Спрячь в кармане

Какого она цвета? Помада, которая выкатилась из кармана пальто Виктора. Пальто упало — потому что Джейс неуклюже замахнулся на вешалку. Потом он неуклюже подобрал с пола пальто, подобрал помаду. А Виктор выхватил это всё у него из рук. Одним скупым жестом. И не взглянул в глаза. Был поздний вечер. Они собирались уходить. Погасили в лаборатории свет. Осталась только бледная лампа над входной дверью. И Джейс решил помочь Виктору надеть пальто. Ну, то есть не совсем помочь. Виктор, естественно, справился бы сам. Это Джейс — порывается поухаживать. Подаёт без просьб инструменты, завязывает пояс на фартуке, доливает кофе в остывающую чашку. Его руки будто недостаточно заняты. Им требуются сверхурочные действия. Он, как выскочка, — переполняет, перенасыщает собой пространство. Любое, всякое, каждое. Джейса Талиса — чересчур. Страницы уже не выдерживают, а Виктор — как-то ещё терпит. Не делает замечаний, не просит прекратить. Не злится, если Джейс роняет инструменты, фартук, чашку. А помада. Чёрный лаковый тюбик, запечатанный. Помада — не имеет отношения к лаборатории. К их совместной работе. Не касается Джейса. И ему — нельзя было касаться её. Помада лежала на дне кармана. Помады не существовало — пока Джейс не уронил пальто. Которое ему тоже вряд ли можно трогать. Маленький предмет из личной жизни Виктора. Случайно — небрежно — обнаруженный. У Виктора женщина. Помада ей в подарок. Нет, не удивляет, что у Виктора женщина. И если бы был мужчина — не удивляло бы тоже. Виктор ведь... Виктор. Красная? Джейсу кажется: красная. Какой ещё цвет может таиться внутри чёрного. Классика. Элегантность. Красный ощущается остро — будто между губами лезвие. И это оно выпускает цвет, разливает по рту. Джейс обращает внимание на губы Скай. Они блестят, но бесцветно. Но Джейс обращает внимание на взгляд Скай — на Виктора. Джейс обращает внимание, что Виктор не смотрит в ответ. Потому что они на работе? А помада может быть какого угодно цвета. Или Джейс — шаблонен в домыслах. Заподозрить роман между коллегами... Но пусть не Скай. Какая-то другая. И давайте ещё больше шаблонов. Называет ли она Виктора «дорогой»? «Милый»? «Хороший мой»? И каким взглядом Виктор откликается. Джейс никогда не увидит. Здесь, в лаборатории — где магией пронизаны молекулы воздуха. И магия оседает на ресницах. Виктор не поднимет их — чтобы взглянуть так. Если это не Скай. А больше — не на кого. А может, — Мэл? Может ли это быть Мэл? Она нечасто бывает в лаборатории. Но и не надо. Мэл достаточно просто быть. Джейс, наверное, сам бы влюбился. В том ночном коридоре. Он едва не уронил всё своё достоинство — что там от него осталось. После суда, после ворот Кирамманов, после балкона. Нелепый и глупый. Он толком не помнит, что бормотал в удушающем приступе паники. Помнит, что впервые назвал Виктора партнёром. Обозначил своим соучастником. А Мэл — конечно же, Джейс влюбился бы в неё. В таких и влюбляются. Как Мэл. Как Виктор. Они и влюбились — друг в друга? А её помада — какого цвета? Виноградная. Или нет — винная. Джейс бросает секундный взгляд на губы Мэл, когда они встречаются в коридоре. Кивают друг другу, улыбаются вскользь, проходят мимо. Свет в окнах по-весеннему звонкий. Сердце Джейса продувает поздними заморозками. Скай. Мэл. Другая. Любой кто-нибудь, кому предназначалась та помада, любой — не он. Не Джейс. Не его губы. Джейсу хочется, чтобы помада была красная. Отпечатки поцелуев — очень пойдут коже Виктора. Его рукам. Синие, такие синие, грозовые вены. Просвечивают, проступают сквозь кожу. А кожа — бывают такие страницы в книгах: наитончайшие, хрупкие-хрупкие, лепесточные. И косточки на запястьях. Торчат так сильно, будто нарочно. Будто для прикосновений — для губ. Ногти, остриженные беспощадно коротко. И кожа под ними кажется воспалённо-горячей после ножниц. Подушечки пальцев — упругие — хочется их, как ягоды, в рот. И раскатываться языком. Прихватывать зубами, вжиматься. А затем кончиком языка трогать выемки. Насколько глубоко? Насколько позволительно? Родинки ещё, конечно. Из-под углов манжет, из-под воротника. И на лице. Эти две — самые яркие. Но если встать совсем близко. Если Виктор поглощён работой и не прогонит. Если затаить дыхание. Можно заметить на носу сбоку. На щеке. На верхнем веке. Три у виска. Как пылинки. И к каждой — хочется губами. По дороге домой, перед сном, в лифте — в люфте между работой и праздностью Джейс придумывает помаду. Изобретает экологически чистый состав поцелуя. Пчелиный воск, масло какао, льняное масло, сок алоэ, масло виноградных косточек, облепиховое и эвкалиптовое масла, растительный глицерин, мёд, свекольный порошок, экстракт граната. В выходной — варит, смешивает, разливает по формочкам. Застывшая помада пахнет и выглядит как конфета. Красный — именно тот, который Джейс представлял и хотел. Но он — не дотронется: пальцами или губами. Эта помада — предметное воплощение его ревности, невозможности целовать Виктора. Сердце — слишком красное, чтобы там это хранить. Один флакон Джейс кладёт в карман пальто. Будто в ответ на ту помаду в кармане Виктора. Но эта — никуда не выкатится, не обнаружится. Виктор задерживается допоздна. Задерживается и задерживается. Джейс — тоже. И это было у них в порядке вещей с самого начала. Когда они получили лабораторию — и добро на исследования. Но не сроки, которые назначил Совет, удерживали их за рабочими столами. Это была любовь. Незамутнённая, неочищенная, совершенно неуправляемая — как кристаллы хекстека. Любовь к познанию, к постижению непостижимого. Так совпало. Джейс пронёс из детства идею о волшебстве — через весь город, который построили против магии. И пришлось — нечаянно, по глупости, конечно же — допустить в своих изысканиях величайшую ошибку, чтобы встретить человека. Единственного в этом городе, кто не испугается и примет идею, подхватит её над краем. Встанет рядом с Джейсом локтем к локтю. И Джейс быстро — немедленно — приноровился ощущать этот локоть. Джейс так давно в нём нуждался. Так сразу: когда вышел — выжил — из метели. Джейс годами тосковал по себе с Виктором, не догадываясь, что они вообще могут существовать. Джейс думал: он один. А их оказалось двое. Их всегда было двое. Они столько лет проходили мимо друг друга незнакомцами. Не признавая друг в друге родственность стремлений. Не узнавая друг друга сквозь маскировку скучных, скучающих студентов блистательной Академии блистательного Пилтовера. Они так искусно, так наглухо спрятались ото всех — и друг от друга. И лаборатория, где они снова отгородились ото всех, но друг с другом — стала неповторимым местом, где вывихнутое сердце Джейса наконец встало на своё место. В единственную анатомическую допустимость. Рядом с локтем — с сердцем — Виктора. Их сердца задумывались для этой работы: чтобы биться в одном направлении. По вечерам, когда они уходили и оставляли лабораторию в темноте, в тишине и в покое, — пульс не прекращался. И каждый шаг дальше от лаборатории и ближе к дому ускорял его. Пусть ночь закончится быстрее — бестолковость сна — и Джейс вернётся. Встретит Виктора. На ступенях или в коридоре. И заранее влюбится в грядущий день. В каждый следующий. Посекундно. Джейс думал: их двое. А их оказалось двое — и лишний он. Живущий лабораторией. Поселил, прописал в ней сердце наивно и необратимо. Он в самом деле рассчитывал, что Виктору этого тоже достаточно? Безвылазного изучения магии. Достаточно — Джейса? Что сердце Виктора сосредоточено здесь — и не умеет простираться вовне? И это не Виктор задерживается допоздна. Это Джейс — задерживает его. Оставаясь, продлевая собственный пульс. Потому что не ждёт возвращения домой. Потому что дома — не ждут его. А у Виктора женщина. Не важно, неинтересно уже, какая. Важная и интересная Виктору. Ждёт его. Хочет видеть. Хочет всё то, чего хочет Джейс. И у неё это есть. У неё — есть Виктор. А Джейс его будто отнимает. — Иди домой, — говорит Джейс. Говорит грубо. Не успевает перестроиться с внутреннего аварийного состояния к их будням. К рядовому вечеру, который они провели за вычислениями. Каждый за своим столом, почти не разговаривая. Джейс несколько раз вставал, чтобы сварить кофе. Виктор — чтобы пройтись по лаборатории. Может, проветрить голову. А может, нога замучила. Вслух-то он, конечно, не жалуется. Джейс, наверное, ни разу не видел, чтобы он хотя бы поморщился. — Прости? — говорит Виктор. Он оглядывается. Джейс видит это, склонившись над журналом. Но не поворачивает голову в ответ. — Уже очень поздно, — отвечает Джейс. Изо всех сил сглаживая голос. И пробует улыбнуться. И не выглядеть жалким. — Всё равно сегодня мы не закончим. Понаделаем ещё ошибок, завтра исправлять придётся... — Ты устал или торопишься куда-то? Ты. Ты — должен торопиться. К ней. И должен уставать. От того, что не видишь её чаще и дольше. Джейс вряд ли сумеет сказать так — настолько напрямую. И не прозвучать как ревнующая сука. «Я вообще никуда не тороплюсь. Вообще нет» — такое Джейс сказал бы. Если бы Виктор спросил до помады. — Не знаю, — отвечает Джейс. Потому что правда не знает. Ноль процентов понимания: как ещё сильнее не задерживать Виктора. Этим разговором. — Наверное, да. — Он дёргает плечом, ниже склоняет голову. И улыбка трещиной скользит изнутри рта. — Наверное, я устал. Со стороны Виктора слышится механический скрежет стула. Короткий шершавый звук, будто шаг. Затем — шелест бумаги. Джейс приподнимает голову и медленным взглядом добирается до Виктора. До его локтя. Который упирается в край стола. А пальцы, сомкнутые вокруг карандаша, движутся вслед строчкам. Виктор продолжил вычисления. Он не встал, а всего лишь сдвинул ногу глубже под стол. Но — почему? Джейс посвятил своё враньё спасению его вечера. Его возвращению домой, а не к работе. — Виктор... — Иди домой. Да почему. Почему всё вывернулось в это? Виктор обиделся? Его спина выглядит неприступной. Он будто загородился правым плечом. И так ссутулился над столом: сквозь тугой жилет топорщатся позвонки. Джейс прислоняет пальцы к переносице и давит. Он целовал бы эти позвонки. Сейчас. Сорвался бы со стула. И сразу на колени. Ладонями на плечи Виктора. Пожалуйста. Не отворачивайся так от меня. Ты не можешь отвергнуть меня ещё раз. — Я не хочу домой, — говорит Джейс. И подбородок у него сводит спазмом. Виктор молчит в ответ. Виктор вообще никак не отзывается на его слова. Пишет. Это как будто их первая размолвка. Первая неприязнь Виктора в адрес Джейса. Если не считать их первой встречи. — Я соврал, — говорит Джейс. — Но тебя почему это так задело? Ты же... — Он водит пальцами по разлинованной журнальной бумаге, и сердце грохочет у самого горла. — Тебя разве не ждут дома? Идеально. Он — идеальный трус. Завернул свою ревность в вопрос. И она так хорошо завернулась — стала похожа на надежду. А Виктор — не отвечает снова. Он кладёт карандаш поверх страниц. И стул снова скрипит под ним, когда он выпрямляет спину. Обхватывает пальцами запястье, сравняв локти по краю стола. — Я давно осиротел, — говорит он. Его брови чуть взмывают вверх, а взгляд остаётся лежать на страницах. — Мама умерла, когда мне было двенадцать, может. Отца... не помню. Надрывное, неуёмное сердце Джейса готовилось к драке. А не к такому Виктору. Оно так привыкло обороняться, его глупое сердце. Привыкло щериться, быть дерзким — но всё равно закрытым. Он чуть не говорит: «Приходи к нам! Переезжай к нам! Мама будет рада. Ты ей очень нравишься». Маме нравится всё, что Джейс ей о Викторе рассказывает. Джейс опускает глаза. Это Виктор — Виктор так сильно распахнул его сердце. Ещё там, на балконе. Слишком настежь. Так нельзя. И Виктору — вряд ли нужно. Конечно нет. У Виктора — помада. И она-то точно не поместится в сердце Джейса. Оно негостеприимное. Оно хочет только Виктора. — А она? — спрашивает Джейс. Чтобы хоть как-то поддержать разговор. Наверное, так мог бы спросить хороший друг? Не тот, который влюблён как дурацкий дурак. А тот, который беспокоится и желает другу чуткого человека рядом. — Она? И стул снова скрипит. Джейс поднимает глаза. Виктор в них смотрит. Развернув к нему колено. Больное. Которое Джейс тоже — целовал бы. — Помада, — отвечает Джейс шёпотом. И звучит это липко. Будто его губы вязнут во всём том, что он варил на выходных. Некрасиво. Ничего в этой истории. Кроме Виктора. — Это... — говорит Виктор медленно. Оставив взгляд на лице Джейса. А рука его дёргается к галстуку. И ноготь большого пальца втыкается в узел. — Я купил её для себя. Вернее, для исследования. Это не относится к нашей работе тут. Не относится... Но сердце Джейса уже раскрошилось в многоточиях, в которых Виктор молчал. И трогал галстук. — Я два месяца думал, что у тебя женщина, — шепчет Джейс, обрушив на лицо ладонь. В сердце пресно и засушливо. Он думал, что расплачется, если вдруг не выдержит и признается Виктору. — У меня нет женщины, — говорит Виктор не шёпотом, но тихо, как поют колыбельную, чтобы не разбудить. А мужчина? А кто-нибудь? А я? Но Джейс молчит. Удерживает внутри ладони, под веками взгляд, который Виктор вряд ли примет — как его идею о волшебстве. — Что за исследование? — спрашивает Джейс. О работе — любой — конечно, проще, доступнее, привычнее. — Ты брал пробу на уровень токсинов? Ведь сердце Виктора ещё повёрнуто к Зауну. Вместо досуга он тревожится о том, как сделать Заун чище и здоровее. Помимо Серости и шиммера людей травит косметика, в которую в том числе добавляют мышьяк. — Ты думаешь обо мне лучше, чем я есть на самом деле, — отвечает Виктор. Он улыбается. Улыбка болезненно подкашивает его рот. — Может, ты лучше, чем сам считаешь, — говорит Джейс. Он целовал бы каждую боль Виктора. — Я не могу рассказать об исследовании. — Это что-то засекреченное? — Это что-то личное. — Прости... Джейс отворачивается обратно к столу, к вычислениям, к работе, которую теперь как вообще работать. Отворачивается неуклюже, побито. Так он себя чувствует. — Я обижаю тебя? — спрашивает Виктор. — Что?.. — Мне показалось... Не хотелось бы так заканчивать рабочий день. Завтра может быть неловко. Джейс смотрит на цифры в журнале. На всю эту математику — из которой состоит Вселенная. И отдельно этот вечер. Разговор, который спровоцировал Джейс. Чувство вины, которое Виктор испытывает. К которому его Джейс вынудил. Как Виктор может обидеть Джейса — тем, что просто не любит его в ответ? И всё, что испытывает Джейс, — это вообще хоть чья-то вина? Ну же, Джейс, скажи, что всё в порядке. Что ты устал, правда (нет) устал — и поэтому разговор получился таким странным. И сверху улыбнись. Как ты умеешь. Чтобы завтра точно не было неловко. — Почему тебя расстроило, что у меня нет женщины? — спрашивает Виктор. Расстроило? Господи, что? Какая польза в том, что Джейс понимает математику — если он сейчас наотрез не понимает Виктора. А Виктор — его. Джейс оглядывается. Виктор держит в руках карандаш. Гладит его, переворачивая в пальцах. И смотрит вниз, слегка нахмурившись. Но как будто не в записи и не на карандаш. Как будто всматривается в собственные мысли, которые выглядят труднее математики. Этот его взгляд — Джейс точно понимает. Ещё он вдруг понимает, что любовь — самое простое чувство из существующих. И самое сильное. Бывает с летальным исходом. Но лучшее — что можно испытывать. — Виктор, — говорит Джейс. Он целовал бы его имя. — Мне тоже не хочется так заканчивать. Разговор и вечер. Прости, пожалуйста, что сделал тебе неловко. Ты ничем меня не обижаешь. Ты... — ...не можешь. Ты лучший. Спасибо, что вообще случился со мной. Спасибо, что существуешь каждый день. И тебя можно видеть. Можно с тобой разговаривать. Можно подавать тебе пальто. И можно его даже ронять. Спасибо, что не отрицаешь меня. — Это я... Я постараюсь не расстраивать тебя. — Это невозможно, — отвечает Виктор. Карандаш в его пальцах замирает. Резко, как остановленный чьей-то рукой механизм. — Ты... не можешь расстроить меня. — Угол его рта вздрагивает. Будто между улыбкой и болью. Пожалуйста, я поцелую. — Если я чего-то недопонял, извини. Но... всё хорошо. Лучше, чем могло бы быть. — Почему? — спрашивает Джейс. Трогая шёпотом воздух, невозможный, как слова Виктора. В воздухе — магия. — Почему лучше? Виктор улыбается. Теперь — правда улыбается. Этой улыбкой могло бы обезболиться сердце Джейса целиком. Джейс завернул бы его в эту улыбку и никогда — никогда — не вынимал. Оно бы состарилось там и умерло, в этой улыбке. Оно бы осталось там дальше, пока не испарился бы прах, — если бы Виктор согласился. — Мне... — говорит Виктор. — Я хочу целовать всё, что связано с тобой, — говорит Джейс. — Я люблю всё, что с тобой связано. Люблю тебя... Он в ужасе замолкает. В ужасе смотрит, как у Виктора вздрагивают плечи. Как вся его спина ломается над столом. Как падает карандаш. Сначала на стол, затем на пол. Как руки Виктора тянутся к лицу. Джейс сказал это — вообще зачем. Это же — приговор на неловкость на всю их совместную работу. На годы. Они же только начали. Это не пальто и не чашка. Это — Джейсу никак нельзя было ронять. — Прости... — шепчет Джейс. Ему так остро. Так красно. Будто лезвия лезут из каждой поры в коже. Лучше бы он провалил эксперимент и взорвался насмерть. Тогда бы Виктор его, возможно, простил. Виктор касается пальцами щеки. Пальцы подрагивают. Сползают вниз. И рта его совсем не видно. Джейс едва узнаёт его голос, когда он говорит: — Я собирался сказать, что люблю тебя. Сформулировать так, чтобы это не выглядело как признание. — Ты собирался... — Ты меня опередил. — Прости. Виктор совсем ложится на стол и укрывает голову локтями. Джейс не думал, что Виктор может не выстоять хоть перед чем-то. Что хоть что-то способно сокрушить его. Что это может быть Джейс — и его глупое признание в любви. Потому что оно вдруг оказалось не глупым, а взаимным. И его собственное сердце ровно так же терпит крушение. Не терпит — и не выдерживает. Джейс срывается со стула. Безумнее, чем срывался в мыслях. Бросается к Виктору. Бросается на колени. Бросается щекой ему в бедро. Это я? Я — кого ты любишь? — Это правда? — спрашивает Джейс, вжавшись ртом в ткань брюк. На голову ему ложатся пальцы Виктора. Джейс умер бы в этом прикосновении. Но сначала — поцеловал бы. Но. Работать сегодня они уже не будут. Действительно поздно: почти час ночи. Они, не сговариваясь, начинают прибираться на столах. Спинами друг к другу. Виктору, очевидно, нужно пространство. Пространство без Джейса — в котором он проникнется мыслью, что они с Джейсом любят друг друга. Это — событие. Джейс умеет реагировать на него одним способом: схватить Виктора и дышать в него. И не дышать. Но если Виктору надо побыть один на один с собой — Джейс не против, конечно же. Вообще нет. Джейс позадыхается издалека. Он никак не побеспокоит Виктора и не вторгнется в его уединение. Взглядами — тоже. И руками: будет ронять что-то не рядом с Виктором. Но пальто. Его Джейс всё-таки снимает с вешалки — успешно, без происшествий — и набрасывает на плечи Виктора. И сразу убирает пальцы, чтобы не быть навязчивым. Но спрашивает: — Можно проводить тебя? Виктор вскидывает ворот пальто, скрывая рот. И наклоняет голову, скрывая под чёлкой взгляд. — Только проводить? Джейс смотрит на его скулу и нос, на то, что он оставил — что не спрятать без рук. Сердце Джейса суетливо вьётся у порога: оно просится в карман пальто, в ладонь Виктора, домой. — Как ты захочешь, — отвечает Джейс. — Могу поцеловать тебя перед дверью. Или могу не целовать. Если пригласишь внутрь — зайду. — Проводи. Снег уже весь растаял. Тротуары сухие и гулкие. Но по ночам воздух щиплет уши, изо рта — лёгкий пар. Джейс суёт руки в карманы пальто, чтобы не болтать ими, чтобы не задеть случайно Виктора. В пальцы проскальзывает прохладный пузырёк. — Боже... Джейс шёпотом мельком усмехается, а Виктор спрашивает: — Что такое? И его шаг — трость — будто чуть жёстче предыдущих шагов. — Я сварил помаду, — отвечает Джейс, на секунду зажмурившись от стыда. Он сварил помаду — и носил её в кармане пальто. Как символ своей глупой ревности. Как траур по всем несбывшимся поцелуям. Виктор поворачивает голову. Его взгляд в растворённом фонарями мраке такой оглушительный — роняющий. — Из-за той, твоей, помады, — говорит Джейс. И усмехается снова. Защищая усмешкой оголённое сердце. — Вдохновился. Получилось вроде неплохо. Я не пробовал ещё, но запах замечательный. Виктор отворачивает голову. И у Джейса подскакивает сердце — словно он пропустил ступеньку. Он сказал слишком лишнее? Что-то настолько глупое — что у Виктора не нашлось ни слова в ответ. Пусть бы он посмеялся хотя бы. Джейса уже не ранит вся эта помада и история её создания. Он ошибся, перегнул с драмой — и это правда смешно. Теперь это не может быть больно, потому что Виктор идёт рядом, у Виктора нет женщины — у Виктора есть Джейс. Джейс был у него раньше, чем сам об этом узнал. — Тебе неприятно? — спрашивает Джейс, перекатывая в ладони флакон внутри кармана. Флакон ощущается твёрже и холоднее — будто не из стекла. — Это выглядит как нездоровая фиксация? — Почему? — Голос у Виктора тоже не по-мартовски озябший. — Ты так отвернулся... И сейчас. Тебе будто нечего сказать. Господи. Кошмар. Это кошмар. Замолчи, пожалуйста. Как будто Виктор обязан затыкать каждую твою дыру, которую ты перед ним распахиваешь. Он даже не спрашивал. — Может, и нечего, — отвечает Виктор. — Это не значит, что я отвергаю... твои увлечения. Джейс спотыкается. По-настоящему, ногами, а не сердцем. Роняет голову и смеётся. Смех похож не на смех, а на что-то слегка истеричное. Виктор... Виктор вообще не так понял. А Джейс уже самозабвенно занёс своё сердце над краем. Он это умеет. — Прости, — говорит Джейс, поперхнувшись воздухом, избытком смеха. — Я раньше не думал о том, чтобы накрасить губы. Помада... Я имел в виду, что так сильно ревновал... Джейс замолкает. Вслух это всё — не звучит. Не складывается, не связывается. Он ревновал так сильно, что сварил помаду? И? — Джейс, думаю, ты сварил не помаду, — говорит Виктор, — а чувства, которые устал испытывать. Тебе стало лучше? Джейс оглядывается. И взглядом приникает к его улыбке. Она совсем не изо льда. — Немного, — отвечает Джейс. — Недолго. Пока придумывал состав. Пока покупал ингредиенты. Пока варил. И потом — может, пару дней после. — Этого достаточно, чтобы уберечь себя от глупостей. Или от непоправимых поступков. Иногда помаду необходимо варить годами без перерыва. Джейс открывает рот и выдыхает. Как будто — воздух из прошлого лета. Который задержался в лёгких — потому что Виктор окликнул. Виктор ночью пришёл к Джейсу домой, чтобы поглумиться над его привычкой подписывать каждую страницу дневника. И последний, предсмертный выдох так и не случился. Снова, сейчас — это сделал Виктор: вынул из Джейса ещё одну частицу бесприютности. Разрешив ему варить помаду. Простив ему покушение на человека, который на самом деле не хотел умирать. — Мы пришли, — говорит Виктор. Джейс поднимает голову, моргнув словно спросонья. Он не помнит, как они шли последние несколько минут. Будто часов. Будто не шли. Будто — не здесь: в мартовском застуженном Пилтовере. Дом трёхэтажный, кирпичный, с высокими узкими окнами. Виктор говорил, что его квартира на третьем этаже. А лифтов в таких домах обычно не бывает. Джейс знает, что Виктор часто остаётся ночевать в своей спальне в Академии. Не потому что ему с трудом удаются ступени, а потому что дорога туда и обратно — это время. Время хекстека. Которое Джейс тоже бережёт, но и по другим причинам. И тоже ночует в Академии, но всё равно реже. Потому что так: оставаясь, — он не уходит. Лаборатория не уходит из него. Не засыпает, не гаснет в темноте век. А как будет теперь? Когда его сердце не сместилось, но раздвоилось — размножилось: на каждую комнату, в которой Виктор. И если Виктор вдруг ляжет на скамью в сквере — сердце Джейса уснёт там, укрытое его пальцами. — Пригласишь меня? — спрашивает Джейс, улыбаясь. Криво, нахально — будто спрашивает в шутку. И незамедлительно сгорает от стыда. Как вообще, его, такого дурака, Виктор сумел полюбить. Виктор достаёт из кармана пальто ключи. Поднимает глаза. Невыносимые свои. — Накрасишь губы? Джейс открывает рот. Чтобы — ничего. Ничего нет в его голове сейчас. Даже глупостей. — Себе? — спрашивает Джейс исчезающим шёпотом. И в голову разом врываются все его фантазии о поцелуях. Представлять их было стыдно — но не так, как вспомнить о них. Понимать, что они возникали в этой же самой голове. В которую Виктор — Виктор — поверил. И верит до сих пор как будто. — Для начала, — отвечает Виктор и разворачивается к двери. Ключи звякают, и Джейс будто ощущает во рту их медный, рыжий привкус. Для начала... О том, чтобы накрасить губы Виктору, — Джейс не думал вовсе. Не догадывался, что так можно. Что лезвие может быть во рту у Виктора. Что только у Виктора во рту оно и может быть. Все его шаги вверх. Каждое столкновение трости с твёрдостью ступеней. Каждый шорох ладони по перилам. Джейс не целовал бы — а исключил. Он нёс бы Виктора на руках до квартиры. До конца их существования. Он не может перестроить город. Или вылечить ногу Виктора. Он, по сути, не может примерно ничего. Только шагать следом и быть не опорой и подстраховкой, а скорее, тем, кто нервирует своим присутствием. Свидетелем инвалидности Виктора — которую сам он не скрывает, конечно же, но будто не замечает. И, конечно же, против, чтобы обращали внимание другие. Но Джейс. Джейса он всё-таки пригласил. Не попросил подняться позже. Или это никакой не жест доверия в адрес Джейса? А Джейс просто глупый — и не способен вообразить хотя бы приблизительно, как Виктор себя чувствует? Как проживает каждую секунду своего быта и работы — изо дня в день, годы напролёт. Километры лестниц, улиц, смену сезонов, прохожих и кого-то, с кем по пути. У Джейса за двадцать пять лет не было переломов, сотрясений, серьёзных заболеваний. Он не знает, что такое хромать, обходиться одной рукой или передвигаться на ощупь. Из увечий у него всего лишь рассечённая бровь. Даже не отсутствие пальца, хотя бы одного. Чтобы чуть-чуть прикоснуться к пониманию неудобств, которые преодолевает Виктор. В квартире Виктор сразу включает свет. Густой, домашний после прохладных парадных ламп. Потом становится лицом к вешалке, и Джейс опускает взгляд на коврик у порога, переступив с ноги на ногу. На коврике нет надписей, никакого «Добро пожаловать!». Он однотонно-серый, как тротуар, по которому они пришли сюда. Джейс смотрит на этот коврик, чтобы не лезть в пространство Виктора. Не смотреть ему в спину, пока он выравнивает дыхание после лестницы. Для Виктора это обыденность. И это должно стать обыденностью для Джейса. Если он собирается вернуться, приходить снова, оставаться. А он собирается, безусловно. Ему хочется гладить плечи Виктора, усадить его на пуфик, снимать с него туфли. Ему хотелось бы этого в любом случае. Его неугомонным рукам — и сердцу. Но вряд ли Виктор примет, вряд ли не оскорбится. Коридор тесный, вдвоём в нём не поместиться, и Джейс снова шагает следом. В одной из комнат тикают часы. Пахнет чем-то сладковатым, нежным, что добавляют в чай, — возможно, клевером. Обои в тонкую бежевую полоску. На вдохе Джейс почти — почти-почти — открывает рот. Ничего уместного — и тем более остроумного — у него для этого их молчания не придумано. Джейс бы просто вскрыл его какой-нибудь глупостью. Похвалил бы обои? Похвалил бы преувеличенно — будто это Виктор сочинил узор. Тесно ли ему тоже — не от близости стен? Его шаг строгий, его трость безошибочна. И эта размеренность, смягчённая ковром, немного уравновешивает сердце. Ванная — совсем крошечная. И всё в ней — такое компактное, аккуратное, категорически на своих местах. Джейса вдруг пронзает мыслью: что это способ Виктора варить помаду. Мыть и чистить квартиру бессонной ночью. Когда особенно нестерпимо ноет нога. Или всё нутро. Джейс ставит на выступ раковины флакон, который вынул в прихожей из кармана пальто. Всё-таки вынул. — Это... — Твоя помада, — говорит Виктор, мимолётно — брызгами — взглянув сначала на флакон, а затем через зеркало в глаза Джейсу. Он кивает. Там, внутри стекла, — его ревность меняет форму, становится другим чувством. Этому чувству красный подходит больше. Встав за плечом Виктора, Джейс смотрит, как он трёт между ладоней рябой шершавый брусок хозяйственного мыла. Джейс может и мыло сварить. Красивое, с любимыми запахами Виктора. Которое не будет сушить кожу. Любое средство гигиены — вообще любое всё, что соприкасается с Виктором, Джейс хочет пересоздать. Сам шить для него одежду: снимать мерки, подбирать ткани. Сам готовить ему еду: выращивать кофе и чай, фрукты, овощи. Сам мастерить ему мебель. Сам писать для него книги и музыку. Стать — всем. Что Виктору интересно, необходимо — что Виктор любит. Виктору бы стало душно, если бы Джейс просто сказал об этом вслух. Его пещерное сердце не приучено любить умеренно. Джейс постарается Виктора хотя бы не напугать. Джейс постарается. А помада. Виктор дотрагивается до флакона, пока Джейс моет руки. Виктор дотрагивается скользящим лёгким жестом. И красное — внутри Джейса, а не внутри стекла — кипит от этого прикосновения. От его пальцев, от их досягаемости. — Можешь сам?.. — говорит Джейс. — Могу я?.. — в один голос с ним говорит Виктор. Они встречаются взглядами в отражении. Встречаются так, будто давно друг друга не видели. Или вовсе — ещё никогда. В таком переполохе. — ...накрасить мне губы, — шепчет Джейс. — ...накрасить тебе губы, — шепчет Виктор. Джейс закрывает кран. Виктор открывает флакон. Из него проливается горьковатый яркий запах шоколада, чуть приправленный мёдом. — Действительно пахнет приятно, — говорит Виктор, поднеся флакон к носу. — Да? Тебе нравится? Джейс бросает взгляд в зеркало, зачёсывает мокрыми пальцами волосы. Губы вздрагивают. Джейс смыкает их твёрже, останавливая улыбку — глупую и стыдную. А Виктор подушечкой безымянного пальца касается поверхности помады. Скользит по часовой стрелке. Один оборот, второй, половину третьего... И говорит: — Цвет красивый. Консистенция тоже хорошая. Достаточно жирно, но не чересчур. — Ты перехвалишь меня, — отвечает Джейс. И всё-таки улыбается. Он чувствует: слегка пьяно. Потому что всё красное в нём стало игристым. Виктор превратил. — Я делаю это намеренно. — Виктор тоже улыбается — немножко, вполголоса — опустив ресницы над флаконом, словно колдует. — Чтобы ты загордился и рассказал мне рецепт. Виктор шутит, конечно же. Будто разговор о рецепте чего-то великого. А Джейс — всерьёз рассказал бы ему не только рецепт. Не только рассказал бы. Когда Виктор отнимает палец от помады, Джейс бездыханно приоткрывает рот. Он не думал, что этот красный, который он замешал наугад, так совместим с кожей Виктора. В этой ванной, под светом этой лампы. Виктор протягивает руку и касается его нижней губы. Ровно посередине. Виктор смотрит ровно на свой палец, ведя им в правый угол рта. А потом — обратно. И в левый угол. Джейс вдыхает носом, пока Виктор снова набирает на палец помаду. Джейс вдыхает рвано, перед глазами шумит, шумит под кожей — будто у него малокровие на грани обморока. Он не чувствует плотность и маслянистость помады. Он пропустил все ощущения от прикосновения Виктора. Он — совсем дурак? Взгляд Виктора возвращается к его рту. Если взгляд станет чуть выше, если заденет глаза... Виктор начинает в левом углу и заканчивает в правом. Быстро, сноровисто, волнисто. Джейс моргает, и веки у него дрожат. Его словно обокрали. Он хочет повторить. Хочет поймать пальцы Виктора над раковиной. Не позволить ему смыть остатки помады. Хочет прижаться к пальцам языком. Но он стоит, оцепенев, словно во рту у него правда лезвие. Словно произойдёт смерть, если он двинется. Он видит, как взгляд Виктора срывается с его губ в отражение. Как за этим взглядом следует мимолётный излом бровей. Сам он не посмотрит туда. Ни за что. Он нелеп — нелеп. — Сделай так, — говорит Виктор, продолжая смотреть в зеркало. Он крепко и звонко сжимает и разжимает губы. Джейс делает так. Медленней. Неуклюже. Губам липко. Необычно. Скользко. Виктор поднимает руку и кончиком мизинца смахивает помаду с выемки над его верхней губой. Взгляд Виктора больше не в зеркале. И Виктор будто не ожидал, что это будут глаза Джейса. Вздох, беззвучный: маленькая судорога бровей и рта. Испуг. Пока Джейс не мог собрать себя, не мог сосредоточиться на помаде, на ягоде, на пальце Виктора... Виктор — весь слишком сосредоточился на действии, на процессе. Обезличил рот Джейса. И красил его — как свой? Ту помаду Виктор купил для себя. Для исследований — не научных, а личных. Он так и сказал. По дороге сюда он предположил, что Джейс красит губы. А около дома сказал: «Для начала». И это не было приглашением вдвоём попробовать что-то новое. Это Джейс задохнулся от открытия, которое открытием вовсе не было. Виктор уже сам пробовал. Неизвестно, сколько раз. Достаточно — чтобы ловко смыкать губы и убирать излишки помады. Джейс — ревнует. Ревнует. Ревнует. Виктора — к самому Виктору. Эту ревность не сварить. Не запереть в стекло. Не спрятать в карман. Джейс делает шаг навстречу, ловит пальцами плечо Виктора. Джейс ловит его — даже не как мотылька. А как пыльцу с его крыльев. Тающую на лету. И Виктор не пугается. Виктор продолжает взгляд — уже другой. Созерцание, а не слежка. Виктора будто не способно пошатнуть чужое физическое превосходство. Он будто заранее, опередив Джейса, знает, что Джейс не умеет причинять ему боль. Что красный Джейса — безобидный. Как помада. — Я хочу тебя целовать, — говорит Джейс. Он звучит жалко. Он не может звучать иначе — в ответ на такое доверие Виктора. — Ты ведь для этого накрасил мне губы? — Для этого, — отвечает Виктор. Его голос — как тень пыльцы. Как можно быть таким. Таким — одновременно: неуязвимым и тонким. Джейс прикрывает глаза. Чтобы задержать, прожить это мгновение. В этом мгновении — прожить Виктора. Целиком. Запомнить. Виктора — которого он ещё не целовал ни разу. Ни одну из его родинок. Джейс открывает глаза и первой целует ту, которая на носу слева. Следующей целует — на щеке. Потом — на скуле, яркую, под дрогнувшими ресницами. И Джейс тут же целует родинку поверх закрытого века. Вдыхает конфетный запах поцелуя и прижимается ртом к трём родинкам на виске. И отодвигается. И смотрит. Отпечатки помады. Красные. Отпечатки его сердца. Красивые — на красивом лице Виктора. И Виктор под этими отпечатками — дышит сквозь приоткрытый рот. И родинка, вторая-яркая — непоцелованная. Джейс окунает во флакон средний палец. Он совсем не левша и даже не амбидекстр. Но в правой руке у него — плечо Виктора. Джейс прижимает палец к углу его рта и проводит резкую сплошную. А потом — вверх, к родинке. Это звучит как подпись. Но совсем не похоже на «Т». Не похоже ни на что красивое. Похоже на то — что Виктор позволил сделать. Не вздрогнув, не отстранившись, не открыв глаза. И Джейс это всё — будет целовать.