Только они

Нога, опять же... Виктор стоял посреди кухни. Растерявшись между пустым чайником и раковиной. Чайник хотелось наполнить водой. Хотелось, чтобы вода закипела. Хотелось — чаю. Но руки. С улицы их надо было вымыть. А ванную Виктор уже прошёл. Прошёл мимо. И сырные крошки, присохшие к разделочной доске, Виктор вдруг заметил. Но не мог вспомнить, с какого утра они там... Сегодня он не делал бутерброды. Вроде бы в первый раз это было зимой. Виктор завернул бутерброды в полотенце, чтобы сберечь тепло. Потом развернул, расправил полотенце и поднёс его к оконному свету. Искал изъяны. Этим полотенцем Виктор хватался за противень из духовки, когда выпекал глиняные детали для игрушек. Июльскими вечерами выгонял ос этим полотенцем. Бинтовал этим полотенцем бытовые ранения. В то утро полотенце было чистым. Ничем неприятным не пахло. Это Виктор знал заранее. Но после всего могли завестись прорехи. Могли после стирки остаться незамеченными пятна. Которые не вытравить лимонным соком или солью с молоком. Зимой — да. Мимо окна сыпался снег. Виктор наблюдал тень его падения сквозь узоры на полотенце, замерев. Поймав себя на осознании. На причине утренних бутербродов. Их было четыре. И в уме Виктора это число не поддавалось делению. Для декана Хеймердингера Виктору ни разу не хотелось пожарить хлеб. Не хотелось стоять над сковородой и наблюдать стадии плавления сыра. Не хотелось накормить. В то утро Виктор оставил бутерброды дома. Запер на ключ. Проверил, точно ли запер. Точно ли наотрез: не отопрётся ли каким-нибудь глупым сквозняком. И крошки эти. Сегодня небо ещё недостаточно замёрзло. А Виктор запнулся о крошки эти, будто они остались с того утра. Оно было знаковым. И не перестало быть. Не перестанет. Утро, когда чувство — желание, но не стремление — воплотилось в объект. Осязаемый, измеримый, распознаваемый. Бутерброды с сыром: 4 шт. То, что Виктор отпер сегодня вечером в почтовом ящике... Это было почти что стихами. Было и остаётся. Напугал почерк. Без признаков, без попыток коверканья. Дополнительно напугала подпись последней строкой. Безоглядная опрометчивость. Вслед ничего больше не было отправлено. Оправданий или извинений. Напугала дата. Письмо пролежало безответным тридцать три дня. Тридцать три дня октябрь темнел и стыл в рукавах пальто. Дней двадцать назад примерно, Виктор помнит, он сильно рассмеялся, но не помнит, над чем. И опёрся о локоть Джейса, чтобы продышаться. Чтобы промокнуть ресницы. А на прошлой неделе сердито поправил Джейса в отчёте, потому что спал накануне едва ли три часа. А вчера не успел заслониться ладонью, когда чихнул. «Виктор!» — так начинается письмо. Нельзя обознаться. Нельзя не услышать окрик. Нельзя не оглянуться. И соврать, будто не стоял всё это время вполоборота. Смешной, из утра в утро разогревал внутри сердца бутерброды с сыром. Чтобы никуда их не отнести. Чтобы не произнести их вдруг вслух. Черствеющие под снегом. Утопшем в росте весенних цветов. В летних ливнях содрогаясь от духоты, он притворялся, что ничем, нет, ничем, кроме научных тупиков, ум не занят. Не взбудоражен. Не измотан. Не прогорает безвыходно. — Я бы никогда, — прошептал Виктор, поймав себя на мысли, которую не допустил бы. Чем дальше, тем сильнее не допускал бы. Он не стал бы тем, кто отправил это письмо. Кто его написал. Он остался бы спустя семь, двенадцать, хоть сколько лет, тем, кто одёргивает строку за строкой. Не позволяя им оформиться и вызреть. Но позволяя прорываться вновь. И в замкнутости, в непроизносимости, в запретности — проявить черты, которым уж точно нельзя на свет. Он бы никогда — он бы что-нибудь пострашнее. В этой мысли он с детства ощупью ищет утешения. Как ищет пальцами трость, проснувшись. «С тобой я будто впервые попал в ноты, а до этого всю жизнь фальшивил». А может, у Виктора просто тоже слуха нет. «...я перестал ощущать себя чужестранцем, инопланетянином. Ты слышишь меня, понимаешь, говоришь со мной на одном языке и об одном и том же». И может, их таких осталось двое. Внесённых в какой-нибудь дикорастущий реестр. «Это чувство больше, чем я пытаюсь описать. Намного больше. Чем я умею и имею право сказать. Свободнее свободы. Безопаснее безопасности. Приятнее всего, что мне случалось испытывать. Я ни за что не хочу прибедняться и рассказывать, как тяжело мне жилось, не подумай, пожалуйста! И всё это вообще не обо мне, а о тебе. Это ты. Ты. Притронулся к моему существованию. Остался. Остаёшься. Тратишь ум и время на штуку, которая может раздеть нас до нитки, опозорить и убить ещё вчера — и каждую следующую минуту. И я хочу оставаться в этом. С тобой. В этом безрассудстве бесконечно. Я без понятия, что мы делаем, но мне нравится. Делать это с тобой. Нравится, что ты принимаешь любую мою глупость и готов притворяться тоже глупым. Так мы однажды обязательно что-нибудь откроем. Или убьёмся. И, знаешь, я буду рад любому исходу. Кроме одного: остаться снова без тебя. У меня вряд ли получится. После того, как я уже тебя узнал. Побывал на твоей орбите. Подсмотрел размах и красоту твоего существования. Соприкоснулся с некоторыми его частями. Нет, я не прошу ни о каких обещаниях. Сам-то могу хоть тысячу надавать. Если бы ты вдруг попросил. Но ты не попросишь, я знаю. Я знаю. Знаю, как важна тебе эта работа. Ты знаешь, что я знаю. И знаешь, как она важна для меня. В это твоё знание — заочное, неопровержимое — я влюбился сразу. Без него провалился бы наш первый опыт и не случилось бы больше никаких других. Ничего бы не случилось. Но, Виктор. Виктор. Виктор. Ты не знаешь, и я не знал, что твоим именем будет называться что-то, что намного больше моей мечты о магии — что-то больше всей магии вообще. То, что я не хочу показывать никому. Только тебе. И может, несправедливо — рассекречивать перед тобой мои чувства. Прости. Если ты не примешь их, как мои ежедневные глупости, если не засмеёшься в ответ, если промолчишь — всё хорошо. Всё будет хорошо. Обещаю. Я больше ни разу не заговорю об этом, не намекну, не сошлюсь — никогда, правда. Только сейчас. Один маленький раз. Прости, пожалуйста. Не рассчитывая на взаимность, не принуждая тебя ни к какому ответу, я скажу. И не буду прикрываться честностью, я осознаю эгоистичность такого рода признаний. Виктор, я влюблён в тебя. Я люблю тебя. У этой любви нет ничего общего с дружеской привязанностью и симпатией. Я испытываю к тебе то чувство, с которым предлагают руку и сердце. Я ничего тебе не предлагаю. Просто говорю. Просто люблю. Всё. Больше никогда не скажу». На это Виктор не отвечал тридцать три дня. А Джейс. Джейс, как пообещал: больше никогда не сказал. Джейс — больше ничего. И письма будто не было. Будто Виктор его получил. Прочёл. И отверг Джейса. Вот так — молча. Не прерывая их работу, их обеды в кафе неподалёку от Академии, их дурацкие шутливые поиски дивана для лаборатории по выходным. Будто письма действительно не было. Виктор оставил его в прихожей. Где — не помнит. Вряд ли на тумбе с прочей корреспонденцией. Виктор читал его на пороге, не разувшись, не заперев дверь. Распечатывал конверт, поднимаясь по лестнице. Только увидев почерк Джейса, который запомнил с первого взгляда — на доске в его убитой мастерской. Почерк разнузданного школьника. За правописание бить его по рукам. Виктор однажды пошутил так. И тут же испугался, что прозвучал грубо. А Джейс усмехнулся так, будто Виктор сделал ему комплимент. А Виктор, конечно, хотел его руки не бить. Дочитав письмо, Виктор хотел вернуться в Академию. Будто Джейс остался там. Пробыл в лаборатории, за своим рабочим столом, тридцать три дня. По дороге на кухню Виктор шевелил губами и с опозданием заметил, что беззвучно просит прощения. Теперь, теряясь между чайником и раковиной, мысленно перечитав письмо в четвёртый раз, Виктор заплакал. Он никогда сам не написал бы такое письмо Джейсу. И тем более не отправил бы. Не подбросил бы в почтовый ящик. Не хватило бы храбрости вслепую крушить то, что устоялось между ними. Это как нарочно выронить неочищенный хекс-кристалл. В Викторе нет такой разнузданности, которая есть в Джейсе, — помимо почерка. А чтобы после письма, дальше, не получив ответа, не подавать вида, что письмо было, — для этого каким качеством надо обладать? Какой огромности силой? Виктор зажал нос пальцами, сморгнул слёзы. Одна капля попала на правое колено. Почернела на ткани брюк. Виктор вспомнил, что вошёл на кухню с мыслью о ноге. После просьб о прощении его ум в панике стал перечислять причины, по которым придётся отвергнуть Джейса. То есть — ещё раз: уже вслух. Торжественно. По всем причинам, по которым в том числе сам не написал бы письмо. По которым не мыслит себя любимым.

***

В лаборатории первым делом хотелось обхватить лицо Джейса ладонями. Во-вторых, прошлую ночь Виктор не спал. Джейс сам только зашёл. Немного взъерошенный после улицы, пахнущий ноябрьской изморозью. Снимал шарф перед вешалкой. Оглянулся, поздоровался, мелькнув улыбкой. — Сейчас быстренько сварю кофе. Мама панкейков напекла. Виктор расплывчато кивнул, глубже вжимаясь плечами в пальто. Джейс часто приносит в лабораторию выпечку своей мамы. И всё время угощает Виктора. Выпечки всё время больше, чем на одного. — У нас же вроде оставался ещё брусничный джем?.. — спросил Джейс по пути к столу. Глянул мимоходом в зеркало, тряхнул пальцами, убирая со лба прядь волос. Джейс, кажется, с первого дня их совместной работы угощает Виктора выпечкой. Или фруктами. Или каким-нибудь интересным чаем с пряностями. Виктор воспринимал это как дружеский жест. Было приятно, но Виктор не наделял его дополнительными смыслами. А когда сам приготовил для Джейса тосты... Отменил их — потому что, кроме сыра, добавил в них ингредиент, который не кладут в нормальное дружеское угощение. Словно Джейс физически мог отравиться. Потому что у него обнаружилась бы непереносимость к любви Виктора. — Я редко проверяю почтовый ящик, — сказал Виктор, шагнув из прихожей на порог лаборатории. Шаг получился рыхлый, снегоподобный. Трость показалась короче. — Не от кого ждать писем. И сейчас не выписываю никакие издания. Джейс обернулся как на страшный звук, всполошённо. Его правая рука, не успевшая прихватить со стола кофейник, зависла в воздухе под тревожным углом. А взгляд с размаху плеснулся в глаза Виктору. — Я только вчера получил твоё письмо, Джейс. Прости. — Ты... — Джейс выдохнул шёпотом. Потянулся пальцами к лицу, загораживая надломленный в спазме рот. У Виктора смёрзлись внутренности, засвербило перед глазами тьмой. Он прибился плечом к дверному проёму, ощущая неловкость трости и почти не ощущая ног. Мог ли Джейс отправить письмо в изменённом состоянии сознания — от переутомления или алкоголя? Мог ли забыть? Мог ли уже перегореть? Прошло тридцать три дня. На протяжении которых Виктор ни разу не намекнул на взаимность. И Джейс — успел разлюбить его. А что ещё делать с чувством, которое некуда применить? Попробовать избавиться от него — самое разумное решение. Это Виктор... не умеет. И с прошлой зимы укрывает его, прячет как беженца. И боится, что найдут, что однажды ночью вломятся и расстреляют всё. — Ты жалеешь, что отправил письмо? — спросил Виктор, холодея до истоковых глубин сознания. А вдруг это был вообще не Джейс? Виктор ошибся, принял чужой почерк за Джейса, потому что... А если и правда Джейс, но это был розыгрыш, какая-то традиционная академская забава, о которой Виктор не в курсе? — Виктор... — Оно... больше не актуально? — Трость в ладони стала твёрже. Голос стал твёрже. — Скажи как есть. Разберёмся с этим сейчас. Джейс взглянул на него поверх ладони, которой заслонил лицо целиком. И до Виктора дошло, как жестоко, должно быть, он звучит. Если всё — правда. Всё было, не померещилось. Тридцать три дня подряд Джейс держался — потому что пообещал держаться. Приходил в лабораторию из утра в утро. Не опаздывал. Свежевыбритый, улыбчивый. Варил кофе. Ругался на Хеймердингера, который никак не выделит минутку для встречи. Потом извинялся за грубость. Угощал Виктора выпечкой. Пересказывал жуткие и смешные случаи из своих путешествий, о которых вдруг вспоминал по дороге домой или посреди отладки оборудования. — Джейс, прости меня. — Нет. — Джейс мотнул головой. — Всё хорошо. — Ладонь на его лице ширилась от улыбки — которую Виктор не видел, но слышал. Доброту в ней. — Ты ничего не... — Прости, что тебе снова приходится переживать это. Джейс отнял ладонь от лица и расправил плечи. — Я переживу. Виктор увидел, что да: переживёт. Отказ. Невыдуманный. Окончательный. И завтрашним утром придёт минута в минуту, опрятный и бодрый. — Я люблю тебя, — прошептал Виктор, рухнув взглядом и пальцами в трость. — Люблю за то, что происходит сейчас. Но вообще, давно уже. — Господи... Виктор вскинул глаза на дрожащие губы Джейса. И если бы магия поддавалась его мыслям, он бы сию секунду встал перед Джейсом и отнял у него эту дрожь. Если бы магия была как в сказках: расколдовывала чудовищ после признания в любви. В их реальности магия пока умела левитировать назначенные предметы и хаотично жалить во время экспериментов. Поэтому Виктор продолжил стоять тут, на пороге, и смотрел, как Джейс, вздрагивая плечами, плачет на другом краю лаборатории. Джейс не попытался вытоптать эту удалённость между ними, даже на шаг — будто предвидел, что Виктор не допустит. Мой хороший. Прости меня. Ты не заслужил терпеть это. Виктор пальцами ловил бы его плечи. Каждую судорогу. И гасил как спички. Губами бы высушил его ресницы. Гладил волосы. Гладил бы, гладил. Врываясь рваным сердцем в промежутки его рёбер. — Сварю кофе, — сказал Джейс: скрипнул. Отвернулся, прижав ладонь к носу. Виктор поёжился под пальто и развернул трость к вешалке. Брусничный джем нашёлся в ящике стола рядом с образцами неясного происхождения. Пояснительная бумажка отклеилась. На вид образцы напоминали мох. — А это не плесень? — спросил Джейс, наморщив нос. Виктор выдернул упаковку с джемом и захлопнул ящик обратно. Если и плесень, этим утром она чуть-чуть слишком лишняя тут. Панкейки ещё не остыли. Из контейнера дохнул ванильный пар. Госпожа Талис обернула его двумя стёгаными полотенцами и закрепила тугим узлом. — Не уверен, что хочу есть, — сказал Джейс, свесив взгляд над контейнером. Виктор чувствовал то же самое. Его аппетит пропал, возможно, насовсем — в присутствии Джейса. — Тогда я, наверное... — начал Джейс, подорвавшись из-за стола. И не закончил. Просто ушёл из поля зрения. Виктор подобрал со стола крышку и накрыл контейнер. Щёлкнул зажимами, нажав пальцами по бокам. Вздохнул. Горло свело, вздрогнули мышцы на лице в секундном порыве. Стало жалко панкейки. Или не их. Но отказавшись от них, Виктор будто отвергал Джейса. Хотя даже не Джейс их испёк. А его мама. И это словно ещё хуже. — Джейс, — сказал Виктор вполголоса, надеясь, что останется неуслышанным. — Да? — Джейс отозвался моментально. Немного издалека. Но как будто таился там, поджидая. Виктор прикрыл глаза. Тронул пальцами веки. Вздохнул и прошептал: — Иди сюда. — Обниматься? — спросил Джейс. — Или работать? — Боже... — Виктор засмеялся беспомощно и бессильно. В уголках глаз намокло, но не защипало. Он отодвинулся от стола, толкнувшись пяткой, и вытянул руку вбок. Обнять Джейса — он может. Он думал, Джейс наклонится к нему. Или прикатится на своём стуле. А Джейс — грохнулся на пол. Коленками. Ладонями. И остался так, на расстоянии, не касаясь. Виктор от неожиданности отпрянул. И вморозился взглядом, вытянувшись над ним. Открыл рот, чтобы снова просить прощения. Он ведь сам ровно так же распадался перед Джейсом. Но — в воображении. А наяву... Наяву — это больно. Наблюдать, как сильно тебя любит человек, которого ты любишь так сильно. — Пожалуйста... — прошептал Виктор. У Джейса испуганно дёрнулся взгляд. И Виктор сполз со стула. Уткнулся коленями в пол напротив его колен. — Пожалуйста, Джейс... Виктор тронул пальцами упругость вен на его предплечье над засученным рукавом, потянулся навстречу, остановив дыхание. Как шаг перед пропастью. — Если тебя можно обнять, — сказал Джейс обветренным шёпотом. У Виктора закружилась голова. Так ей, голове, и надо. До письма были дни, много дней — в течение которых Джейс собирался. Собирался, чтобы не писать письмо. Может, это были месяцы. А потом — были ещё. Перед тем, как бросить письмо в почтовый ящик. Прийти к дому Виктора. Стоять у двери. Задирать голову на окна. Считать этажи, вычислять, горит ли свет — верхний или настольный. Уходить. Возвращаться. Открыть наконец дверь. Но не войти в парадную. Вернуться через пару дней — и вот теперь уже войти. Чтобы стоять с занесённой над почтовым дулом рукой. И не решаться выпустить письмо. Заглядывать вглубь немой темноты. Виктор знает. Знает, как Джейсу было страшно. И всё это время он был один. А потом — тридцать три дня — снова был один. Брошенный Виктором. Виктор вскинул руки и коснулся его щёк. Жаркие, жарче пара из-под полотенец. А у Виктора продрогли пальцы. — Конечно обними. — Я тихонько. Голос Джейса сократился до этого обещания. Оно прозвучало так, будто других сочетаний букв Джейс не знает вовсе. Он обнял. И Виктор, выдохнув темноту, ощутил — узнал — что такое объятие. Что значит объять. Что в основе этого явления — простор. Джейс не изъял Виктора из пространства лаборатории, а загородил его от всей окружающей обстановки. Джейс касался Виктора там, где Виктор сам, первым, соприкоснулся с ним. Не вторгаясь, а просто находясь вокруг. Теперь Виктор любил его ещё за это. За то, что Джейс первый, кого Виктор подпустил так вплотную, и он без предупреждений, будто наугад, опередив требования Виктора, мысли о требованиях, инструкцию по эксплуатации, которую Виктор мог бы сочинить, но не сочинил, — сделал лучше, чем Виктор сумел бы предположить. Письмо Джейса — действительно было не о нём, а о Викторе. Это Виктор наконец может не фальшивить. Виктор наконец слышит родной диалект. И внутри рук Джейса — наконец ощущает созвучие нутра с телом. Джейс будто взял Виктора и собрал в правильном порядке. У него самого так не получится. Виктор скользнул вверх ладонями и обхватил Джейса за лопатки. Пришлось прижаться. И слушать, как ярко, вразнобой бьются, но уже не разбиваются, нет, не разбиваются их сердца.