Часть 1
5 января 2026 г., 23:35
31 октября 1992 года
– Все еще болит?
Майк стоит у зеркала в ванной, опираясь бедрами о холодный край раковины. Смочив ватный диск в теплой соленой воде, он осторожно обрабатывает свежий прокол над левой бровью.
– Только когда трогаю.
– Тогда перестань к нему прикасаться, – почти машинально отвечает Уилл, и по его приглушенному, рассеянному голосу ясно – мысли его витают где-то далеко. Он отвечает просто чтобы откликнуться, не оставить слова Майка без внимания.
Майку даже не нужно смотреть на друга, чтобы знать, где тот находится. Уилл сидит на полу в его спальне перед большим зеркалом, прислоненным к стене – ни у кого из них так и не дошли руки, чтобы его повесить как следует. Из динамиков в гостиной льется новый диск The Cure, недавно купленный Уиллом, и Майк готов поклясться, что слышит, как тот тихо подпевает, хотя пластинка проиграна всего дважды.
– Но мне же нужно его обработать, Уилл! Мало ли, вдруг начнется воспаление? – он складывает ватный диск, чтобы использовать чистую сторону, и мысленно напоминает себе быть аккуратнее.
Уверенные руки Уилла, с его длинными, тонкими пальцами художника, справились бы с этим в два счета. Майк готов был бы поспорить на что угодно, что этот парень мог бы, если бы потребовалось, провести даже хирургическую операцию и аккуратно зашить любую часть его тела, не приложив особых усилий.
Но, вспомнив, что Уилл иногда бывает жесток (у него тяжелая рука, особенно когда он колотит Майка в плечо), Уиллер настоял, что справится сам. Теперь же он горько об этом сожалеет: обрабатывать прокол чертовски больно, и он, кажется, скучает по Уиллу, хотя тот сидит всего в метре от него.
В последнее время это чувство стало для Майка привычным: тоска по лучшему другу, по теплу его ладоней, когда они прижимаются друг к другу, особенно в холода, забившись в угол дивана под одним одеялом. И если они оказываются по разные стороны стола, Майку кажется, будто их разделяют сотни километров.
Он так сильно скучает по всему, что они привыкли делить, что это почти физически ноет внутри. Но он никогда не произнесет этого вслух, хотя и знает: Уилл, скорее всего, никогда не откажет ему. Потому что это Уилл.
И хотя прямо он не попросит, Майк отлично осознает, что постоянно придумывает совершенно нелепые предлоги, чтобы лишний раз прикоснуться к нему. Он старается не задумываться об этом слишком глубоко; просто теперь, когда они наконец делят одну квартиру, быть рядом с Байерсом стало проще. На самом деле, ничего кардинально не изменилось, правда. Физическая близость всегда была неотъемлемой частью их дружбы, и всё, чего хочет Майк, – просто сохранить её.
Всего неделю назад, выглянув из окна их гостиной, он заметил черную кошку, напомнившую ему кое-кого. Он позвал Уилла.
– Смотри! – указал он на куст, за которым кошка уже скрылась, когда Уилл подошел.
– Куда? Я ничего не вижу, – тот встал на цыпочки, пытаясь разглядеть хотя бы силуэт.
Тогда Майк, положив руки ему на плечи, аккуратно развернул и подвинул его, встав сзади так близко, что почти касался его спины.
– Вот же, смотри! – прошептал он, когда кошка снова высунулась. Уилл улыбнулся, повернувшись к нему, и Майк с уверенностью подумал, что их лица еще никогда не находились так близко друг к другу. – Как думаешь, а может, нам завести кошку? – тише добавил он.
Это был странный, подходящий момент. Можно было обнять лучшего друга со спины. Прижаться лицом к его шее и высказать всё, что годами копилось в голове. Желание нахлынуло так внезапно и остро, что Майку пришлось отступить, и всё, что он смог сделать, – лишь беспомощно пожать плечами. По коже пробежал холодок, и дистанция, которую он мгновенно установил, показалась необходимой, хоть он и должен был признаться себе: это было не то, чего он хотел.
Если быть с собой до конца честным, то эта тоска по Уиллу жила в нем столько, сколько он себя помнил. Его жизнь представляла собой бесконечный цикл – потеря Уилла и его возвращение. Да, в основном это было связано со всей той межпространственной ерундой, так что винить себя было не в чем (хотя порой он пытался). А в остальные моменты? Что ж, он просто чем-то его злил, как это обычно бывает с друзьями, знающими друг друга буквально всю жизнь.
Но что бы ни было причиной, тоска по Уиллу всегда оставляла в нем чувство ледяной, гулкой пустоты, и его единственной целью становилось вновь его найти. И вот вопрос, который не дает Майку покоя с самого переезда: почему сейчас он скучает по нему сильнее, чем когда-либо прежде? Почему именно сейчас, когда они живут под одной крышей и видят друг друга почти каждый день по умолчанию?
Это просто не имеет никакого смысла.
– Ну, из этого мог бы получиться потрясающий хэллоуинский костюм, тебе не кажется? – предлагает Уилл, и Майк почти уверен, что это насмешка над тем, как мало усилий он вложил в свой сегодняшний наряд.
Но сейчас у него есть заботы поважнее – например, этот чертов пирсинг, который болит, пожалуй, сильнее, чем должен.
– В этом буквально нет смысла! Из воспаленного пирсинга не сошьешь костюм.
– Ты бы смог, если бы постарался, – парирует Уилл, и Майк ловит себя на мысли: перестанет ли он когда-нибудь так изобретательно подходить к любой, даже самой пустяковой теме? Он надеется, что нет. Это одна из его самых любимых черт в Уилле. – В любом случае, это было бы куда интереснее, чем то, в чем ты на самом деле собрался идти.
Ха-ха. Значит, это всё-таки была шутка – что ж, справедливо, он ее заслужил. Майк снова морщится от легкой боли, прежде чем сделать ровный выдох.
– Бред.
В свою защиту он может сказать, что они в колледже, поэтому никто не ждет от них шедеврального хэллоуинского костюма. По крайней мере, так говорила Нэнси, как и Партия, все из которой уже несколько лет грызут гранит науки в разных городах.
После того как вся эта дебильная история с Изнанкой – Майк знает, что это слишком мягкое определение, но именно так они с Уиллом привыкли называть это в последние годы – наконец закончилась, Векна был повержен, а все порталы закрылись навсегда, Майк поначалу отчаянно хотел сбежать из Хокинса, не оглядываясь ни на секунду. Большинство членов Партии так и поступили, и он их не винил: они закончили школу и отправились куда глаза глядят, щедро спонсируемые правительством в обмен на клятву вечного молчания о произошедшем.
Поначалу это казалось самым простым решением в мире – зачем оставаться в Хокинсе, окружённым травмирующими воспоминаниями, которые он отчаянно сжимал в кулаках? Не говоря уже о том, что разговоры об этом среди тех, кто знал, и домыслы общественности не утихли до сих пор; автобусы с туристами всё ещё регулярно приезжали в город, всем не терпелось взглянуть на разрушения, оставленные адским землетрясением, несмотря на то что большую часть разрушенного города уже отстроили заново, – так что Майк так и не понял, на что именно они надеялись посмотреть.
Ему не терпелось сбежать. Он хотел оказаться среди людей, которые и понятия не имели о существовании Изнанки, чтобы слова вроде коллективный разум или теневое чудовище остались лишь в далёких, призрачных воспоминаниях. Конечно, сказать это было легче, чем сделать – порой ему всё ещё казалось, что если достаточно долго вглядываться в тёмный угол комнаты, то можно различить очертания одного из тех кровожадных существ, с которыми он сталкивался в юности, рычащего и ждущего его движения. Он хотел убежать так далеко от воспоминаний, чтобы использовать их лишь как топливо для своих творческих работ, но он настолько устал от всего этого, что в итоге окончательно отошёл от жанра фэнтези.
Не то чтобы для него это было фантазией – просто так он объяснил бы своему куратору, если бы вдруг захотел написать что-то подобное. Майк пробовал в начале семестра, но реальная жизнь настигла Уиллера гораздо позже, чем обычного человека, и теперь он обнаружил, что больше сосредоточен на том, чтобы наверстать упущенное, – естественно, именно об этом ему и хотелось писать. К тому же, использовать то, что так глубоко травмировало Уилла, в качестве творческого топлива казалось ему бесчувственным, хотя тот бесчисленное количество раз заверял, что Майк может писать о чём угодно, если захочет.
К нему часто возвращаются смутные ночные воспоминания, в основном из раннего детства, когда Уилл оказывался в лапах Изнанки. Майк слышал, как тот тихо хныкал во сне на очередной ночевке – если рядом были другие, он придвигался как можно ближе, не касаясь его (они все равно всегда укрывались одним одеялом), и шептал успокаивающие слова, пока Уилл снова не погружался в сон.
Если же они оставались одни, он протягивал руку и крепко обхватывал его предплечье, проводя большим пальцем взад-вперед по коже прямо под рукавом футболки – тогда и слов не требовалось. Майк считал его вдохи, следил, как они замедляются, и замечал, как по шее Уилла пробегают мурашки, когда пальцы скользили вниз, к запястью, и снова поднимались вверх.
Даже сейчас они иногда оказываются ночью в постели друг друга – зависит от того, где Уилл чувствует себя комфортнее. С тех пор как они переехали, такое случалось, как минимум несколько раз в неделю. Уиллу и так было непросто адаптироваться к новой обстановке, не говоря уже о новой квартире в новом городе, поэтому Майк был рад, что может стать для лучшего друга опорой.
Он часто слышал, как Уилл беспокойно расхаживает по своей комнате – психотерапевт говорил, что так он возвращается в реальность после ночного кошмара. Тот редко просил о помощи, словно бросая самому себе вызов: как долго он сможет продержаться без неё.
Однако Майк никогда не выносил этого и всегда вставал с кровати, пересекал коридор и легонько стучал в его дверь. Чаще всего ни один из них не произносил ни слова – Майк просто ободряюще улыбался, укладывал сонного Уилла обратно в постель, позволял ему повернуться спиной, прижимал к груди так крепко, как только мог, и не засыпал сам, пока дыхание друга не становилось таким же медленным и ровным, как его собственное.
Этого не случалось уже давно, и это было хорошо. На самом деле, очень хорошо. Майк искренне радовался, что лучший друг понемногу оправляется от травмы и кошмары посещают его всё реже. Но это не мешало Майку до самого предела сил бороться со сном каждую ночь, уставившись в тёмный потолок и наполовину сбросив одеяло – на случай, если он услышит тревожные шаги и ему снова понадобится прокрасться в уютное тепло постели Уилла, чтобы помочь ему снова уснуть.
Это просто мера предосторожности, которую он чувствует себя обязанным принять, даже если это означает лишнюю чашку кофе на следующий день. Он делает это ради Уилла, ради того, чтобы Уилл чувствовал себя в безопасности, а для Майка это самое главное. Он всегда будет рядом – именно поэтому он ждал целых два года, пока Уилл сам не изъявит желание поступить в колледж, чтобы они могли уехать вместе. Такой уж Майк друг.
Когда школьные годы подходили к концу, и ребята из Партии решали, в какой город податься (все были непреклонны – куда угодно, только не здесь), Уилл как-то тихим вечером, во время совместного просмотра фильма в подвале Уиллеров, сказал ему, что ещё не готов уезжать. Он понял, что ему нужны как минимум пара лет после выпуска, чтобы как-то прийти в себя, особенно потому, что он всегда оказывался в самом эпицентре событий.
Он не был готов оторваться от домашнего уюта и семьи, чувствуя, что огромная часть его детства была у него насильно отнята, и он отчаянно нуждался в том, чтобы вернуть её, без давления учёбы. Идти сразу в колледж казалось неправильным, поэтому он принял простое решение – остаться. Пройти курс терапии, предоставленный правительством, чтобы не изъясняться загадками с тем, кто не знает правды, устроиться на работу в магазин видеопрокатов, где до этого работали Стив и Робин, а в свободное время погрузиться в своё искусство.
Он уговаривал Майка поступать так, как тому хочется, и уезжать, если тот того желает. Но Майк, сколько себя помнил, всегда был настроен на то, чтобы они поступили в колледж вместе, так что, если Уилл хотел подождать – он тоже собирался ждать.
Чего Майк не осознавал, так это того, что он никогда не говорил об этом Уиллу вслух, и тот, казалось, был искренне озадачен, когда Майк сразу же заявил, что останется в Хокинсе на столько, на сколько это будет нужно Уиллу. Гораздо позже Майку наконец удалось убедить его, что они ни за что не поедут в колледж порознь, и что никакие протесты уже не заставят его передумать.
Когда Эл – что было, признавал он, совершенно неизбежно – рассталась с ним, она была уверена, что им обоим будет гораздо лучше остаться друзьями; и, выслушав её объяснения, Майк начал понимать, что, возможно, они всегда лишь друзьями и были. Ей нужно было время побыть одной, чтобы найти себя, понять, кем она является вне всей этой травмы и хаоса, и где-то в этом стремлении она призывала сделать то же самое и его.
Он до сих пор не до конца понял, что она имела в виду тогда, но он просто кивнул и улыбнулся, затем притянул её к себе в объятия, заставил пообещать, что она не умрёт, и сказал, что боль от этого меньше не станет. Как оказалось, она была права. После того, как она спасла мир – хотелось верить, в последний раз, – они с Майком быстро обрели прочную основу для дружбы, и с тех пор между ними всё было легко и просто.
Дом, в котором Уилл провел детство, уцелел среди всеобщего разрушения, и вскоре его снова выставили на продажу, так что, пожив некоторое время между хижиной Хоппера и подвалом Уиллеров, он снова переехал туда – к маме, Хопперу и Эл. Когда осенью Дастин, Макс и Лукас разъехались по колледжам, а Джонатан и Нэнси уже давно не жили в Хокинсе, Майк почувствовал ещё большую, чем обычно, привязанность к Уиллу – странную, усилившуюся.
Он любил называть это время тихими годами – периодом между едва избегнутым концом света и поступлением в колледж. Его обычная неделя состояла из нескольких смен в закусочной на окраине города, где он разливал кофе и подавал блинчики тем самым туристам, которых в душе презирал; они задавали ему вопросы об истории города, на которые он не мог ответить, а потом спрашивали дорогу до ближайшего мотеля. Он копил деньги, хотя и понимал, что находится в таком положении, когда в этом нет особой нужды, но ему нравилось чувствовать, что он их заработал сам. Майк сменил велосипед на машину, иногда забирал Холли из школы, ходил с Эл на прогулки – проверить, как она, – с головой погружался в бесчисленные наброски рассказов и проводил нездоровое количество времени, буквально приклеившись к Уиллу.
В свободные от работы часы он зависал в видеомагазине, а Уилл делал то же самое в закусочной, и они вдвоём наслаждались бесплатным прокатом фильмов и остатками еды, когда выпадала возможность. Они уезжали кататься на окраины города, а по выходным даже выбирались в город на концерты – толкаясь плечами на улицах, держась в глубине зала, потому что Уиллу было не по себе в толпе, и проводя больше времени, выкрикивая тексты песен друг другу в лицо, чем вслушиваясь в само выступление.
А потом Уилл признался ему, что он гей.
На самом деле ничего не изменилось. Майк отвозил его домой после вечера, проведённого в прокатном магазине, припарковался на другой стороне улицы и не выключал двигатель, пока Уилл не выпалил, что больше не может скрывать от него кое-что. Он не отрывал заплаканных глаз от улицы перед ними и выдыхал воздух, который, казалось, держал в себе годами, сожалея, что Майк оказался последним человеком – по крайней мере, из их ближайшего круга, – кому он это сказал. Он просто не хотел, чтобы его лучший друг, целый мир и один из самых важных людей в его жизни стал смотреть на него иначе. И когда он объяснил, что труднее всего было сказать это тем, о ком он заботился больше всего, Майк понял.
Несмотря на явную нервозность, голос Уилла звучал ровно, будто он репетировал эти слова про себя тысячи раз. Закончив, Майк медленно потянулся вперёд, чтобы выключить зажигание, и воцарившуюся тишину нарушали лишь редкие, сдавленные всхлипы Уилла, который всё ещё не мог заставить себя посмотреть на него.
– Уилл, посмотри на меня, пожалуйста.
Одним инстинктивным движением он потянулся вперёд, взял его холодную руку в свои и сжал так крепко, как только мог, не причиняя боли. Уилл наконец повернулся, и Майк одарил его самой ободряющей улыбкой, на какую только был способен.
– Эй, послушай. Ты мой лучший друг. Ты всегда им будешь. Ничто не может это изменить. И я… я правда рад, что ты мне рассказал. Даже если я узнал последним.
Последняя фраза хоть как-то заставила Уилла рассмеяться, и казалось, будто оставшееся напряжение наконец отпустило его плечи.
Затем у них состоялся короткий, почти формальный разговор в духе «а у тебя есть кто-то?», совсем не похожий на всё, о чём они обычно говорили; и ответом, к явному облегчению Майка, было «нет».
Потом Уилл выбрался из машины с радостным «завтра в это же время?», на что Майк, как всегда, ответил «конечно» – а по дороге домой погрузился в долгую, кропотливую работу по анализу каждого их с Уиллом взаимодействия, стараясь не задерживаться над вопросом: зачем он это делает.
Из этого долгое время не выходило ничего особенного – не то чтобы он точно знал, что ищет, – пока его мысли не зацепились за весенние каникулы 1986 года. Калифорния. Картина, которую Уилл вручил ему на заднем сиденье того нелепого пиццерийного фургона «Мальчик-сёрфер». Та самая, которую, как утверждал Уилл, попросила нарисовать Эл, – но позже выяснилось, что это не так, когда Майк спросил её саму. Он никогда не ставил это под сомнение и не обсуждал с Уиллом. Казалось, в этом не было нужды; он просто предположил, что Уилл сделал что-то хорошее для него, потому что ему было плохо, – потому что так, опять же, поступают друзья.
Но в этот раз, когда в памяти это всплыло снова, ему показалось, будто он смотрит на всё новыми глазами. Он начал вспоминать другие детали, давно забытые, – в частности, строчку из одного из писем Эл, которая внезапно всплыла в сознании, словно ржавый гвоздь, где она упоминала, что Уилл работает над картиной, и что, по её мнению, она предназначена для какой-то девочки. Мне кажется, он в кого-то влюблён.
Хорошо. Значит, Уиллу не нравятся девушки, а картина досталась Майку вскоре после того письма, и Уилл солгал, что она от Эл, и…
Тут ему пришлось резко прекратить этот ход мыслей, потому что машину чуть не выбросило с дороги.
Он лишь пожал плечами, сказав себе, что слишком много анализирует, и оставил это. Тот факт, что Уилл – гей, стал для него просто ещё одной частью реальности, темой, которую они почти не затрагивали, кроме как в редких небрежных репликах. Им не нужно было ничего проговаривать напрямую, и всё было в полном порядке. Никаких проблем не возникало, и Майк ни разу не взглянул на него иначе. Никогда. Если быть честным, он был с этим абсолютно согласен. Не было ни единой причины для сомнений.
И теперь жизнь текла так, как, по мнению Майка, ей и следовало течь всегда – в уютной двухспальной квартире неподалёку от кампуса, которая, по сути, напоминала их детские спальни, слившиеся воедино. Кухня-гостиная открытой планировки, по типу студии, украшенная стильными безделушками и плакатами, подвесные светильники над 27-дюймовым телевизором, деревянная тумба под ним, заставленная постоянно растущей коллекцией фильмов, диван, тесноватый для двух взрослых парней, и яркое вязаное одеяло Уилла, накинутое на его спинку. Небольшой обеденный стол, выполнявший также роль письменного, вечно был завален бумагами, скетчбуками, ручками и карандашами; по обе стороны от него – два стула.
Даже их гардеробы частично перемешались: Уилл иногда выходил по утрам из комнаты в одном из свитеров Майка, а Майк засыпал в футболках Уилла с принтами его любимых групп. Так было проще – они оба всё равно вечно откладывали стирку, так почему бы не делиться? Каждую неделю у них был игровой вечер (Уилл в последнее время выстроил впечатляющую серию побед), каждый вечер – киновечер, и они изо всех сил старались готовить чаще, вместо того чтобы питаться полуфабрикатами и доставкой, но быть взрослым, как оказалось, не так-то просто. Но, жить с Уиллом было самой лёгкой вещью, которую Майк когда-либо делал.
– Не знаю, у тебя могла бы получиться отличная история. Только представь, – Уилл нарочито прокашливается, прежде чем произнести с драматичной интонацией: – Ботаник из маленького городка поступает в колледж, решает, что теперь он крут, делает пирсинг – и всё идёт наперекосяк.
Майк усмехается, отбрасывает прядь волос со лба и замечает, что ему, пожалуй, скоро стоит подстричься. – Ты хочешь сказать, что я не был крутым и до этого?
– Ты никогда не был крутым по отношению ко мне, Майк, – твёрдо парирует Уилл, и Майк слышит, как тот роется в одном из ящиков. – Я просто надеюсь, ты сделал это для себя.
Возвращаясь к насущной проблеме: всего несколькими днями ранее, Майк импульсивно решился проколоть бровь. Он и сам не до конца понимал почему, ведь его терпимость к боли всегда была практически нулевой, и раньше у него никогда не возникало подобного желания; на любой вопрос, даже из чистого любопытства, он отвечал твёрдым нет, ни за что в жизни! Однако с тех пор, как он поступил в колледж, ему стало казаться, словно он наконец притирается к собственной шкуре, которая до переезда в эту маленькую квартирку с Уиллом будто бы ему не подходила.
Что-то подсказывало ему, что, если прислушиваться к каждому импульсу, таящемуся в закоулках сознания, он почувствует себя самим собой – и так оно и было. Один из таких импульсов и настиг его во время совместной прогулки по городу, когда он заметил салон пирсинга на углу. Примерно через час, после недолгих колебаний, Майк слегка перепугался – а ещё настоял, чтобы Уилл держал его за руку в процессе и какое-то время после, – и вышел на улицу с новым пирсингом и ощущением в груди, которое ему хотелось испытывать как можно чаще.
– Я бы не стал добровольно прокалывать себе лицо, просто чтобы произвести впечатление на кого-то, – объясняет Майк, словно это самая очевидная вещь на свете.
– Даже на меня?
Игривая интонация Уилла на секунду застревает у него в ушах, и Майк убирает руку со щеки, чтобы снова опереться о холодный край раковины.
– Зависит от обстоятельств, – пожимает он плечами и поворачивает голову, заглядывая через открытую дверь в гостиную, будто его следующий вопрос, отразившись от стены, прозвучит в комнате Уилла отчётливее. – А что, я произвел на тебя впечатление?
Он усмехается про себя, но пауза затягивается дольше, чем он ожидал. Хотя Уилл и не высказывал своего мнения насчёт этого решения ясно и прямо, он всё же старался его поддерживать: каждый раз, когда Майк жаловался на боль, молча ставил перед ним обезболивающее и стакан воды. Как бы Майк ни ценил эту заботу, её оказалось недостаточно – ему нужно было точно знать, что Уилл думает на самом деле. С тех пор он спрашивал об этом как минимум трижды в день, но в ответ получал лишь пожатие плечами в духе «тебе нравится — значит и мне нравится» или короткий кивок через кухонный стол, пока они оба корпели над своими проектами, потому что «неважно, что я думаю, Майк».
К его величайшему неудовольствию, это чистая правда. Майк считает, что мнение Уилла значит для него куда больше, чем чье-либо мнение, включая его собственное. Так было всегда – и ему никогда даже в голову не приходило это подвергать сомнению.
– Как я уже говорил, мне нравится.
Майк старается сдержать вздох.
– И это всё?
– Нет. Выглядит... неплохо. Тебе идёт. И раз тебе так нравится, что ж... – звук захлопывающейся крышки от бутылки. – Конечно, я впечатлён.
Это не совсем тот ответ, которого он ждал, но он хотя бы разгоняет странное, щемящее чувство, засевшее у него в груди. Хотя слова «выглядит неплохо» и «тебе идёт» будто пробуждают в нём что-то ещё – что-то, что Майк, как он любит себя убеждать, не имеет никакого значения.
Он пожимает плечами, но теперь ловить собственный взгляд в зеркале ему больше не хочется.
– Мне этого достаточно, – говорит он, наступает на педаль мусорного ведра и выбрасывает использованный ватный диск.
Помолчав, уставившись в сливное отверстие раковины и не дождавшись ответа, Майк снова поворачивается к открытой двери.
– Эй, ты не мог бы зайти сюда на секунду?
Он слышит, как Уилл ставит что-то на пол, отталкивается – кости в его ногах хрустят в слишком знакомом ритме, – а затем его мягкие шаги преодолевают короткое расстояние до порога ванной.
Майк ощущает острую, пронзительную боль в животе, едва взгляд его натыкается на Уилла, но он тут же напоминает себе, что, наверное, просто голоден – сегодня он почти ничего не ел.
Уилл прислонился к дверному косяку, скрестив руки на груди, нога на ногу, и смотрит на него в ожидании. Его наряд в целом прост: белая футболка, порванная в нескольких местах, и тёмные джинсы с прорехами на коленях.
Сначала это просто поражает Майка – Уилл обычно так не одевается, и выглядит он иначе, почти будто не в своей тарелке, но от этого ничуть не хуже. Потом детали начинают притягивать его, как мотылька к пламени. Под каждую небольшую прореху на рубашке он нанёс – явно продуманное – количество искусственной крови. Ещё немного крови растекается у ворота, а двумя пальцами он провёл от уголков рта до линии подбородка.
Решение стать вампиром он принял ещё тогда, когда они вдвоём пересматривали «Пропащие ребята» в одну из первых ночей в квартире, когда дивана ещё не было и они сидели прямо на полу, укутавшись подушками и одеялами. Уилл тогда заметил, каким привлекательным ему кажется этот образ (на что Майк лишь пожал плечами), и объявил, что это будет идеальный костюм для их первой студенческой хэллоуинской вечеринки.
Так что не то чтобы Майк не знал, чего ожидать, но, видя Уилла таким, он чувствует тяжесть в груди, будто кто-то давит на него, выжимая воздух из лёгких. А ещё – пустоту в желудке, которая возникает мгновенно, и он вдруг осознаёт, что никогда в жизни не чувствовал такого всепоглощающего голода.
Когда в животе начинает по-настоящему урчать, он быстро прижимает к нему ладонь – на случай, если звук вырвется наружу.
Уилл хмурится, и его первоначальная уверенность мгновенно тает.
– Что?
Майк быстро моргает, качает головой и хватается свободной рукой за край раковины.
– Ничего… эм, вау. Ты выглядишь великолепно.
Это правда, он знает, что это правда, но в то же время ему кажется, будто он только что солгал самому себе в лицо. Дело не в том, что Уилл выглядит плохо – совсем наоборот. Просто Майк чувствует, что что-то не так. Что-то, чего он не может определить. И, если честно, не хочет.
Когда Уилл наконец улыбается, Майк почти ожидает увидеть на его зубах следы крови, и его на мгновение тошнит от разочарования, когда этого не происходит.
– Да?
– Да, конечно, – кивает Майк, возможно, слишком поспешно, и с облегчением замечает, что Уилл не спрашивает, почему он вдруг ведёт себя так странно. Потому что у него определённо нет на это ответа. – А где твои клыки?
Он засовывает руку в задний карман и достаёт пару пластмассовых клыков, белых, как бумага, затем протягивает их и со смехом дважды щёлкает ими друг о друга.
– Меня начинает тошнить, если я их долго ношу. Просто покажу людям, если спросят.
– Логично, – кивает Майк, переминаясь с ноги на ногу и позволяя себе ещё раз, уже в четвёртый, окинуть Уилла взглядом. – Ну, в любом случае, ты выглядишь отлично.
– Спасибо, – улыбается Уилл и, когда Майк замолкает, добавляет: – Ты звал меня для чего-то?
– А, чёрт. Да, – Майк берёт себя в руки, выпрямляется и вытирает ладони о джинсы. – Можешь просто проверить, всё ли в порядке? Я так долго смотрел в это зеркало, что уже не могу видеть себя.
– Заткнись, – смеётся Уилл, делая шаг ближе. – Но да, конечно, я помогу.
Он убирает клыки обратно в карман. Майк чувствует, как внутри всё сжимается в ожидании того, что произойдёт дальше.
Несмотря на то, что это он сам позвал его подойти ближе, он затаил дыхание, когда Уилл оказался в нескольких сантиметрах от его лица и протянул руку, чтобы аккуратно отвести со лба пряди волос.
В горле у Майка внезапно пересыхает. Он не может решить, что будет страннее – закрыть глаза или оставить их открытыми. Выбирает последнее, но потом не знает, куда смотреть, и в конце концов сосредотачивается на воротнике футболки Уилла, который всё ещё придерживает его волосы пальцами.
Кровь на белой ткани выглядит так, будто она уже подсохла, но на шее её нет — что лишено логики. На шее ведь тоже должна быть кровь, верно? Словно он смотрит на произведение искусства, где отдельные участки холста остались нарочито нетронутыми.
Майк хочет что-то сказать об этом, но теперь его взгляд уже прилип к губам Уилла – слегка приоткрытым в сосредоточенности – и он клянётся, что не хотел этого, просто глаза сами остановились здесь, и теперь он не может оторваться, потому что что-то есть в этих алых пятнах на нижней губе, в том, как они стекают к подбородку, и у него начинает кружиться голова. Хотя, вероятно, это потому, что он всё это время не дышал, и сам не знает почему.
Он вдыхает так медленно, как только может, но ничего не меняется. Голова по-прежнему кружится, а голод становится всё острее. Ему нужно поесть перед тем, как пить, иначе он опьянеет мгновенно и непременно опозорится. Хотя, если быть честным, он уже сейчас чувствует себя словно под хмелем, несмотря на полное отсутствие алкоголя в крови.
С ним определённо что-то не так.
– По-моему, выглядит отлично, главное, чтобы волосы не мешали, – кивает Уилл, убирая руку и позволяя волосам упасть обратно на место. Резкая прохлада пробежала по спине Майка, сменившись смутной болью в затылке от внезапно прерванного касания, но, помедлив секунду, Уилл всё же осторожно отвёл указательным пальцем одну прядь от пирсинга. – Вот так.
Майку становится одновременно жарко и холодно, будто рёбра слишком тесно сжали его внутренности, сплющивая органы так, что он уже не может понять, где заканчивается сердце и начинается желудок. Ему кажется, они медленно сплавляются в одно целое, и это чувство лишь усиливается, пока он не отрывает пристального взгляда от Уилла.
Господи. Что с ним происходит? Это же просто Уилл. Его лучший друг, который теперь смотрит на него с лёгким недоумением, потому что Майк застыл с совершенно ошеломлённым видом, и ему срочно нужно что-то сказать, прежде чем он окончательно выставит себя сумасшедшим.
И почему-то, едва выталкивая из себя слова, он произносит: – Нам нужно во что-то поставить наши зубные щётки.
Уилл по-прежнему смотрит с лёгким недоумением, но, к счастью, смеётся.
– Что?
Майк разворачивается и неловко указывает на раковину, где в стакане, взятом из кухонного шкафчика, стоят рядышком, их синяя и жёлтая зубные щётки.
– Ну, знаешь… типо…
– Подставка для зубных щёток? – уточняет Уилл, явно стараясь помочь Майку выпутаться из странной паники, в которую тот сам себя загнал. Майк ловит себя на мысли: понимает ли Уилл, что делает? Но на самом деле ему всё равно. Ему просто нужно, чтобы всё хоть на секунду вернулось в норму, и если Уилл готов ему в этом помочь, то его мотивы не имеют значения.
– Да, именно, – Майк кивает, слегка отодвигаясь, потому что Уилл всё ещё не отошёл, и ему невыносимо снова чувствовать его дыхание на кончике своего носа.
Чувствовал ли он когда-нибудь дыхание Уилла так близко на своём лице? Скорее всего, нет. Он бы это запомнил.
Уилл, кажется, замечает его отступление и, скрестив руки на груди, делает небольшой шаг назад.
– Стакан тебя не устраивает?
– Нет, не в этом дело, – Майк пожимает плечами. – Просто думаю, нам стоит купить подставку.
– Ладно, купим, – соглашается Уилл. – Вместе со всем остальным, о чём мы даже не подумали при переезде.
Это немного расслабляет Майка, и он опускает напряжённые плечи.
– Отлично.
Уилл отвечает ему слегка неловкой улыбкой и разворачивается, чтобы выйти.
Майк уже почти бросается закрывать дверь, чтобы в одиночестве выругать себя за эту нелепость, но Уилл задерживается в проёме.
– Можно предложить? По поводу твоего костюма.
Майк снова хватается за край раковины, хотя и не помнит, как его рука снова оказалась там.
– О, да, конечно.
– Подводка для глаз. И немного блёсток, если хочешь интересности, – Уилл пожимает плечами, явно удивлённый, что Майк молчит вместо того, чтобы сразу отказаться. – У меня есть целый набор дешёвой хэллоуинской косметики, там есть из чего выбрать.
Майк чувствует слабость в коленях, но его голос звучит игриво.
– Думаешь, я знаю, как наносить эту фигню себе на лицо?
– Сегодня Хэллоуин, Майк, – Уилл беззаботно отмахивается. – Даже если получится криво – какая разница?
– А вдруг будут смеяться?
– Не будут.
– Откуда ты знаешь?
– Ну, я не знаю, – улыбается Уилл. – Но я лично обещаю считать, что ты выглядишь великолепно.
И, как ни странно, этого кажется достаточно.
– Ты уверен?
– Конечно, – Уилл кивает спокойно и уверенно, но что-то в его тоне выбивает у Майка воздух из лёгких.
Он опускает голову, и волосы падают ему на глаза, позволяя избежать прямого взгляда Уилла, который всё ещё стоит в дверях, ожидая решения. На самом деле он хочет, чтобы Уилл ушёл. Подальше. Нет, это неправда. Он хочет, чтобы тот вернулся и снова убрал волосы с его лица. Возможно. Он определённо хочет ударить кулаком по зеркалу. Он хочет…
Чего он хочет?
Он думает о том, чтобы снова посмотреть на Уилла – как будто в его лице скрывается ответ, – но не может заставить себя это сделать.
Почему он вдруг не может смотреть на него? Из-за крови? Возможно, из-за крови. Но почему, чёрт возьми, из-за крови? Он знает, что его не раз тошнило при виде неё: в детстве он зажмуривался, чтобы не видеть собственные разбитые коленки, а позже у него кружилась голова, когда он видел друзей истекающими кровью, избитыми и в синяках после стычек с различными существами из Изнанки на протяжении всех этих лет.
Конечно, даже у него были раны, но он справлялся. И всё же воспоминание о том, как он прикладывал влажную тряпку к лицу Уилла после удара по голове, неожиданно всплывает в сознании. Всё это смутно и обрывочно, но он помнит, как выкроил минутку, чтобы посидеть с ним в тихом углу, пока остальная часть группы собиралась пересмотреть план, как медленно опускался перед ним на колени и вытирал эту тёмно-красную струйку, что текла по его лбу, щеке, собиралась в уголке рта и, совсем чуть-чуть, скатывалась на подбородок.
Когда он ободряюще улыбался ему и вытирал кровь – движения его были медленными и осторожными, – на одно мимолётное мгновение Майк почувствовал себя точно так же, как сейчас.
Это чувство, которому он так и не смог дать названия, хотя оно периодически тревожило его с того самого дня, словно неожиданный удар кинжалом прямо в грудь. Усталые глаза Уилла, несмотря ни на что, всё ещё светились радостью от того, что он рядом, и в наступившей тишине Майк позволил себе заметить, как тот прикусывает нижнюю губу, чтобы убрать с неё излишки, и на долю секунды позволил себе задуматься: а каковы его губы на вкус?
Тогда он заставил себя забыть об этом, но сейчас ощущение дежавю настолько сильно, что напоминает: это, без сомнения, похоже на жгучее желание чего-то, чего ему хотеть не положено.
Тогда он отмахнулся от этого, списав всё на высокие ставки, обостряющие любые эмоции, хотя Уилл, кажется, уловил что-то в выражении его лица – наклонил голову, поймал его взгляд, будто пытался прочесть его мысли, а потом моргнул и отвел глаза, словно только что представил себе самую нелепую, невозможную вещь на свете.
– Что? – прошептал Майк, чувствуя, как лицо его пылает.
– Ты… – Уилл лишь озадаченно хмурился, на губах играла тень ухмылки. – Забей. Мне просто показалось.
– О, – было всё, что смог выдавить из себя Майк, хотя он ощущал, как что-то повисло в воздухе между ними – тихое, незыблемое и, кажется, оставшееся там навсегда. Впрочем, если бы он размышлял об этом достаточно долго, то понял бы, что это «что-то» жило в нём столько, сколько он себя помнил.
Но, конечно, он закопал это чувство глубоко и теперь собирался закопать снова.
Майк смотрит на Уилла – долго, пристально, и дыхание его снова слегка перехватывает.
– Ладно. Давай.
На лице Уилла расцветает улыбка, и Майк втайне молится, чтобы сегодняшний вечер не заставил его об этом забыть.
Уилл снова скрывается в своей комнате и возвращается с несколькими палитрами косметики и карандашами. И хотя Майк почти уверен, что сможет разобраться сам, он всё равно внимательно слушает его объяснения – голос Уилла звучит тихо, почти у самого уха, пока они вдвоём склонились над разложенными тюбиками и кистями.
Майк снова ловит себя на том, что задерживает дыхание, когда Уилл указывает на те участки его лица, где, по его мнению, стоит сделать акцент. Если всё будет продолжаться в том же духе, Майк чертовски уверен, что к концу ночи умрёт либо от нехватки кислорода, либо от голода, либо – кто знает – может, в порыве отчаяния даже ткнёт в себя ножом. Ну, знаете, обычное хэллоуинское веселье.
Уилл оставляет его наедине с зеркалом, а сам на время погружается в сортировку принесённого. В конце концов Майк наносит немного размазанной подводки и добавляет чуть блёсток на скулы. Вышло совсем немного, почти незаметно, – он, чего уж греха таить, до сих пор панически боится чужого осуждения. Но, как ни странно, процесс доставляет ему удовольствие, а то, что это выгодно оттеняет его новый пирсинг, становится приятным бонусом.
Закончив, он снова смотрит на себя в зеркало и вынужден признать: совершенно очевидно, что особых усилий он не приложил. Но для него самого этот образ настолько непривычен, что он чувствует себя так, словно на нём и правда костюм, даже если внешне это не совсем так.
Белый жилет, синие джинсы и пара золотых ангельских крылышек, которые он попросил Нэнси привезти, когда та приезжала в прошлый раз. Возможно, он воспринял её совет чересчур буквально, когда она сказала «не заморачивайся», но он предпочёл бы перестраховаться, чем пережить повторение Хэллоуина 84-го, когда они с друзьями явились в школу в комбинезонах охотников за привидениями и, по-видимому, оказались единственными, кто не усвоил, что наряжаться уже не круто. В средней школе такое ещё можно было пережить, но сейчас Майк не готов идти на подобный риск.
Несмотря на простоту, этот костюм ему нравится. Он вызывает то же чувство, что и пирсинг с того самого момента, как он его сделал. Да, сначала ощущается немного странно, но, дав себе время привыкнуть, он погружается в чувство комфорта. Такое ощущение, будто он медленно превращается в новую версию себя. Или, может быть, это та версия, которой он всегда и был – теперь, когда он не застрял в поло от The Gap, не сидит в своём большом пустом доме в подвале, пытаясь убедить себя, что влюблён в девочку, найденную в лесу.
Майк вздрагивает и решает, что сейчас не лучшее время для таких размышлений. Он делает глубокий вдох и выходит из ванной на кухню. Уилл стоит к нему спиной, расставляет напитки на столешнице и тихо подпевает музыке, льющейся из стереосистемы. Майк неловко устраивается у дивана, скрестив руки на груди – он чувствует себя чуть более незащищённым, чем обычно, – и покашливает. Уилл вздрагивает, бормочет что-то под нос, проливая вишнёвую газировку на руку, и, обернувшись на звук, вытирает её, зажав большой палец между губ.
Он замирает, увидев Майка. Глаза его расширяются, палец ещё на несколько мгновений остаётся во рту – мгновений, которые кажутся вечностью. Затем он осыпает Майка комплиментами в духе «я же говорил», суёт ему в руку напиток, спрашивает, не голоден ли тот (конечно, голоден), и начинает рыться в шкафах и холодильнике в поисках чего-нибудь перекусить на двоих.
Майк, разумеется, помогает – просто стоит рядом у стойки, пока Уилл готовит лапшу быстрого приготовления. Алкоголь мягко разливается теплом по телу, отчего всё вокруг почему-то кажется чуть смешнее. Потом они сталкиваются плечами и смотрят друг на друга чуть дольше, чем обычно. Майк тыкает Уилла в бок, Уилл отвечает тем же, а Майк боится щекотки даже больше, чем Уилл, – так что он сгибается пополам, и волосы снова падают ему на глаза. Уилл останавливается и убирает их с лица, словно это самая естественная вещь на свете.
Майк допивает свой напиток залпом и просит Уилла налить ему ещё.
***
Ночной воздух обжигает Майка ледяной резкостью, проникая прямо до костей. Тёмно-коричневая вельветовая куртка поверх его дурацкого жилета почти не сохраняет тепло. Лямки ангельских крыльев перекинуты через одно плечо, и каждый раз, когда они проходят под фонарём, он видит, как их дыхание клубится в воздухе оранжевыми облачками. Дом, куда они направляются, недалеко, поэтому они решили пройтись пешком – тем более что Уилл приготовил сладкий алкогольный коктейль и перелил его в пластиковую банку из-под вишнёвой колы, чтобы по пути было удобно пить вдвоем. Майк довольно быстро начинает чувствовать лёгкое головокружение, и все его мысли естественно вылетают изо рта раньше, чем он успевает их обдумать. Он толкает Уилла плечом и бросает на него взгляд. – Тебе не кажется, что твой костюм должен быть немного кровавее? Чтобы похоронить чувства – даже те, которые ты ещё до конца не понимаешь, – сначала нужно выкопать яму, правда? Правда же? Уилл смотрит на него с недоумением. – Не знаю, мне показалось, что так тоже выглядит неплохо. – Ну, вампиры могут быть довольно неряшливыми, когда едят… или пьют, как хочешь это называй. – Охотятся за жертвами, — находит для него слово Уилл, уставившись себе под ноги. – Наверное. Может, я просто один из тех супер-утончённых. – О, ну конечно, – саркастично кивает Майк и возвращает ему банку. – Ну… может, я пью кровь из изысканного бокала, – Уилл принимает её, и Майк видит, как по его подбородку скатывается капля липкой жидкости, прежде чем он стирает её большим пальцем. Утончённый, говоришь? – Твой аутфит говорит об обратном, – замечает Майк, слегка вытягивая шею, чтобы снова его разглядеть. – Разве? Майк размахивает рукой в философском жесте. – Ну, если бы ты был утончённым вампиром, разве бы ты не носил смокинг? Уилл фыркает и старается не закатывать глаза. – Это стереотипы. – Я знаю, носил бы, – Майк тянется за банкой, и Уилл отдаёт её. – Ты бы носил костюм и плащ. О, и зализал бы волосы назад. Полный антураж. – Ты же знаешь, что я бы так не сделал, – Уилл идёт так близко, что ему легко поддеть Майка локтем в шутку, и лёгкая боль, остающаяся на руке, – самое реальное, что Майк чувствовал за последнее время. Майк слегка толкает его в ответ, поддерживая шуточную атмосферу. – А что бы ты сделал? Пока Уилл обдумывает ответ, Майк засовывает руку в карман своей чёрной джинсовки. – Ну, я бы просто был собой, но только вампиром. – Понятно, – тихо говорит Майк и закусывает внутреннюю сторону губы. Это нехорошо. Это чертовски нехорошо. Как ему притворяться, что всё это нереально, если Уилл не хочет играть свою роль? Правда в том, что будь Уилл вампиром, он всё равно остался бы Уиллом. Всё тем же лучшим другом Майка. Эта внезапная жажда крови ничего не меняет, кроме как вытаскивает на поверхность то, что, скорее всего, годами копилось в его глубинах. От этой мысли его накрывает волной тошноты, и он почти готов остановиться и сесть на тротуар, но делает глубокий вдох, смотрит на Уилла ещё несколько секунд и удивляется, что от этого ему не становится хуже. Костюм придаёт Уиллу дерзкий, но захватывающий взгляд, и смотреть на него сейчас – всё равно что ощущать тот миг перед падением на самых быстрых американских горках. Но его мягкие черты и теплота в его голосе снова и снова напоминают Майку: это просто Уилл. Его лучший друг. Возможно (нет, точно) самый любимый человек на этой дурацкой планете – конечно, при виде него Майк мгновенно успокаивается, даже когда всё остальное выбивает его из колеи до немыслимого. – Можешь перестать? Майк хмурится и видит, что Уилл нервно ему улыбается. Боже. Он пялился. Он уже всё портит, а они ещё даже не дошли до дома, где проходит вечеринка. – Перестать что? – Так на меня смотреть! – поясняет Уилл, его голос звучит чуть выше. Майк чувствует, как лицо краснеет. – Как так? – Будто осуждаешь меня. Майк фыркает и старается не отрывать взгляда от земли перед ними. – Я не осуждаю! – Ладно, может, не меня, но… – начинает Уилл, пиная носком потрёпанных кед кусочек гравия. – Ты осуждаешь мой костюм. – Я не осуждаю твой костюм, я просто думаю, что нужно было сделать его кровавее, – Майк пожимает плечами, и слова кажутся нелепыми, едва слетев с его губ. Он не знает, почему раздувает из этого такую проблему, но почти не может устоять. Он чувствует на себе взгляд Уилла, и обвинительный тон в его голосе заставляет Майка сглотнуть комок в горле. – Значит, ты думаешь, я был бы неряшливым вампиром, да? Майк делает ещё один глоток, прежде чем вернуть банку. – Ну, да… – Почему? Защищается, как всегда: – Не знаю! Уилл смеётся. – Это не ответ, Майк. – Ответ. – Ну, это не тот ответ, который я бы хотел услышать. Брови Майка сдвинуты в его классическом выражении «это же абсурд!», которое он любит демонстрировать, даже когда виноват сам. – И что? – И что… ты должен дать мне ответ получше, – размышляет Уилл, в его голосе сквозит намёк на юмор, и Майк наблюдает, как цвет его кожи меняется под светом очередного фонаря: кровь превращается из красной в тёмно-оранжевую, а затем почти в чёрную, когда они снова оказываются под лунным светом. – И что ты сделаешь, если я не скажу, а? – дразнит Майк, отчётливо понимая, что пора бы уже заткнуться. – Укусишь меня? Уилл чуть не давится и не выплевывает напиток по землю, но быстро берёт себя в руки и проглатывает. – Господи… заманчиво, но нет. – Ладно, хорошо, – он вздыхает, вооружившись метафорической лопатой, чтобы копать ещё глубже, и игнорирует урчание в животе. – Ты не то чтобы неряшливый человек. Я не это имею в виду. Просто говорю, что будь ты вампиром, ты бы, наверное, не боялся… ну, знаешь, немного испачкаться. Уилл усмехается. – Наверное? – Не знаю, это просто кажется мне логичным, ладно? – говорит Майк сквозь смех, хотя почему это кажется логичным, он и сам сейчас не понимает. – Как скажешь, – дразнит Уилл, и Майку хочется развернуться и пойти домой. Он бы с радостью закопался в своей кровати и сделал вид, что этот день никогда не наступал, но продолжает идти рядом с Уиллом, будто его тянет магнитом. – А какая у тебя история? Майк на мгновение замирает, обдумывая, и с благодарностью замечает, что в банке осталась последняя капля. Он быстро допивает, сминает пластик до плоского состояния и закручивает крышку. – Это ты мне скажи. Уилл фыркает. – Ты правда хочешь этого? – Конечно, – Майк пожимает плечами как можно небрежнее. – Это может быть нашей маленькой тайной, так даже интереснее. – Хорошо… так, значит, тебя, наверное, выгнали из рая. – Выгнали? Интересно, – Майк улыбается, брови взлетают вверх. – И за какой такой грех, Байерс? – Ты серьёзно? – спорит Уилл, плотнее застёгивая куртку. Когда Майк не отвечает и смотрит на него в ожидании, Уилл отводит взгляд и задумчиво смотрит вперёд. – Чёрт, ну… не знаю, постоянно ныть – это грех? – Да ладно тебе! – Майк снова толкает его плечом, и это прикосновение, даже хотя это он сам его инициировал, внезапно заставляет его захотеть броситься под колёса машины. – Я не… неважно, это не суть. Обсудим позже. Просто придумай что-то получше, пожалуйста. – Ну, ты уже пьян, так что это плохое начало… Боже. Он не понимает. – Я не… подожди, нет. Ты должен что-то придумать. – Зачем мне что-то придумывать, если ты уже нагрешил прямо сейчас? – Потому что так веселее! – Ладно, хорошо, но нельзя ли оставить истории на потом? – Но это же Хэллоуин, Уилл! Весь смысл в этом. – Я знаю, но… – Уилл резко останавливается и кладёт руку на предплечье Майка, заставляя его остановиться и развернуться к нему лицом. Они стоят так близко, что Уиллу приходится слегка запрокинуть голову, чтобы встретиться с его взглядом. – Слушай, я знаю, что сегодня Хэллоуин, но я хочу провести время с тобой, понятно? Не с каким-то выдуманным персонажем. – Уилл, да брось, я просто подумал… – Давай просто повеселимся, ладно? – твёрдо говорит Уилл, слегка сжимая его руку. Майку кажется, что он почти выглядит так, будто ждёт подходящего момента, чтобы затащить его в ближайший переулок и высосать досуха. – Просто как Майк и Уилл. Хорошо? Он не уверен, что сможет, на самом деле. Он говорит себе, что его чувства – просто выдумка, а их костюмы будут странной маской, за которой можно надёжно спрятаться. Он говорит себе, что ощущение скручивающихся внутренностей – это просто предвкушение возможности побыть кем-то другим одну ночь. Он говорит себе снова и снова, что это нереально. Он говорит себе, что пока они это не они, всё в порядке. Потому что это было бы совершенно нормально, если бы ангел испытывал эти чувства к вампиру, ведь это довольно интересная история, и она не будет иметь ничего общего с реальностью. Ничего страшного, если ангел хочет, чтобы вампир вонзил зубы в нежную плоть его шеи. Ничего страшного, если ангел хочет поцеловать вампира, прижать его к себе, почувствовать вкус крови на его губах, услышать его тяжёлое дыхание у своего уха и ощутить тёплую кожу под кончиками пальцев. Но если Майк хочет этого с Уиллом – тогда он пропал. – Да. Да, конечно, – он дарит ему улыбку, и, когда Уилл улыбается в ответ, его взгляд тут же прилипает к окровавленным губам Уилла, и пропасть в его желудке раскрывается настежь. – И, кстати, я даже не пьяный. – Так говорят только пьяные, Уиллер.
