La commedia e finita

— Пей до дна! Пей до дна! — две пары рук подбадривающе барабанили по столу. Деревянный парнишка, высокий, но щуплый на вид, будто его тело годами обгладывали термиты, залпом осушил гранённый стакан, до краёв наполненный брагой. По дну растянулась светло-жёлтая спиртовая барда с мерзким запахом. «Уф-ф-ф… Во-ды… » — прошипел парнишка, хватаясь за голову. — Ну же, Деревянный Бамбино! — высокая, статная рыжая женщина стукнула мальчишку костылём по спине. — Учись пить как мы! Научишься — и весь мир в твоих руках! Приземистый мужчина, сидевший рядом, громко расхохотался. У него отсутствовали почти все зубы, а те, которые остались — раскачивались и едва держались. Только два вставных, золотых клыка ярко блестели. Изо рта шёл зловонный аромат гнили, алкоголя и дешёвого табака. — Зайди в кабак и предложи местным картёжникам выпить нашей чудной бражки! — мужчина самодовольно пригладил бороду. — Они начнут слепнуть, задыхаться и хрипеть, а ты — хвать! Бери денежки и убегай, Бамбино! — Базилио как всегда прав! Но, наш дорогой мальчик, воровать с такими руками невозможно! Поэтому мы приготовили тебе сюрприз! — женщина с трудом поднялась, опираясь на костыль и подходя к Базилио. Культя, безобразно перемотанная тряпками, постоянно кровоточила от расходящихся швов, но, кажется, никого это не смущало. Базилио игриво шлёпнул возлюбленную по заду, залезая под подол коротенького подранного платья, что недавно удалось выкрасть у французской танцовщицы канкана. Мужчина сально облизнулся и почувствовал на кончике языка жирного, извивающегося опарыша. — Тьфу ты, опять сбегают! — лёгким движением руки он смахнул червя. В глазнице Базилио давно кишило целое семейство противных, белёсых тварей. — Кхм, в общем-то, Алиса права! Буратино, с нашей первой встречи мы приняли тебя в семью, и, поверь, мы мечтаем, чтобы ты одумался, бросил свой цирк и ушёл к нам. Но, даже если ты не хочешь… — Базилио сделал драматичную паузу, косясь на Буратино и пытаясь вызвать у него чувство вины. — Мы готовы сделать тебе бескорыстный подарок! Наш знакомый плотник согласился подпилить твои ручонки, чтобы ты наконец-то смог нормально воровать! Алиса широко улыбнулась, одной рукой приобнимая Буратино. Его лицо уткнулось в пышную грудь, разящую горькими, дешёвыми духами. Парнишка закашлялся и быстро одёрнулся, испуганно округляя глаза. — Что значит «подпилить»?! Папа Карло создал меня таким, не нужен мне никакой другой плотник! — Но ты прирождённый вор! — Базилио с гордостью потрепал мальчишку по волосам из деревянной стружки. — Детство осталось в прошлом, Тесоруччо! Ты больше не нужен Карло, зато мы всегда готовы принять тебя в наши объятия! Алиса, разнежившись, начала тискать Буратино, оставляя на его щеках следы алой помады. Деревянный Бамбино стал сыном для парочки гнилушек. Конечно, только после того, как он помог заработать приличную сумму денег. Иначе, при первой же встрече его бы сунули в костёр, чтобы сварить суп из собачьих костей. Они видели, как Буратино взрослеет. К сожалению, время изрядно поистерпало его. Когда-то давно он был добрым справедливым и честным мальчиком, полным сил. Он любил папу Карло, был любопытным и хотел завести много друзей. Но пороки цирка быстро подкосили мальчика. С ранних лет, чтобы пережить все ужасы, он пристрастился к бутылке. Рос Буратино, рос и градус пойла, которое щедро подливал Базилио. Да что угодно, лишь бы разнообразить компанию! В моменты пьянок Алиса и Базилио становились по-настоящему счастливыми, забывая о своих уродствах. Потому пили они не просыхая. — Врёшь! — Буратино схватил стакан и ударил им об край стола. Осколки разлетелись в разные стороны, а в деревянных руках осталась прозрачная розочка. — Карло приходил ко мне! Он умолял меня вернуться! Базилио злобно зашипел. Он резко поднялся со стула, опрокидывая его, и вцепился в шею Буратино. Алиса осторожно присела за стол, радостно хлопая в ладоши, как маленькая девочка. — Да если бы твой Карло хотел, чтобы ты вернулся, он бы сделал что угодно! Горы бы свернул! А это он так, приходит, чтобы гадкая душонка чиста была! То и дело надеется, что ты откажешься, и ему не придётся снова тратить на тебя последние гроши! — Просто я не хочу бросать цирк! Я ничего не умею, кроме как строить из себя дурака! Буратино со скрипом выбрался из цепких рук Базилио и умчался прочь. Его ноги запинались, а картинка перед глазами сильно размывалась, но парнишка не останавливался. Его укачивало, становилось тошно, а деревянные ступни застревали в грязи. — Чао, Бамбино! Возвращайся скорее! — хихикала Алиса. — Ох, как чудесно посидели! Буратино всегда знал, в какой момент можно улизнуть из фургона так, чтобы его никто не стал искать. После ужина Карабас всегда дремал и громко храпел, пока Дуремар, как помешанный фанатик, стерёг его сон. То одеяло поправит, то помассирует ноги. И не сказать, что он страдал от этого. Ему будто нравилось, что Карабас, за такие старания, выделял его и по итогу назначил своим помощником. И, конечно, позволил ставить эксперименты на своей труппе. А что касается самой труппы? Им и вовсе было безразлично, где пропадает Буратино. Одна только Мальвина переживала, подолгу сидя у окна в ожидании друга. Но куда чаще ей просто не хватало на это сил. Истощённая бедняжка спала целыми сутками, стараясь не вставать с кровати, лишь бы про неё забыли. Шатающийся деревянный парень с толчка распахнул дверь хлипкого фургона. День ото дня там ничего не менялось. Пространство пропахло кровью, потом, мочой и семенем. Изредка, когда удавалось стащить у Карабаса сигары, воздух становился ещё более зловонным. Но крепкий табачный дым хорошо убаюкивал, точно укутывал циркачей плотным одеялом. Какафония звуков ударяла в уши. На полу, рядом со своей кроватью, извивался Арлекин. Он громко, истерично гоготал и не мог остановится, даже когда от смеха болезненно сводило живот и лились слёзы. Руки Арлекина посинели. То Карабас потуже затянул ремешки на его одеждах, чтобы циркач, в припадке активности от нюхательных порошков Дуремара, не разгромил ничего. Арлекин пытался вырваться из импровизированной смирительной рубашки. Ему было больно, из-за конвульсий рыжеволосая голова билась о ножку кровати, что украсилась тоненьким следом крови. Буратино безразлично отмахнулся от Арлекина, взгляд которого молил о помощи. Нет, если Карабас узнает, что кто-то помогал Арлекину — мало не покажется… Его можно только наказать. Отомстить за вечные драки и подлянки! Пнуть этого проказника Арлекино в живот, пока он не может дать отпор! Или же унизить его, прямо так, как Артемон чуть ли не на каждый день унижал Мальвину. Вот и тем вечером второй ярус кровати скрипел и раскачивался. Артемон громко рычал, жёстко вдалбливая тощее тело Мальвины в матрас, пропитанный нечистотами. Девушка молчала. Лишь иногда пыталась пошевелить пальцами, чтобы задёрнуть штору, но Артемон бил девчонку по рукам, желая, чтобы все, особенно Пьеро, видели этот акт страсти. Мальвина ненавидела себя. Ей было стыдно и противно, особенно когда взгляд невольно натыкался на противоположную койку. Там неподвижно лежал Пьеро, прожигая Мальвину взглядом, полным одновременно вожделением и страхом. Его широко распахнутые глаза казались бездонными кратерами на фоне белого грима, скрывающего увечья. Он не моргал, даже не дышал. И, конечно, даже позволить себе не мог прикоснуться к себе. А уж тем более к Мальвине! Пьеро никогда не позволял себе относиться к ней так же, как другие циркачи. А когда в голове появлялись грязные мысли — Пьеро отгонял их и молился. Религиозные психозы — единственное, на что бедняге хватало сил. Даже в ванну его приходилось затаскивать насильно, лишь бы тело снова не покрылось коростами, а в волосах не завелись вши. Но вся эта картина казалась Буратино такой… Неинтересной. Обыденной. Происходящее больше не пугало и не казалось неправильным. Деревянный парнишка отвернулся лицом к стене и зажмурился, желая поскорее уснуть. Во снах он видел родной город… Ах, Коллоди! Как же не хватало его узких улочек, где за каждым поворотом можно встретить знакомого. Гастроли изрядно изматывали: в качающемся фургончике то и дело кого-то рвало, Карабас постоянно злился, а в огромном потоке зрителей Буратино перестал видеть людей. Все они были гнусными свиньями, не более. Дверь громко треснула, пошатнувшись и чуть не слетев с петель. Карабас, вышибя её с ноги, вальяжно прошёл в фургончик. За ним мелкими, но быстрыми шажками семенил Дуремар. Прикусывая губы до крови, он взглядом метался по койкам, присматривая, кому бы из циркачей не помешала новая порция «лекарств». — Господин Карабас! — подала голос Мальвина. Каждый раз она надеялась на благосклонность хозяина, и не стеснялась лишний раз обратиться. А вдруг поможет… Девушка, находя в себе силы, оттолкнула Артемона, падая с верхнего яруса кровати. — Господин Карабас, я вас умоляю, отселите Артемона! Он… Он не даёт нам спать, после ваших вакцин он совсем перестал себя контролировать! Не жалко меня, так пожалейте Арлекина, он же звезда, но теперь ему достаётся не меньше моего! Мальвина встала на исцарапанные колени. Тоненькими пальцами она сжала подол платья, вытирая тоненькую струйку крови, что стекала по ляшке. Её фарфоровая кожа настолько истончилась от голода, что через неё спокойно проглядывались вены. — Разберёмся… — рявкнул Карабас, хватая Мальвину за волосы. Голубой парик сполз набок, оголяя плешивую голову. — Тьфу ты, каждый раз забываю. Мужчина сместил руку на исхудавшее запястье и волоком поволок девушку в свой фургон, пока она, смирившись со своей участью, прижимала к сердцу упавший парик. Ноги, покрытые синяками, бились об порожки и камешки, но Мальвине не было больно. Тем временем Дуремар остался с циркачами, нерасторопно расхаживая по комнате и выбирая новую жертву. Стоило только Карабасу уйти, как Дуремар почувствовал себя самым главным и, театрально покашливая, резко выпрямил спину и поправил плащ. — Так-с, что тут у нас… — мужчина подошёл к Пьеро и оттянул его веки, затем поднёс свечу к глазам, провнализировавав движение зрачка, и недовольно цокнул. — Этому, пожалуй хватит. Ох, этому тоже дурно, — Дуремар наконец заметил хохочущего Арлекина, на лице которого вздулись вены. Он попытался затащить циркача обратно на койку, но был слишком слаб, так что просто подвинул парня, чтобы он не бился головой о ножку кровати. — Выбор невелик… Артемон, за мной! Комната резко опустела. Её наполнял только храп Буратино, стук зубов Пьеро и горький хохот Арлекина, что смешивался с хрипом, болезненными стонами и рвотными позывами. Где-то вдалеке, со стороны фургона Карабаса, раздавался скрип дерева и тяжёлое дыхание, один лишь Артемон в припрыжку шагал на очередной эксперимент. Артемон был частым гостем в медицинском фургончике. На нём опыты было ставить легче всего. Парень был невероятно здоровым и терпеливым, чем отличался от остальных циркачей, для которых нужно было чётко выверенное количество «лекарств». Один недостаток — сильному телу нужно много питаться. Но Карабаса это не беспокоило, он вовсе не собирался заниматься такой глупостью, как распределение ресурсов. И, конечно же, Артемон отбирал еду у тех, кто был слабее. Парень на удивление послушно позволял пристёгивать себя ремешками к креслу и даже не бросался на Дуремара, когда тот вводил под кожу заржавевшую, нестерильную иглу. В шприце бултыхалась густая бордовая жидкость с плотными белыми вкраплениями. Дуремар давно опустил формальности. Не проверял пульс, реакцию зрачков и частоту дыхания. Прикусывая губу, он приблизился в мускулистой руке Артемона, с любопытством глядя на то, как разбухают его вены. — Хозяин тобой недоволен, — едва слышно пробубнил мужчина. — Мало дерёшься, не устраиваешь шоу. И твои пудели стали поспокойнее. Если так будет продолжаться, Карабас их на шкуры пустит, сам понимаешь. Ты уж постарайся… Дуремар сильнее надавил на поршень шприца, заставляя Артемона болезненно жмуриться. Когда лекарство полностью влилось в организм, разум наконец стала застилать прежняя ярость. Лицо покраснело, наливаясь кровью, а мышцы приятно напряглись. Только тугие ремешки расстегнулись — Артемон, полный энергии, выпрыгнул с кресла, прихватив небольшой шприц со стола Дуремара, и помчался во двор к любимым псам. Бедные зверушки дёрнулись, учуяв, как изменился запах хозяина. Означало это только одно — дрессировки снова станут более агрессивными.

***

Каждое утро труппы начиналось с репетиции. Во время гастролей они выходили на улицу, на импровизированный плац, который между собой называли «жерновами». Первой всегда приходила Мальвина. Пусть она совсем не высыпалась, но хоть ненадолго могла почувствовать себя в безопасности. Если б кто узнал, что в эти моменты она тихонько напевает под нос мелодии, сочинённые Пьеро… Артемону бы это точно не понравилось, и, чтобы прочистить девчонке мозги, он бы с огромной вероятностью мог приложить её головой об столб. Следом, конечно, приходил сам Пьеро. Он стоял поодаль, имитируя игру на лютне, но сам краем уха вслушивался в тонюсенький голосок Мальвины и косился на неё. Она была прекрасной в его глазах… Мученица, что страдает ради искусства. В её боли таилась настоящая красота и искупление. Ведь не зря религиозная матушка твердила, что Пьеро, эдакий проказник, обязан будет всю жизнь страдать за те пакости, что когда-либо натворил. И вот, мальчик вырос, а слова матери продолжали звучать в голове. Затем приходил Буратино, едва волоча ноги после очередной попойки. Пойло отравляло не только душу, но и разум. Парень с каждым годом заметно глупел и терял навыки координации. Из раза в раз он брал булавы для жонглирования и ронял их наземь. Все советы он игнорировал, и даже угрозы Карабаса не помогали. Деревянный парень просто не мог разобрать речи, пока не сделает хотя бы глоток спиртного. Увы, собаки Артемона с лёгкостью находили припрятанные фляги, а попадёшься на обмане — Дуремар тут же выдаст порцию тошнотворного зелья, от которого кишки выворачивались. Арлекину репетиции тоже давались нелегко. У него было два состояние — либо истерический гогот, либо дикая гиперактивность от нюхательных порошков. В первом состоянии было невозможно жить, оно сопровождалось вечной ломотой тела, судорогами и тошнотой, но… В пути Дуремар просто не мог найти травы, необходимые для порошочков. Приходилось экономить, хоть мелких доз и не хватало. Ужасным было то, что сознание Арлекина работало наоборот. Когда он был беспомощен физически, то разум активно работал и совсем не был затуманен. Арлекин мог вспоминать прошлое и жалеть и том, что творил под порошками. Он понимал, что происходит вокруг, но не мог даже извиниться. Потирая нос и вдыхая последние крохи, Арлекин вошёл на плац. «ХА-ХА-ХА! ШОУ НАЧИНАЕТСЯ!» — иногда голос рефлекторно выкрикивал давно заученные фразы. Голова мерзко кружилась, зато отвратительное чувство боли утихло. Пусть Арлекин и знал, что эффекта не хватит даже до конца репетиции. Появление Артемона всегда было самым эффектным. На туго натянутых цепях он придерживал двух разъярённых псов с клыками, перепачканными кровью, и глазами, полными ненависти. «Фас!» — торжественно вскрикнул парень, отпуская цепь. Изголодавшиеся собаки мигом побежали в сторону Пьеро, кровожадно кусая его ноги и пытаясь откусить от них хоть кусочек мяса. Методы Артемона были суровыми и весьма изощрёнными. Мало того, что он дразнил голодных животных едой, что была пропитана запахом тряпья Пьеро, но и насилия Артемон никогда не избегал. Когда Пьеро проходил рядом, Артемон мог уколоть псов и незаметно брызнуть в сторону Пьеро жидкость с резким запахом крови. Что было в этой жидкости — известно только Дуремару… Бедный Пьеро каждый раз готовился лечь пластом и наконец дать псам себя сожрать. Задирая длинные рукава рубашки, он оголял и без того израненные руки, подставляя их собакам. — Стой! — кричали Мальвина, в которой ещё оставалась жалость. — Убери собак! — Да начнётся самое лучшее цирковое представление в мире! — счастливый Арлекин размахивал руками, нарезая круги на моноцикле. — ХА-ХА! — А ты, девчонка, думала от меня избавиться?! — Артемон сделал пару широких шагов, нагоняя Мальвину. Он подошёл вплотную к ней, сжимая тоненькую шейку мощной рукой. Мальвина издала сдавленные хрип, но не испугалась. В её глазах не было страха — лишь бесконечная усталость, а чуть ниже — яркий фингал. — Дур-р-ра. Артемон клацнул зубами и небрежно харкнул в лицо девчонке, трепля её за щёчки, как очередную добычу. Самодовольно посмеиваясь, он щёлкнул пальцами, и псы вернулись к ногам хозяина, жадно пережёвывая что-то. Пьеро издал жалобный, тоскливый стон. Намеренно громко, чтобы Мальвина обратила внимание. У девушки кольнуло сердце, но она не двинулась с места, даже не повела глазом. Ещё давно, когда она жалела Пьеро по мелочам и предлагала помощь, это заканчивалось одинаково. Парень театрально отнекивался, а потом целый день бубнил под нос, какой он жалкий страдалец. Дабы отвлечься и снова не проявить ненужную жалость, Мальвина подошла к Буратино, что сидел на деревянных ящиках с провиантом и держался за голову, подавляя приступы тошноты. Она тронула деревянного парнишку за плечо, но тот даже не дёрнулся. — Карабас просил передать. Тебе нужно научиться жонглировать горящими факелами, — Мальвина смущённо протянула инвентарь. Она говорила медленно, чётко выделяя каждое слово, чтобы Буратино уловил ход мыслей. — Вечером мы выезжаем обратно в Коллоди. К выступлению ты уже должен научиться. Изнуряющая репетиция продолжилась в привычном темпе. Некомфортное молчание периодически сменялось смехом, руганью или ударами. Факелы, ещё пока не подожжённые, без конца падали Буратино на голову. И волей-неволей он вспомнил слова Алисы и Базилио. Может, эти деревянные руки действительно ни на что не способны? Они медлительные, местами разбухшие от влаги и неуклюжие. С такими не то, что вором не станешь, но и о цирке можно будет забыть. Долго решаться не пришлось. Буратино отчаянно ждал вечера, чтобы незаметно улизнуть из-под надзора. *** — Ах, моя ненаглядная, как хорошо ты играешь в карты! — ластился Базилио, незаметно доставая из рукава карту. — Но, увы, я всё ещё лучше! — Да что ты говоришь? — лукаво улыбнулась Алиса, притягивая возлюбленного за галстук. — Думаешь, я не замечу, что это уже пятый туз на столе? — Должен же я как-то бороться с твоей краплёной колодой. Ловким движением руки Базилио смахнул картишки со стола. Поправив очки, чтобы перекрыть уродливую глазницу, которую так не любила Алиса, он поднялся, гордо выпрямляя спину и красуясь новым краденым нарядом. — Каюсь, проиграл! Или же… Это и был мой план… — Базилио облизнулся, запуская пальцы в рыжие, спутанные волосы Алисы. Мужчина лихо подхватил спутницу и усадил её на стол, целуя грудь, выпирающую из декольте. Терпкими духами Алисы, что всё никак не выветривались, можно было пытать, благо Базилио не обладал чутким обонянием. — Так уж и быть, прощаю тебя за мухлёж, — звонко рассмеялась женщина, улыбаясь во все зубы. Золотой клык блеснул, отражая пламя свечи. — И ты не без греха, хитрюга! — Базилио резко задрал пышную юбку Алисы, оголяя подвязку для чулок, которая держала ещё с пару тузов. — А это для уверенности! Алиса всегда любила красоваться. Её гардероб занимал большую часть повозки, на которой пара путешествовала по миру. Каждый день — новые платья, туфли и украшения. Только причёска оставалась неизменной. Волосы сильно скублились, и привести их в порядок представлялось практически невозможным. Алиса, однако, находила в этом некий шарм. А как Базилио радовался, когда Алиса примеряла перед ним множественные платьица! Особенно интересно было помогать с переодеваниями. Медленно развязывать корсет, приподнимать слои юбок. Базилио не отталкивала ни болтающаяся культя, ни кожа, усыпанная нарывами и сочащимися корками. Пара слилась в жгучем, отвратительно влажном и чавкающем поцелуе, который заглушил внезапный шорох плотной ткани, из которой Базилио соорудил шатёр. — Водки! — запыхавшийся Буратино бесцеремонно ввалился внутрь, тяжело дыша. Хитро улыбаясь, Алиса отодвинула возлюбленного. Она многозначительно вскинула брови, призывая Базилио принять гостя со всеми почестями. — Наш чудный Бамбино! Неужели ты передумал? — Алиса осталась сидеть на краю стола, болтая культёй. — Готов стать настоящим мужчиной и набить карманы золотишком? — Не совсем, — твёрдо ответил он. — Мне нужно к плотнику, но вором я быть всё ещё не согласен. — Тогда зачем тебе к плотнику?! — Базилио, ковырявшийся в глазнице, удивлённо замер. — Твои руки неплохо выдёргивают пробки из бутылок, а что ещё нужно, раз ты отказываешься воровать? К слову про бутылки, возьми, — мужчина несколько раз попытался поддеть пробку от пузыря, но ногти слоились и отламывались, стоило только попытаться. Буратино же с лёгкостью откупорил бутылку, мигом присасываясь к горлышку и осушая пойло. Базилио, не успевший достать гранённые стаканы, уважительно закивал. — Уф! — наконец выдохнул Буратино. Мысли его наконец стали цельными и понятными. — Я хочу лучше жонглировать. Я же помню, как обещал папе Карло, что стану отличным циркачом. Но Карабас ставит новый номер, и у меня просто нет шансов… — Ах, милый Тесоруччо, ты всё ещё лелеешь свою детскую мечту, — Алиса захлопала в ладоши, как изумлённая маленькая девочка. — Взгляни на себя, ты такой же, как мы. Таким не место в цирке, такие не пляшут под дудку Карабаса! — Брось, Алиса, — вмешался Базилио. — Артист — тот же вор, только крадёт внимание. Но, будем честны, и у тех, и у других судьба одна. Гнить на свалке. Если наш Бамбино так хочет выступать, разве мы можем мешать ему? Алиса возмущённо глянула на мужчину. Подлец явно мстил! Но, увы, был прав. Не в их духе было вмешиваться в чужой выбор. Может, когда Буратино разочаруется, он всё же передумает, а пока… Чем бы дитя не тешилось. Удивительно, но одноногая Алиса шла впереди всех, пока Базилио волочился сзади и красочно описывал деревянному Бамбино чудо-плотника. Он, дескать, мастер своего дела с необычным видением, так ещё и работает за гроши! И никто не уточнял, что операция будет проводиться в сыром, грязном подвале. На полу лежали опилки, а воздух был кислым, как забродившее вино. В углу маленького сарайчика сидел дряхлый, старый плотник, что едва владел руками. Пытаясь выпилить игрушку, он звонко ругался, не стесняясь выражений и харкая на пол. — Джузеппе, дорогой, здравствуй! — Базилио уважительно снял шляпу, легко поклонившись. — А вот и наш дорогой друг, о которым мы так много рассказывали! Старик поднял голову, с интересом торгаша оценивая Буратино, будто тот был ценным экспонатом. Парнишка привык к разным взглядам. Удивлённым, насмешливым, жалостливым, но до этого только Карабас глядел на него так, будто считает возможную прибыль. — Интересный экспонат! — прохрипел старик, шмыгая красным, как спелая вишня, носом. — Я бы взял с вас больше положенного. Уж поймите, никогда с таким не работал. Базилио уже был готов достать лишний золотой из кармана, но в разговор влезла Алиса, показывая старику фигу. — Ещё чего! Мы всё заранее обговорили, так что будь добр, Джузеппе! — женщина на половину вытащила складной нож из кармана. Одной ручки с гравировкой «Alice» хватило, чтобы старикашка замолчал и согласился на любые условия. — Вот и славно! Присаживайся, дорогой Буратино! Джузеппе тяжко вздохнул, доставая из ветхого сундука рубанок. Он долго ёрзал на стуле, ожидая, когда Алиса и Базилио перестанут так пристально следить за каждым движением. Они, однако, всё не отворачивались, Базилио от предвкушения, Алиса от недоверия к хитрому старикашке. Одной рукой он обхватил уже откупоренную бутылку вина, полил ей руку Буратино, а затем отхлебнул сам. Старик работал на глаз, без замеров, как опытный мастер, но первое же движение было медленным и тягомотным, будто даже неопытным. Буратино зажмурился, услышав деревянный скрежет. Больно! Больно! Даже плеть Карабаса хлестала не так больно! Стружка падала на грязный пол, а пальцы становились острее. Наточенные, как мелкие иглы. Аккуратные, даже изящные. Да и к боли Буратино быстро привык. Когда одна рука уже была готова — юноша с восхищением глядел на неё, представляя, как ловко будет жонглировать горящими факелами! Как Карабас снова будет считать его главной звездой, и как будет гордиться папа Карло, когда снова придёт на выступление. Он всегда приходил, даже когда денег едва хватало на еду, всё равно умудрялся купить билет и хотя бы с дальнего ряда посмотреть на сына.

***

Состав из качающихся фургончиков направлялся в родной Коллоди. Колёса скрипели и застревали в выбоинах. За несколько дней пути дорога всем изрядно надоела. Фургон циркачей пропитался дурным запахом. Они, как загнанные животные, не видели ни солнца, ни свежего воздуха. Остановки были редкими, и то, не на каждой из них Карабас позволял выходить, чтобы не тратить драгоценное время. Туалет, кухня и спальня смещались в одну скромную коморку. Буратино лежал, прижавшись лбом к прохладной стене. Сквозь щель он наблюдал за мелькающими знакомыми горами, деревьями и полями. Лёгкая струйка воздуха обдавала его хоть какой-то прохладой, не давая окончательно зажариться и скончаться от лихорадки. Буратино укрылся одеялом, пусть и пылал от жара. В тот же вечер, когда он побывал у плотника, его самочувствие резко начало портиться. Температура, головокружение, тошнота… А руки! Господь, что же случилось с этими прекрасными новыми руками?! Чернота расползалась по пальцам и расползалась дальше. Трухлявая древесина рассыпалась, и нельзя было допустить того, чтобы Карабас, Дуремар или кто-нибудь из труппы это увидел! Юноша сжимал и разжимал пальцы, перемотанные вонючим тряпьём и смазанные маслом из-под лампы. Моментами становилось легче, боль отступала, но только на время. Буратино перестал есть и пить, и большую часть дороги он провёл во сне. Труппа скинула все подозрения на то, что их товарищ по несчастью хорошенько погулял в ночь перед выездом, но не могло же похмелье длиться так долго! По приказу Дуремара Артемон не спускал глаз с деревянного юноши. Ходил вокруг, скалился и угрожал. «Если мы узнаем, что ты что-то скр-р-рываешь, то я лично пригвозжу тебя над входом в цир-р-рк!», — рычал он. Обычно над деревянным парнишкой было неинтересно издеваться. Он никогда не проявлял смешной реакции, не плакал, не кричал и не лез в драку. Но теперь его слабость вызывала у Артемона неподдельный интерес. Мальвина взволнованно сидела в углу кровати, обхватывая колени и со страхом наблюдая за Артемоном. Она всё ждала, что он вернётся и снова начнёт издеваться. Душить, бить, делать омерзительные вещи и оставаться безнаказанным. Каждый день, проведённый без боли и насилия, казался Мальвине странным и неправильным. Ей даже хотелось, чтобы Артемон снова вернулся, и эти мысли пугали… Пьеро, как обычно, лежал напротив, по кругу проигрывая воспоминание о том, как Мальвина просила отогнать псов. Покусанные руки совсем не болели, а опиумная настойка Дуремара приятно согревала и уносила в мир грёз. Юноша шептал под нос обрывки молитв, неозвученные признания в любви и оскорбления, которые когда-либо слышал в свою сторону. В общем, всё то, что отпечаталось на подкорке. Лишь иногда тело Пьеро невольно вздрагивало в сухом кашле. Прошлых ошибок Карабас решил не допускать, потому привязал Арлекина руками за ножки кровати. Порошки кончились, но и сил на смех у Арлекина не было. Он просто молчаливо дёргался, извивался, и иногда свешивал голову, избавляясь от рвоты. Остекленевший взгляд вяло двигался, следя за жирной, зелёной мухой, кружащей в воздухе. Веки пульсировали и дёргались, каждая мышца тела была напряжена и не расслаблялась ни на секунду. Арлекин думал, что смерть уже близка, и что жизнь была бы совсем другой, если бы он смог сбежать из театра и не стать зависимым от порошков. Судьба, увы, распорядилась иначе. Фургон резко накренился и со скрипом затормозил, по инерции проехав недолго. «Porca puttana! Mannaggia! , — ругался Карабас, выходя из своего фургона. — Почему мы остановились?! Никому не выходить! Дуремар, колесо отвалилось! Если ты не починишь его сейчас же, я скормлю тебя твоим гадким пиявкам!». И пока снаружи Дуремар суетливо возился с колесом, внутри фургона циркачей творился хаос. От резкого толчка одеяло сползло с Буратино, обнажая чёрные руки с проблесками гноя. Все замерли. Мальвина ахнула, понимая, что ждёт бедолагу, даже Пьеро театрально вздохнул, но больше всего ликовал Артемон. — Господин Карабас! Господин Карабас! — во всё горло кричал он. — Наш деревянный друг оказался предателем! Скорее! Буратино стыдливо натянул одеяло обратно, но было уже поздно. В фургон ворвался тучный, запыхавшийся Карабас с разгневанным взглядом. Артемон силой сорвал одеяло и брезгливо подтолкнул Буратино к хозяину. Деревянный юноша устало упал, сложившись пополам. Карабас свёл мохнатые брови к переносице. Краешком ботинка он подвинул циркача, чтобы лучше разглядеть его руки. — Подлец! — разгневался мужчина и, достав из-за пояса трость, огрел Буратино по ногам. — Гадкий, гнусный мальчишка! Я дал тебе кров, а ты принёс в него заразу, так ещё и молчал?! Дверь снова хлопнула. Восторженный Дуремар вбежал в фургон, радостно повторяя: «Зараза?! Где зараза?». Жестом он остановил начальника, как бы спрашивая разрешения на осмотр. Карабас недовольно кивнул, и пиявочник достал увеличительное стекло из нагрудного кармана. Циркачи боялись издать лишний писк, даже Артемон притих, вжимаясь в кровать. Дуремар жадно рассматривал руки, ползал на четвереньках вокруг безобразно валяющегося Буратино, нюхал древесину, и наконец выдал заключение: — У мальца завелись паразиты, какая прелесть! — воскликнул Дуремар, с нежностью обхватывая гнилые пальцы циркача. — Господин Карабас, позвольте мне исследовать нашего чудесного артиста! Карабас безразлично махнул рукой, и пиявочник поволок ослабшего Буратино в свой фургончик. Там, в самом центре, стояло большое деревянное кресло с множеством ремешков. В него въелись следы крови, а подлокотники были усеяны следами царапин. Несмотря на жуткую обстановку, воздух, в отличии от фургона циркачей, не был омерзительным. Лекарственные сборы, спирт, травы, опиум. Этот запах успокаивал, и Буратино, только учаял его, обмяк ещё сильнее, становясь покладистым, чуть ли не ватным. Дуремар с лёгкостью забросил его на кресло, пристёгивая все конечности ремешками. Взяв увеличительное стело, мужчина с неподдельной радостью рассматривал мелких букашек, прогрызающих дорожки в руках Буратино. — Мне жарко… — деревянный парнишка вложил последние силы в эти два слова, надеясь на милость Дуремара, но тот так и не отвлёкся от обследования.

***

— Господин Карабас, Господин Карабас! — Дуремар без спроса ворвался в роскошный фургон Карабаса, широко распахивая дверь. — Я придумал! Шикарная идея, Господин Карабас! Мы соберём сотни… Нет! Тысячи зрителей! Перепуганный Карабас подскочил с кровати, щурясь от света свечи, что колыхалась в дёрганных руках Дуремара. Мужчина нахмурился и сжал кулаки. Он медленно поднялся, постепенно приближаясь к пиявочнику. Ростом Карабас был гораздо выше, его тень накрывала щуплого Дуремара, но тот не переставал говорить. — Это чудесно! Мальчишка кишит паразитами! И я придумал прекрасный номер! — Дуремар артистично жестикулировал, предвкушая собственный успех. — Мы можем запереть мальца в клетку и запустить туда птицу, которая будет клевать деревянное тельце! — Ты вздумал загубить мою звезду?! — Карабас грубо схватил помощника за грудки, пытаясь вытрясти извинения за глупую мысль! — Нет, ни в коем случае! Только представьте, какой фурор произведёт этот номер! — Дуремара нисколько не пугала сила Карабаса. Наоборот, он чувствовал себя значимым. Ведь если Карабас проявляет силу, и уж тем более продолжает выслушивать, — значит точно любит! — Кукольный уродец, искажённый болезнью! Его везут в клетке, зрители кидают в него помидоры, все смеются и ликуют. Радуются, что находятся не на его месте! А птица… Ведь она пожирает паразитов, а значит — лечит Буратино! Это не только развлекательный, но и очень образовательный номер! Вы представляете, Господин Карабас? Ведь зрители никогда не видели ничего подобного… — Ар-р-р, — недовольный хозяин вернулся в кровать. — Делай что хочешь, всё равно собирался выбрасывать его, так пусть хоть попытается послужить на благо. Всё, пошёл вон! И воодушевлённый Дуремар ускакал обратно к Буратино, напевая заводные мелодии.

***

На новое представление было продано несчитанное количество билетов. Люди предвкушали, какой фееричной может быть новая постановка Карабаса. Шоу было у всех на ушах, даже старики знали, что Карабас задумал нечто грандиозное и совершенно уникальное, невиданное ранее. Народ собирался в очередь ещё с раннего утра. Было ясно — шатёр слишком мал, чтобы вместить в себя такой огромный поток людей. Декорации пришлось в срочном порядке переносить на улицу, готовить новую сцену и организовывать места. Все занимались работой, не покладая рук, и лишь один только Буратино сидел в одиночестве, чтобы ненароком никого не заразить. Он жил даже хуже, чем собаки Артемона. Спал на полу плотно занавешенной клетки, голодный и обезвоженный, в кромешной тишине. Даже смех Арлекина был бы лучшей компанией, чем полное отчуждение. Но Буратино смиренно ждал и верил, что если сможет хорошо выступить, то его обязательно вылечат. Вот только никто не предупреждал, что постановка может стать для Буратино финальной. Вечером цирк открыл свои двери. Яркие свет факелов ослеплял, грохотали литавры, а толпа выла в ожидании жестокого зрелища. Буратино стоял за кулисами, сжимая в руке факелы и ожидая, когда же наконец откроют клетку. Остальные циркачи обходили его стороной, только Артемон иногда приподнимал шторы и заговорчески подмигивал. На сцену, подпрыгивая, как заводная игрушка, выбежал Арлекин. Его пронзительный яркий смех сопровождался бурными овациями зрителей. — Синьоры и синьорины, добро пожаловать на величайшее шоу планеты! — юноша запрыгнул на моноцикл, стоящий в центре сцены, и подхватил три булавы, подкидывая их высоко в воздух и ловко жонглируя. — Здесь смешались смех и слёзы, любовь и кровь! Мы готовы представить вам несравненное и незабываемое шоу, которое запомнится вам навсегда! Встречайте неподражаемую звезду сцены — Мальвину! Мужчины засвистели, кидая на сцену розы. Как давно голубовласая красотка не радовала Коллоди своим танцем! Она выплыла на сцену в плавном, грациозном, и немного откровенном танце. Плотный грим превращал лицо в смиренную маску без эмоций, отчего публика притихла, заворожённая мрачным перфомансом. Арлекин катался вокруг, рассыпая по сцене мёртвые, выкрашенные чёрной краской цветы. Мальвина походила на мёртвую готическую невесту, что танцует своей последний танец. Из тени, как призрак, показался Пьеро. Белый балахон сливался с бледностью кожи, а тонкий, загробный голос пугал и нагонял жути. Играя на лютне, он, как и в любом представлении, пел о любви, но в этот раз текст был более жестоким и безнадёжным. Закончив песню, Пьеро встал на колени, обращаясь к Мальвине: — О, моя муза, чьё внимание станет лучшей наградой. Я написал эти стихи кровью на пергаменте своей кожи. Услышь меня, королева моего сердца… Слова тонули в гуле толпы, пока Мальвина продолжала танцевать. На мгновение её взгляд пересёкся с бездонными глазами Пьеро. Им не нужны были слова, чтобы понять, что после этого представления ничего не будет как прежде. — Скучно! — рявкнул голос из-за кулис. На сцену, грубо отталкивая Пьеро, взошёл Артемон, на плече которого восседал массивный, статный дятел. Одной рукой он тянул массивную телегу, в угол которой забился зашуганный Буратино. — Твои стихи — это пустой звук, жалкий плакса! А вот я готов устроить для Мальвины настоящее представление! — ХА-ХА! — Арлекин вновь выкатился в центр, объявляя главный номер. — Синьоры и синьорины! Кажется, эти двое готовы биться за внимание нашей очаровательной Мальвины! Но на кого же обратит внимание милая дева?! Аплодисменты, друзья, аплодисменты! Поможем Артемону победить неудачника-певца! Циркач проехал мимо Пьеро, выхватывая его лютню и неглядя бросая её вдаль. Инструмент с шумом развалился, и Пьеро, театрально рыдая, умчался вслед за ним. Карабас издалека наблюдал за шоу и самодовольно улыбался, пока Дуремар бегал вокруг. «Господин Карабас, принести вам виноград?», «Господин Карабас, размять ваши ноги?», — пиявочник делал всё, лишь бы хозяин остался довольным. Одна маленькая ошибка вызвала бы приступ бешенства. Благо, артистов на репетициях очень мотивировала угроза публичной порки на сцене. — Вы хотите, увидеть, что прячется в этой клетке?! — спросил Артемон у толпы. Зрители визжали, свистели, хлопали и топали, а Буратино с гордостью задрал подбородок. Мысль о том, что его любят и ждут на сцене, давала ненадолго забыть о болезни. Артемон дёрнул за верёвку, и полотнище упало. Его гниющие руки были выставленный напоказ, как главный экспонат. Публика ахнула. Одних пробрало отвращение, они ругались и просили убрать урода со сцены. Другие, наоборот, восхищённо умоляли о зрелищах. Буратино быстро окинул циркачей взглядом. Зловещий, дикий оскал Артемона не сулил ничего доброго, а Мальвина будто намеренно и стыдливо прятала лицо. — Я дам тебе зрелищ, Мальвина! — Артемон дёрнул Мальвину за запястье, притягивая к клетке. — И тебе больше не придётся слушать заунывных песенок этого жалкого Пьеро! Тучи, как по заказу, сгущались. Артемон свистнул, и дятел с острым, как шило, клювом, расправил крылья. Птица с размаху врезалась в клетку, нагоняя обессиленного Буратино и яростно вдалбливаясь в чёрную, гниющую руку. «Больно!» — взвизжал юноша. — ХА-ХА-ХА-ХА! — гогот Арлекина наводил ужаса. — Самое грандиозное представление! Боль была невыносимой. Птица быстро двигала головой, дробя тело и доставая из него насекомых. Это, казалось, должно облегчать страдания, но в агонии Буратино бился головой об железные прутья, лишь бы переключить внимание от руки. Буратино ненавидел эту сцену! Почему молчит Мальвина?! Почему Карабас позволяет насилию побеждать искусство?! Почему зрители не отрывают взглядов от сцены?! Буратино больше не жалел других циркачей. Он желал им самой гадкой, самой чёрной судьбы. Представлял, как после представления Мальвину затрахают до смерти, как на Артемона наденут ошейник, в котором он задохнётся, как Арлекина прибьют гвоздями к шатру и он станет вечно смеющимся символом цирка, а Пьеро будут медленно грызть собаки. Ненависть. Ненависть дурманила и помогала держаться на плаву, лишь бы выжить и своими глазами увидеть, как страдают эти твари. Ведь пока Буратино умирал, они все были всего лишь зрителями. Когда дятел в очередной раз вонзил клюв, Буратино не одёрнул руку. Он резко сомкнул кисть, словив обезумевшую птицу, и с хрустом сжал в районе шеи. В тишине хруст костей казался особо громким. Буратино рванулся вперёд, с плеча выбивая хлипкую дверцу. Глаза его налились красным, он жаждал мести. Настигнув Артемона в считанные секунды, как таран, юноша вонзил свои гниющие, острые пальцы-крюки в предплечье циркача. Тот даже не успел среагировать, как обезображенные пальцы успели глубоко оцарапать и вторую руку. Тёплая, алая кровь брызнула, смешиваясь с гноем древесины. — Догнать! Живьём взять! — Карабас гневился так, что его мог услышать любой зритель. Он выпнул Дуремара на сцену, чтобы тот бросился в погоню, но хилый пиявочник растерялся и попытался слинять под шумок. Артемон взвыл от боли и унижения. Он замахнулся, пытаясь схватить Буратино, но тому невероятно повезло. Паразиты выгрызли столько древесины, что внутри парнишка был почти полым. Лёгкость помогала ему бежать, вырывая с мясом пальцы из раны. Кровь перепачкала и Мальвину, стоящую совсем близко. Наконец раздался первый крик. За ним — рёв паникующей толпы, вскочившей с мест. Зрители убегали, создавая давку. Пользуясь случаем, Буратино прыгнул в толпу. Он знал, что папа Карло должен был прийти! Нужно было скорее отыскать его! Артемон, зажимая кровоточащую рану, ринулся вслед, и уже был готов спрыгнуть в толпу, расталкивая всех на пути, но за спиной раздалось истеричное «А-ХА-ХА-ХА!». Арлекин, корчась от боли, сделал три дёрганных шага и со всей дури схватил Артемона за волосы, оттягивая его в сторону. Арлекин упал на спину. Зрители удивлённо заохали, вытягивая шеи в попытках разглядеть, как циркач бьётся в конвульсиях. Его тело тряслось так, будто через него пропустили мощнейший разряд тока. Глаза закатывались, а смех стал более прерывистым и резким, и больше напоминал крик о помощи. Зубы безостановочно клацали, прокусывая язык, и изо рта полилась пена с кровавыми прожилками. Арлекин плевался ей, мерзкая жидкость пачкала лицо и костюм, а наблюдатели в испуге расступались. Густая рвотная масса полезла наружу спазматическими толчками, заливаясь обратно в горло, сведённое судорогой. Хриплый хохот постепенно превращался во влажное, вязкое бульканье. Попытка сделать вдох. Гадкая жижа с кровавыми прожилками устремилась в лёгкие. Тело Арлекина сделало последний рывок, оставаясь бездыханно лежать на сцене. Буратино продолжал бежать, не оглядываясь. «Сын! Сынок!», — звучал знакомый голос, но белая пелена на глазах больше не позволяла различать лица. Бедный папа Карло пытался протиснуться меж зрителей, расталкивая их своими худыми, ослабевшими руками, но народ безжалостно толкался, ругая старика за то, что он без спроса хочет пролезть ближе к сцене. «Папа…», — бормотал Буратино. Волна очарованных зрителей уносила его в сторону, и противиться было просто невозможно. Силы покидали юношу, пока он вдруг не ощутил, как две морщинистых руки обнимают его за плечи. Это был знакомый запах древесины и пыли. — Папенька… Мне бы ручки новые… — Мой мальчик! Я тебя прошу, возвращайся домой! Я сделаю тебе новые руки, продам вещи, мы купим самые лучшие шарниры, только не уходи! — старик не мог сдерживать слёзы, видя, во что превратился его сын. Изуродованный, гнилой кусок изъеденной древесины, пропахший спиртом и лекарствами. — Не могу, папенька. Я циркач и вор, и теперь это мой дом. Но ручки… Деревянный юноша закатил глаза и обессиленно рухнул прямо в руки папы Карло. Мужчина поволок сына за собой, но он был так стар и беспомощен, что не мог быстро скрыться. А вот перепачканный в крови Артемон сил не растерял, и быстро выхватил обездвиженного Буратино, пиная Карло в живот.

***

Из мастерской доносились недовольные вздохи и лязганье инструментов. Дуремар никогда не погружался в ремесло плотника, и новый приказ Карабаса казался ему диким. Ну как можно воссоздать Буратино, если большая часть его тела сгнила и рассыпалась в руках?! Мужчина неумело отпиливал заражённые части, безуспешно пытаясь сочленять отдельные детали. Спина никак не крепилась к плечам, из-за чего приходилось неестественно скреплять дерево скобами и влажной собачьей кожей. Высыхая, она стягивала тело в уродливый изгиб. Зато с биологией у Дуремара всё было прекрасно. Раскалив шило, он чётко проткнул голову в нескольких местах, как делал когда-то давно. Прошлые циркачи, пережившие такую операцию, конечно, жили недолго, но как хорошо, что деревянный бамбино вечен! Дуремар уже представлял, как сможет вживить в тело Буратино грибы-паразиты. Заодно узнает, как может проявляться мицелиальная лихорадка, и стоит ли использовать её в дальнейшем. В комнате напротив было удивительно тихо. Раньше в ней не смолкали шумные репетиции, а сейчас лишь одиноко играла расстроенная лютня и лязгала железная миска. Клетка, в которой когда-то сидел Буратино, не пустовала. Теперь в ней поселился Артемон. Жалкий, поникший и… Безрукий. Вскоре после невероятного представления и драки с Буратино, Артемон стал ощущать те же симптомы. Жар, боль, головокружение… Только Дуремар уже не мог помочь, а вести циркача к медикам… Разве ж это кому-то нужно? Когда всё стало совсем плохо, и даже привычные уколы с кровью животных не помогали, выход оставался один — ампутация. Артемон больше не мог вредить циркачам и, более того, сам стал жалкой обузой. У него начались проблемы с координацией, он быстро уставал и падал, и поднимать его могла только слабая Мальвина. Прикосновения к Артемону вызывали у неё слёзы и истерики. Каждый раз после помощи этому калеке она пыталась содрать кожу с рук. Да и сам Артемон не мог терпеть свою беспомощность, поэтому стал спать во дворе, среди своих псов. Но и они больше не воспринимали хозяина, кусая его и не подпуская к еде. Мальвина забросила в миску кусок мяса. Артемон глядел на неё, пытаясь вымолить извинения за те ужасы, что творил. Якобы это был не он, и вообще виноват исключительно Дуремар и его инъекции. Юноша хотел, чтобы Мальвина сказала ему хоть слово, даже если это будет оскорбление! Только бы вернуться к человеческой речи, а не гнить в изоляции! В другой стороны репетиционного зала, загороженный ширмами, сидел Пьеро. Его состояние заметно улучшилось, Карабас настоял на отмене опиумных настоек, чтобы сгладить недостаток артистов. «Ах, Мальвина, ты меня не любишь. Ах, Мальвина, ты меня погубишь… » — он тихо напевал печальную мелодию, старательно подбирая под неё музыку. Звук доносился до уставшей Мальвины. Этот цирк опротивел ей, она хотела бежать, хотела снова стать человеком и почувствовать любовь. Хотела быть значимым человеком, а не просто безвольной игрушкой. Слушая пение Пьеро, она задумалась. Ведь он любил Мальвину столько лет… Посвящал ей песни, писал стихи, смотрел украдкой… Он был единственной надеждой Мальвины, и она настолько отчаялась, что была готова дать шанс этому противному, плаксивому мальчишке! В нём не было ни грамма мужества, но… Было бы из чего выбирать. Мальвина медленно, на дрожащих ногах прошла за ширму. Она осторожно провела рукой по роялю, заставляя Пьеро остановиться. — Скажи, Пьеро… — стыдливо зажмурилась Мальвина. — Ты меня любишь? Юноша широко распахнул глаза, закашливаясь. Сердце его забилось так сильно, что вот-вот могло выпрыгнуть из груди. Он мечтал о взаимности, но разве это правильно? А как же страдания? Кому посвящать стихи, если любовь взаимна?! За кого молиться? И как восхищаться той, кого портишь своими грязными прикосновениями и мыслями?! — Я н-н-не… Да, н-н-но… — запинался Пьеро, не находя ответа. — Я же знаю, что любишь, — по щеке Мальвины потекла горькая слеза. Она задрожала, впервые получая любовный отказ. Уж лучше снова оказаться использованной Карабасом, чем так унижаться! — Ну же! Скажи, что любишь! Скажи, что я тебе нужна! Давай сбежим, Пьеро! Я не смогу без тебя, Пьеро! Ну скажи! Скажи! Скажи! Скажи: «Мальвина, ты нужна мне»! Трясущимися руками Мальвина начала расстёгивать платье, что с шумом упало на пол, оголяя грудь. Фарфоровая кожа была усыпана синяками, царапинами и гематомами. Пьеро ахнул, отворачиваясь и закрывая глаза, но Мальвина перехватила его руку, положив её себе на грудь. Она по привычке наигранно постанывала от прикосновения, пусть и не получала никакого удовольствия. — Нет! Нет-нет-нет! — Пьеро закачался на стуле, одёргивая руку. — Уходи! Пошла вон! Зачем ты… Зачем ты пришла?! Не хочу тебя видеть! Грязная, грязная распутница! — он перешёл на крик, надрывая голос. — Перестань! — рыдала девушка. — Я хочу, чтобы у нас было нормальное будущее! Ну полюби меня, пожалуйста! Не открывая глаз, Пьеро, выбежал из зала. Он чувствовал, как всё вокруг покрывается чёрной скверной. Его любовь растоптана. Она грязная, перепачканная и мерзкая! Той нежной, любимой Мальвины больше нет, она мертва! Утром следующего дня Пьеро нашли в комнате, забившимся в угол и раскачивающимся из стороны в сторону. Его пальцы были окровавлены, а на месте глаз зияли две чёрные лунки. Зачем нужны глаза, если они больше никогда не смогут наблюдать за чистым, невинным образом возлюбленной? Забавно, но впервые за долгое время Пьеро улыбался. Во тьме он видел вспышки — призрачные спирали и цветные взрывы, что генерировал уставший мозг. Ему казалось, что это и есть святой дух Мальвины, очищенный от её порченой плоти. С каждым днём моральное состояние Пьеро улучшалось, а вот психика была загублена безвозвратно. Он терял рассудок, медленно превращаясь в младенца. Сначала он перестал есть. Просто не помнил, как нужно жевать и глотать, вместо этого беспомощно тыкался лицом в тарелку с похлёбкой или сосал край своей рубашки, утоляя жажду слюной. На замену речи пришло примитивное мычание и несложные слова. «Ма-ма…» — Пьеро больше не узнавал прежний образ Мальвины. Лишённый зрения, он мог лишь наощупь находить её тоненькие пальцы и осторожно сжимать подол платья, посасывая его. Мальвину это не радовало. Тот, в ком она видела последнюю надежду, стал очередной обузой. За ним нужно было менять пелёнки, кормить его, и Мальвина едва сдерживалась, чтобы ночью не задушить Пьеро подушкой. Когда он говорил «мама», девушка дёргалась от мерзости, теряя последние остатки женственности. Зато Дуремар был в восторге, ежедневно заполняя исследовательский журнал: «День седьмой. Объект утратил навыки гигиены. Контроль над сфинктером — отсутствует. Реакция на когнитивные раздражители — нулевая. Реакция на тактильные — инфантильная, поисковая. Деградация высших нервных функций прогрессирует быстро, удовлетворительно».

***

В комнату циркачей вошёл Дуремар, гордо улыбаясь. За руку он вёл нечто омерзительное: уродливого, кривого горбуна с тупым лицом. Он с трудом передвигал ногами разной длины, прихрамывал и мычал, но был очень послушным. — Рад представить вам нашего нового артиста! — хвалился Дуремар. — Буратино, второй выпуск! Пьеро радостно лепетал, но Мальвина поняла — это конец. Уродец подошёл к ней, протягивая длинную руку, напоминающую примитивную клешню. «Ы-ы-э-э-э…» — прохрипел он, высовывая язык и закатывая глаза. Девушка сделала глубокий вдох, сдерживая рвоту. Гадкое существо не вызывало ни смеха, ни удивления. Буратино стал гнусным существом, и лучше бы он умер, чем превратился в это. — Мальвина, не отказывайте вашему новому товарищу! — Дуремар сделал колкое замечание, не спуская глаз со своего творения. Девушка брезгливо схватила Буратино за клешню, и он, пошатываясь, потянул её за собой. Путь по длинному коридору казался вечным, и наконец уродец остановился возле кабинета Карабаса, галантно открывая дверь. Войдя внутрь, Мальвина по привычке опустилась на колени, заправляя голубые локоны за уши. К её удивлению, Карабас добродушно рассмеялся, помогая подняться. — Мальвина, ну чего ты, мы же теперь друзья. Я хочу предложить тебе одну идею, от которой просто невозможно отказаться! — мужчина крепко обнял Мальвину, от него пахло коньяком и сигарами, а в бороде застряли крошки от печенья. — Ты же понимаешь, что наш цирк сейчас… В весьма плачевном состоянии. И я хочу, чтобы ты мне помогла. Мальвина кротко кивнула головой. Её не волновали условия. Что угодно, только бы почувствовать себя человеком! — Так вот, моя чудесная Мальвина, мы хотим изменить формат наших представлений. Создать цирк уродов. Ха-ха, как давно я о нём мечтал, и вот, судьба сама подкинула возможность! Уже видела, какого чудного красавца склепал Дуремар? Так вот, я предлагаю тебе стать звездой цирка! Мы купим тебе новое платье, я готов выплачивать крупные гонорары, ты сможешь унижать этих гнусных тварей, будешь купаться в роскоши и власти! Скажи, Мальвина, ты согласна?

***

Поддатые Алиса и Базилио гуляли по Коллоди. Время сильно потрепало их, лицо мужчины наполовину сгнило, оголяя кости. Последние зубы выпали, а второй глаз застилала белая пелена, но Базилио не терял оптимизма. Алиса держалась получше, вторая нога оставалась целой, но инфекция продолжала медленно распространяться по телу, отчего тело гнило изнутри. Важно ли это, если оно продолжает переваривать брагу? Долгое время Алиса и Базилио не могли вернуться в родной город, когда услышали слухи о смерти Буратино. Но когда по всей Италии прошла молва о новом цирке уродов, пара не могла пропустить такую грандиозную премьеру! А может, всё это было лишь враками, и они наконец встретят старого друга? Платить, конечно, никто не собирался. Они забрались на высокую крышу напротив заднего двора цирка, где устраивали особые, самые масштабные представления. Глядя на громадную очередь, пара заливисто гоготала. Упиваясь дешёвым вином, они смотрели на звёзды, ожидая начало шоу. На сцену вышла девушка с чёрными, как смоль, волосами. Она была одета в пышное, роскошное платье, ушитое красными розами, а с её шеи свисали бусы, напоминающие кровавые капли. Взгляд её был суров и решителен. За девушкой на четвереньках полз парень. Она щёлкала пальцами, помогая ему ориентироваться по звуку. «Ма-ма! Ма-ма!» — пищал он, обвиваясь вокруг ног девушки и плача от шума толпы. Циркачка гладила его по голове, приговаривая, что сейчас придёт дядя, который всех развеселит. Широко расставляя ноги и спотыкаясь, на сцену выбежал Артемон. В зубах он нёс плеть, покорно поднося её хозяйке. «Хороший пёсик! Ха-ха-ха!» — сказала она, вырывая плеть из его зубов и ожесточённо хлестая «пса» по спине, чтобы он выполнял команды. Чуть позже на сцену с трудом поднялся хромой горбун, держа разгневанных пуделей на цепи. Стоило только спустить собак, как они погнались за Артемоном, кусая его за ноги и валя на пол. Малыш-Пьеро хлопал в ладоши, почему-то болезненные крики дяди-Артемона его очень веселили. — Вон тот горбатый уродец чем-то напоминает нашего Бамбино! — рассмеялся Базилио, тыкая пальцем в горбуна. — Да ну! Совсем не похож! — отмахивалась Алиса, прищуриваясь и разглядывая сцену. — И куда они дели ту девчонку с голубыми волосами? Скука! Мне так нравились прошлые циркачи! Ах, искусство мертво! Алиса, пошатываясь, поднялась и направилась к спуску с крыши. Базилио посидел ещё немного, в непонятках разглядывая уличное представление. И правда, раньше было лучше. Мужчина встал, быстро нагоняя нерасторопную Алису. Они вместе зашагали по узким улочкам родного города, распивая одну бутылку вина на двоих и напевая народную песенку: «Что за радость у нас пришла! Скачи, пляши Неннелла моя. Мы танцуем эдак и так Под тамбурин и трикабалак!»