Март

      Март. Март был странным месяцем. В марте, по большому счету, не происходило ничего. Не менялась погода, не было больших праздников, не чувствовалось приближение чего-то великого, а из красот природы предлагалась исключительно слякоть. Причём слякоть в самой мерзопакостной форме. Лёд ещё не растаял, поэтому на дорогах был вполне закономерный кошмар, состоящий из ледяной воды вперемешку с грязью и все это поверх идеально ровного льда. Никакая соль не могла добраться до него, растворяясь в воде сверху, но продолжая разъедать ботинки прохожих, а вода не уходила в канализации, так как люки забивались грязью.       Честно говоря, графу Аверину было удивительно то, что в Пустоши, таком мерзком месте, погода была как февральская стужа, а не как мартовское половодье. Но удивлялся он не слишком вдумчиво –собственные кошмары наяву требовали вмешательства и срочного разрешения.       Во-первых, в марте с ума сходила Маргарита. Ещё в ранней юности в каком-то журнале она вычитала, что именно в марте сильнее всего заболеваемость всевозможными орви и прочими инфлюенцами, и приняла это на веру, не думая ни минуты. Ни одно научное исследование, ни один даже самый именитый врач никогда бы не смогли переубедить уже пожилую женщину в обратном, куда уж там простому смертному Аверину, жизнь которого превращалась в марте в ад. Маргарита полностью игнорировала пожелания Гермеса Аркадьевича по поводу меню и одежды. На завтрак графу предлагалась исключительно овсянка с пастой Амосова, на обед–крутой куриный бульон с гренками и тушеные овощи с мясом. Ужин имел какие-никакие вариации, но даже божественные кулинарные способности Маргариты не могли исправить изначально удивительно витаминную еду. Все, что она готовила, вне всяких сомнений повышало иммунитет, чай подавался исключительно с мёдом, лимоном и конской дозой имбиря, и единственная поблажка, которую Аверину удалось отвоевать в этой колонии строгого режима был отказ от гренок с сантиметровым слоем чеснока на каждый прием пищи.       Маргарита придирчиво осматривала Гермеса Аркадьевича перед каждым его выходом на улицу, проверяя наличие рукавиц, шарфа, достаточно тёплого свитера, и, что было особенно унизительно и являлось объектом бесконечных споров по утрам, подштанников. Почему Маргарита сходила с ума именно в марте, а не, например, в феврале, Аверин не знал, но вопрос задавать не решался. Что он только не делал! Он ругался, давал Маргарите месячный отпуск, увольнял её 28 февраля, устраивал откровенный бойкот –не помогало ничего. Смекалка и настойчивость Маргариты, которые он так ценил одиннадцать месяцев в году, в марте делали экономку врагом просто непреодолимым. –Маргарита, побойтесь Бога, у меня срочный вызов! Демон, убийство, жертв все больше!–срывался на крик Аверин. –Значит, Вам стоит надеть кальсоны как можно скорее, Гермес Аркадьевич!–вторила ему экономка. –Как Вы смеете мне перечить? Вы–в первую очередь прислуга! Кто дал Вам право так со мной разговаривать и указывать что мне, графу, делать?–глаза Аверина наливались кровью, он гневно глотал воздух, его мелко трясло. При этом поймать взгляд пожилой женщины на голову его ниже становилось невозможно. –Придатки свои графские застудите, полюбуемся на Вас всем уездом!–хмыкала Маргарита, как ни в чем не бывало, глядя на Гермеса Аркадьевича с недоумением и решительностью. –Агрх!–восклицал Аверин, простирая руки к небу и, нарочно громко топая, уходил к себе натягивать кальсоны.       А во-вторых, оказалось, что кошачья сущность Кузи проявляется не только в слизывании молока с пола. В марте кошаку снесло напрочь крышу.       Началось все по классике. Среди ночи истошное, неудержимое, продолжительное "Мяяяяяяяяуу". Гермес Аркадьевич в ужасе проснулся, и когда звук раздался снова, понял, что он идёт из открытого окна. Бросившись к форточке, Аверин увидел, что на скате крыши пристройки сидит Кузя в демонической форме и орёт на одной ноте. Каждое "Мяяяяяяяяяяяууу" было секунд на пять-шесть, потом полсекунды перерыва на вдох и снова крик. Гермес Аркадьевич спросонья пару минут стоял напротив окна, пока не сообразил, что это не сон, это его собственный див в демонической форме орёт на полгорода. –Кузя, ты в своём уме? Ко мне!–вяло приказал еще сонный Аверин. Обычно послушный кот даже ухом не повел и затянул очередной вопль. –Так... –вздохнул граф, уже окончательно проснувшись.–Кузя, немедленно прекрати мяукать и подойди ко мне.       В приказ Аверин вложил всю волю, как учили в академии, полностью сосредоточившись и нащупав связь. Кот на крыше медленно повернул голову, посмотрел прямо на Гермеса Аркадьевича, но с места не тронулся. Тогда Аверин распахнул окно, вскочил на подоконник и выпустил Сеть с мелким плетением, захватывая кота. Он медленно подтянул сеть к себе, а Кузя в это время снова затянул рулады. –Кузя, в человека!–приказал колдун. На этот раз див послушался. –Это что такое?! Кузя лишь низко опустил голову. Никакого вызова в этом не было. –Значит так. Иди в свою комнату и там ложись спать. Человеком.–отдал очередной приказ Аверин.       А на следующую ночь все повторилось. И дальше, как бы колдун ни формулировал приказы, как бы ни привязывал Кузю, сколько бы ни сажал его на алатырь–истошный "Мяяяяяяяяуу" посреди ночи и, если не прекратить насильно, то до самого утра. Гермес Аркадьевич терял терпение, самообладание и остатки гуманизма. Он купил серебряный намордник –кот уменьшился и выдавал ночные серенады рекордным фальцетом. Советовался с Булгаковым, Иннокентием, Мончинским, Анонимусом и Владимиром. Последние даже нехило так наподдали Кузе за нарушение покоя хозяина, но посоветовать ничего дельного не смогли.       Владимир самоотверженно остался на ночь у Аверина и попытался заговорить Кузю, увлечь беседой, но оказался загнанным на алатырь, а кот устроился петь на крыши как ни в чем не бывало.       Конечно, Кузя не был единственным котом, который устраивал концерты ночами. Но он был единственным огромным серебрянным разноглазым котом, который орал во всю глотку.       Граф Аверин сходил с ума. Ночью его див тренировался в исполнении "Арии Царицы Ночи" домашнего разлива, утром приходилось есть овсянку, выглядевшую так, будто ее уже один раз съели, пожевали и выплюнули, потом до хрипоты ругаться с Маргаритой, недовольной количеством слоев одежды на нём, вечером проводить воспитательные беседы с Кузей, который извинялся, клялся что больше так не будет, принимал смиренно наказание и осуждение Владимира на работе, а ночью круг замыкался истошным "Мяяяяяяяяуу".       Ночи с 31 марта на 1 апреля Гермес Аркадьевич ждал как избавления. У него дергался глаз, тряслись руки, он месяц почти не спал, о нем писали уничижительные заметки в газетах, потому что весь Петербург знал этого серебряного кота, он видеть больше не мог пасту Амосова и мечтал о бутерброде с колбасой.       Он понятия не имел, что будет делать в следующем году. У него даже появилась крамольная мысль о том, не сдать ли Кузю и Маргариту прямо комплектом на это время в скит. Или в Академию. Или лечь самому в психиатрическую лечебницу.