Падение

Глухой стук удара кровати о стену разносился по старым развалинам. Дом Гуру. Да нет конечно, какой это дом-то? Ночлежка, принадлежащая гражданину без определённого места жительства, в эту ночь не пустовала. Он ведь звезда здесь, жёлтый король изнанки безупречного города. А королю надлежит давать приëмы. Вот и Юра сидит за хлипким столом, собранным собственноручно, в окружении своей свиты- разномастной грязи, и наливает в грязный стакан водки, расплëскивая мимо. Он во главе, правит бал номинально, хотя знает прекрасно: на втором этаже трахаются под веществами, даже не спросив разрешения зайти наверх, шведский стол, состоящий из немногочисленной закуси и пойла гаражного сомелье Вити, уже давно разошёлся по закалëнным желудкам и, пустой, выглядит теперь ещё более ущербно, гости приходят и уходят не считая нужным маякнуть об этом своему «господину». Да и какие претензии может он предъявлять? Это место давно уже общее достояние, которое хотя бы условно считают его собственным, наверное, лишь из уважения к возрасту «Учителя», сам он — такой же как они, только старше намного. Но разве даёт ему это больше прав? Нет. И ей-богу, подумай он, что даёт- его подняли бы на вилы так же легко, как в своё время турнули с должности. Злобин всю жизнь, даже в собственной семье был на птичьих правах, научился вертеться, лишнего не болтать, а тихонечко себе думать и за себя, и за других. Потом только, когда всё кончится взойти по черепам вышестоящих по любым критериям. Вот и ныне, он делает глоток жидкости с маслянным привкусом, направляет на неё взгляд, смотрит как блестит, переливается этот мутно-желтоватый отлив, ждёт. Ждёт пока веселье стихнет, кто-то уснет, а кто-то и вовсе упадёт в катарсисе, а Юра своими цепким ручонками подрежет у кого деньжат, у кого нож-раскладушку, кольцо, аль что ещё. Да, низко, но не мы такие, жизнь такая- выживает как может… И они сами пришли, в общем-то. Каждый раз уходят без чего-нибудь, и снова возвращаются, словно не знают за какой из пары закрытых от них на хлипкие замки дверей лежат их пожитки. Увлекательнейшее, к слову, занятие- смотреть на людей и гадать, чем можно будет поживиться сегодня. И завтра, и вчера, как восточный бог он многорук, многолик и вечен. Или как плесень, что уж лучше? — Юрас, а че ты стены исписал, ты Сатанист у нас типо, ëпта? — Скрипит голос пропитого гостя- местного вельможи. — Бафомет гниëт, Паша — Паша, который вообще-то был Вовой, но не решился спорить, ощутил на себе взгляд тяжёлых, тускнеющих глаз. Он рассмеялся, что-то несвязно бормотал, как вдруг, вскрикнула беззубая хабалка, сидевшая ближе к выходу. Слаженные действия актёров маски-шоу поражали воображение, какое мастерство, какая экспрессия… Юра хлопал искусству до тех пор, пока его руки не оказались крепко прижаты к собственной спине, а чей-то грубый палец не надавил прямо на след от иглы. Старец даже не зашипел, молча приняв свою участь. Всего за час несуществующего времени вся кодла была рассажена по машинкам, доставлена в вытрезвитель, раскидана по лавкам. Вся, кроме её торжественного предводителя. — Тащ нащяльник. — Начал было Юра и получил по затылку. Помалкивай. И он молчал, в тишине смотрел на собственные колени, определял происхождение пятен на штанах. Их насчиталось ровно пять, с подробной историей тогда, когда его выдернули из бобика. Перед ним возвышалось маленькое серое здание, одноэтажное, небольшое по площади. Это полицейский участок, в котором вы не окажетесь за мелкое хулиганство, или даже за убийство. Билет сюда продаётся за покушение на чинуш, заговор, митинги, организацию протестов, но для Злобина на этот билет была бессрочная скидка- малейший проступок открывал перед ним железную дверь, за которой он сейчас находился. Его ведут мимо дешёвых стола и стула со стопкой разных папок, в маленькую камеру. Холодно, ни окон, ни мебели- голые, серые стены. И хорошая шумоизоляция. — Злобин Юрий Валерьевич. — С расстановкой произносит плотный лысеющий мужчина, лет сорока. — Я тебя, мразь, помню. Что, снова на нары захотел? Или на то, на что тебя вместо них сажали? — Сзади Юру держали двое орлов, лет двадцать-тридцати на вид, как он успел заметить. Никакого уважения к старости. — Могу я спросить, любезный, в чем ваш покорный слуга виновен? — Лепечет Юра с явным сарказмом, в ответ у мужчины напрягаются кулаки. — я с тобой, сука, не в игры играю. Некий Марк знаком тебе? Писака, тьфу. Педик он. Как и ты. Да только ты его не в очко долбиться научил, а по площадям базарить. — Не имею понятия о чем речь. — Не имеешь? Ну я тебе, мудень, скажу о чём речь. Твои пацаны подняли мятеж, прямо на главной площади. Во главе с ручку в жопе держащим. — Прошу заметить, что я на него ничуть не похож. Меня на площади не было. — Не было. Но ты же не думаешь, что мэр казнит такого медийного человека как Марк? Нет. Тебя он, правда, тоже приказал в живых оставить… Но ты знаешь, я ему ничего не обещаю. — Он засмеялся, разминая пальцы. — О, вы можете убить меня, конечно. Мне доставит огромное удовольствие ваша неспособность справиться со своей задачей. — Сдаваться Юра не собирался. Он знает, что убить его на самом деле вряд-ли смогут. А другого он не боялся. — Ишь, дерзкий какой. — Ухмылка на лице толстяка сменилась отвращением. — Ну ничего, воспитаем… Парни, постойте пока за дверью. — И те выходят. Юра предчувствует неладное, однако, один на один остаётся с угрозой. И только успевает подумать о действии, как сильные руки швыряют его на холодный бетонный пол. Массивный ботинок давит между его ног, причиняя боль сквозь тонкие спортивки, но что ещё хуже- такой жест заставляет его раздвинуть ноги. Это нехорошо. Сухой язык пробегает по тонким губам, ещё хранящим привкус спирта, пока пряжка ремня оппонента щёлкает сначала расстëгиваясь, затем- о пол, падая вместе с брюками. Он убирает ногу, лишь что б опуститься перед жертвой, облегчая себе задачу, и в этот момент Юра пытается перевернуться, за что получает по лицу так, что звенит в ушах. — Лежать. — Раздаётся команда, Злобин сглатывает, пока его штаны с нижним бельём медленно сползают вниз. Наглая морда напротив что-то басит о том, какая же хорошая он шлюха, судя по слухам, правда старовата, но Юра уже не слышит. Он боится не того, что будет сейчас, а именно слухов. Конечно, он не был анально чистым мачо, грозой девчонок, но одно дело- дать самостоятельно и кому надо. Другое- ублажать чинуш не по своей воле, абсолютно просто так. Наверное, после этого лучше действительно сесть снова, или тут и остаться. Вот, он вернулся в реальность. Толстый член упëрся в его бедро, скользя ниже. Юра поджимает губы, понимая, что в него медленно вставляют, специально продлевая пытку, и наконец сдаётся, вскрикивает. А надзирателю того и нужно. Его лапа ложится на горло уличного аристократа, безжалостно сжимая, пока эта свинья срывается на темп всё быстрее. Юра не может даже отвернуть голову, а на глаза предательски наворачиваются слезы боли с непривычки, обиды, ненависти. Он предпринимает последнюю попытку сопротивляться, отталкивая мужчину руками, но сил не хватает, лишь горло сжимают сильнее, а запястья теперь больно сжаты над седой головушкой. В кромешной темени и тишине доносятся лишь удары кожи о кожу, тяжёлое дыхание, всхлипы. Благо, хватает свинью лишь на двадцать минут, что длились как вечность. Он одевается, пнув напоследок Юрца, и выходит, запирая на ключ этот карцер, оставляя великого и ужасного в почти осязаемой тьме, перепачканного спермой, голой жопой, и болью во всей нижней части. Последняя слеза скатывается по щеке, когда Юра разминает запястья, подтягивает к себе колени всё ещё лëжа. Что сказать, свергли, похоже, монархию. Теперь он ещё более жалок чем был, и его худой отпечаток плеча в истории- участь больной проститутки