Подрумянь меня нежно

Увидев перед собой холодное лезвие ножа, мужчина не отшатнулся — нет. Хотя должен был, ведь то, чем он являлся по сути, называлось пищей. Но он держался ровно, с достоинством, даже когда Се Лянь обхватил его лицо и принялся делать осторожные надрезы. Вся эта ситуация и без того выглядела странно: Се Лянь сидит на коленях, чуть подавшись вперёд, и мягко трогает его лицо; мужчина, в свою очередь, сидит, слегка наклонившись к нему. Каждый, едва увидев это, подумал бы, что это какая-то влюблённая парочка, наконец уединившаяся от любопытных взглядов. …Се Лянь так не считал, разумеется. Первый испуг уже прошёл, и наступил этап понимания. Он осознавал, что тот, кто перед ним, — его создание. Сознание, созданное его руками. Следовало быть крайне осторожным, так как любое действие могло отразиться на хлебушке. «Хлебушек» — так Се Лянь решил его называть до тех пор, пока не подберёт подходящее имя. — Приподними голову, — попросил он, повторив сам свою же просьбу, — чтобы Хлебушку было легче понимать, что от него требуется. Мужчина послушно вскинул подбородок. — Теперь помотай головой. Тот исполнил всё в точности, как он попросил и показал. Се Лянь вдруг почувствовал, как на него нахлынула волна эйфории, а с отливом оставила приятное чувство удовлетворённости. «Быстро учится», — подумал он. Итак, чтобы Хлебушку было удобнее шевелить конечностями, Се Лянь сделал несколько надрезов в изгибах, затем отшлифовал пальцами. Когда дело дошло до колен, он заметил, что его «пациент» ходит в чём мать… то есть в чём печь родила! Это немного смутило его, и он поспешно отвернулся, стараясь не смотреть. Затем стянул фартук и протянул мужчине. Следом тихо, будто смущённая дева в постели жениха, прошептал: — На. Н-надень… п-п-пока… Пристально глядя на Се Ляня, мужчина не упускал ни единого действия из поля зрения. Он видел, как тот заикался. Видел, как смущался и отводил взгляд. И это странным образом… умиляло. Даже тогда, когда Се Лянь вонзал нож в его плоть — нет, он не ощущал боли. Чувствовал только, как тёплые руки касаются его волос, скул, шеи, плеч… Потом трепетно спускаются всё ниже и ниже, обволакивают пояс, живот и бёдра… А стоило тому протянуть фартук — и он послушно замотался. Движения выглядели заторможенными и слегка неумелыми, но всё же с задачей справлялись. Кажется, он всё понял. Понял, что конкретно смутило Се Ляня и что следовало прикрыть. И Се Лянь почувствовал себя благодарным, что не пришлось ничего объяснять. Подобравшись поближе, чтобы оказаться между ног мужчины, он принялся аккуратно, слой за слоем, осторожными рубцами вырезать черты лица. Руки тряслись. Одно неверное движение — и оно могло испортить всё. Се Лянь так волновался, так довёл себя, что голову накрыло пьянящим волнением, а на лбу выступила испарина. В тот же миг в голове мелькнула вспышка, осветив фрагмент сцены: Нож со звонким «хрусь!» вошёл в податливую корочку. Мужчина болезненно зажмурился и резко, с тем же самым хрустом, порвал губы. Мгновение — и он грубо оттолкнул Се Ляня. Издал долгий, пронзительный возглас. Возглас боли. Вместо крови поверх поддёртых ран выступило тесто. Стекало по щекам и подбородку, обволакивало шею холодными дрожжами. Мужчина отчаянно закрывал лицо, в надежде остановить бешеное кровотечение. Открывал рот — мучительно хрипел, выхаркивая сгустки белой жижи. А затем посмотрел на Се Ляня. Одним-единственным глазом. Но даже несмотря на его бесцветность, в нём читались боль, ужас и немое разочарование. От этого выражения Се Ляню захотелось кричать, вопить, извиваться, лишь бы доказать, что это сделал не он. Не с ним. Не с его малышом. Се Лянь замотал головой. Сцена в голове вырисовалась слишком реалистичной, заставив сердце замереть, как в предсмертной агонии. Рука медленно потянулась к лицу мужчины. Пальцы разжались. Невольно. Будто это движение истратило те жалкие крохи смелости. Так что, даже если Се Лянь порылся бы в себе, он не обнаружил бы отваги столько же сотен крат, сколько было у него вначале. Нож выскользнул из рук. Дзинь! Дзинь. Мужчина вздрогнул. Се Лянь закрыл лицо ладонями. Нет. Он не может. Боится. Трусит. Только чего? Причинить боль? Или… Хлебнуть разочарования?.. Если честно, он и сам не знал. Но и то и другое были для него одинаково невыносимы. Се Лянь переместил руки и зарылся пальцами в волосы. Минута. Ещё одна. Мужчина отмёр, зыркнул на выроненный нож, потом на Се Ляня. Всё это время, в момент этих мимолётных касаний лезвием, он не осмеливался и вздохнуть. Но сейчас… создатель остановился и закрылся руками. Что-то случилось? Он напуган? Потерян? Или, быть может… отчаялся? Но, судя по содрогающимся плечам, он боялся. Но чего он мог страшиться в этот момент? Уж точно не здешних мышей. Может, совершить ошибочный шаг? Этот вариант казался более правдоподобным. Ведь заметны были дрожащие запястья в тот миг. Мужчина потянулся рукой к ножу. Обхватил холодную рукоять пальцами с чётко вырезанными суставами, что выдавало неплохой потенциал мастера и большие старания. Другой рукой он легко потрогал Се Ляня за запястье. Почувствовав прикосновение, тот поднял голову и зацепился взглядом за холодный блеск стали. Мужчина вложил нож ему в руки и подставил к своему лицу. Он не боялся. Он верил. — Тебе может быть больно… — едва слышно сказал Се Лянь. Тот покачал головой. Се Лянь сглотнул. Подполз чуть ближе и простёр дрожащую руку. Страшно до колик в животе, до спазмирующей икоты. Но в этот раз Се Лянь не одёргнулся. Сделал небольшой надрез над веком и перешёл к ресницам. Получилось так, что мужчина был слеп на один глаз, поэтому веко его оставалось закрытым. Это, по правде, немного усложняло операцию. Се Лянь пытался исправить слепоту — открыть глаз, — но он видел, что этим делает больно обладателю, хоть тот и старался не показывать это. Так что вылечить врождённую слепоту не удалось. И вот, закончив все черты, Се Лянь перешёл, по его мнению, к самому сложному. К губам. Вот тут он задавался вопросом — больно будет или нет. Поэтому, быстренько смешав несколько красителей, он сделал небольшую пометку кистью, чтобы вырезать по контуру. Теперь он почувствовал себя немного увереннее. Раз рубец, два рубец — и готово. С удовлетворённым вздохом Се Лянь отложил нож и взялся за раскраску. Несколько мазков по глазам и носу. Несколько — по бровям и ресницам. Ещё немного — по волосам. Не удержавшись, Се Лянь напоследок подрисовал в уголке глаза малюсенькую белую бабочку. Улыбнулся и отложил кисть. Потом поднялся и ещё раз осмотрел своё творение. Чернявый. Белолицый. Кареглазый. С бабочкой в уголке. На его бледном лице она представлялась весело мельтешащейся на лужайке цветов. «Хуа», — вдруг мелькнуло в мыслях Се Ляня. Потом он вспомнил о своём городе. Мрачном. Сером. Неживом. «Чэн», — добавил про себя. Затем с улыбкой проговорил: — Хлебушек, теперь ты, Хуа Чэн.