переспросил голосом, полным недоверия: — Ты меня любишь? Уилл не смог сдержаться. В этой серьезной, тяжелой обстановке Майк с его растерянным видом выглядел так трогательно, что Уилл издал тихий, ласковый смешок. — Да, Майк. Да, — прошептал он, и в этом коротком слове было больше правды, чем во всех учебниках анатомии, которые он сдал сегодня. Майк долго моргал, словно пытаясь осознать услышанное. А потом его лицо вдруг смягчилось, и в глазах, еще влажных от слез, вспыхнуло что-то новое, живое. — Черт, Уилл… — Майк прикрыл глаза на мгновение. — Ты просто замечательный. Правда. Я сижу тут, выливаю на тебя всё это дерьмо, а ты… — Он снова посмотрел на Уилла, и на этот раз его взгляд был твердым. — Я, кажется, тоже. Ну, в смысле… я тоже тебя люблю. Я просто не знал, что мне можно. Что я имею на это право. — Конечно имеешь, Майк. Ты такой же человек, как и остальные. А мы все имеем право на простую и человеческую любовь. Майк неуверенно, будто не веря во все происходящее, впервые за этот день улыбнулся по-настоящему. Он медленно протянул руку по поверхности стола, и Уилл тут же переплел свои пальцы с его. Рука Майка была всё еще холодной, но он сжимал ладонь Уилла так крепко, будто это был его единственный путь к спасению. — Не покидай меня, — вдруг прошептал Майк, и в его голосе проскользнула отчаянная мольба. — Пожалуйста. Хотя бы сегодня. Побудь со мной. Знаю, что это эгоистично.. — Я никуда не уйду, Майк. Я здесь, — ответил Уилл, вставая со стула. Майк тоже поднялся, не выпуская его руки. Они стояли в тесном, как им казалось, пространстве кухни, и мир вокруг них перестал существовать. Уилл сделал шаг вперед, и Майк тут же притянул его к себе, обнимая так сильно, что перехватило дыхание. Это было объятие двух людей, которые наконец-то нашли друг друга после долгого шторма. Их губы встретились внезапно, но это движение было самым правильным в их жизни. Этот поцелуй не был похож на вспышку боли или страха. Он был полон такой пронзительной нежности и любви, что у Уилла закружилась голова. Он чувствовал тепло Майка, его запах, его дрожь — и всё это было настоящим. В этот момент, прижимаясь друг к другу в тишине нью-йоркской квартиры, они оба вдруг осознали простую и ошеломляющую вещь. Это не началось сегодня. И не началось в день сдачи экзамена. Это было там с самой первой встречи. С того первого взгляда в прихожей, с того первого «привет», с той первой кружки кофе. Всё это время они просто шли друг к другу сквозь холод, ложь и их недосказанности, чтобы наконец-то встретиться в этой точке. Они любили друг друга всегда. Просто теперь им больше не нужно было об этом молчать.