Твой, ты, тебя

Артём знал – жизнь его закалила. Мировой переполох и месяцы стресса окончательно крепко натвердо закалили ему дух и нервную систему, и сделали струны его души точно кованными из каленой стали. Он остался моментами вспыльчивым, но в общем и целом стал человеком, в своём роде, недвижимым: больше не хочет тратить ни времени, ни сил, на нападки злопыхателей, и встречает плевки в лицо иронично колкой улыбкой, мол, "зато умываться сегодня не надо будет". И сердце его тепереча - тоже каленая сталь, не ржавеющая со временем. Через сколько отношений он прошёл, сколько видел битой посуды, сколько слышал проклятий и встречал лжецов и лицемеров. Да он и сам был так себе партнёром, если уже совсем на чистоту, но и тварью его не назовёшь, словом, абьюзером он был поневольно, порою от глупости, а порою от эгоистичности. Уже почти убедился: "отношения говно". Но жизнь отрезвила хлёсткой пощечиной. Пощёчину звали Серёжка Карамушкин, она носила бороду, имела проблемы с зрением и трудный характер. А у Артёма, на удивление, эта "пощёчина" вызвала не возмущение, а стояк, и он понял, что так просто от Серёжки ему не отделаться. Вроде знакомы они были с юношества, если не с детства, и группу вроде вместе поднимали, а Артём был отчаянно слеп. И к тому, как мурашки стреляют в холку, когда слышит дрожащий тенор Серёжиного голоса в сонных голосовых с демками – да ну, просто он круто поет, поэтому и мурашки. И как холодный пот прошибает, когда нужно оставить пьяного Серого без присмотра на афтерпати, аж на оторопь берет и живот крутит от волнения – за него волноваться не глупо, он мелкий и любит нарываться, а по пьяни это можно смело возвести в квадрат, и... И слишком много этих "и", которые в моменте безобидны и им легко найти оправдание, но в перспективе они складываются в вполне логичную постепенно развивающуюся симпатию. Кринжовую, милую, робкую, не похожую на Артёма. Но, всё же, когда что-то происходит единожды, это случайность, дважды – совпадение, трижды – закономерность. Трудно это принять, очень трудно, что ажно голова каруселью. Они начали встречаться в начале октября 2023 года, когда между бесячим сезонным ОРВИ и болезненным разрывом с последней пассией, Артём слишком поздно заметил, как слишком явно стал таять от вида бородатого улыбчивого Сергушиного лица. А в особенности, когда оно так близко, как сейчас, за час до концерта. – Чё тебе, Серёж? Артём насупился, приютившись в углу жёсткого плюшевого дивана. Гастроли, омрачённые простудой, всегда ужасны, а примитивные диванчики в гримёрках провинциальных ДК всегда неудобные и слишком абсурдно мелкие, чтобы сидеть на них в двоем и не соприкосаться коленями. Серёжка заулыбался ещё ярче, когда плюхнулся рядышком, мягко дразняще пиная Артёма в голень лодыжкой. В руках у него крупный пластиковый стакан с пластиковой ручечкой, выглядящей так, будто она должна была сделать его использование удобнее. – На, не подавись. Взял в кофейном автомате в холле. Артём, сварливый из-за болезни, неторопливо взял стаканчик из Серёжкиных рук, слишком однозначно задержавшись пальцами на его пальцах чуть дольше, чем это бы считалось допустимым. Он ведь не пьёт кофе, зачем ему... стоп. Недоверчиво принюхался. Пахнет вкусно. – Горячий шоколад? Довольнейший кивок, рассчитывающий на благодарности, но вместо них до одури принципиальный Артём спросил: – Сколько перевести? Серёга, как он любил это делать, уставился в потолок, делая вид, что ничегошеньки не услышал. Артёма это не могло не греть. Уголки его губ дёргаются, он не сдерживает напросившейся улыбки, отставляет горячий шоколад на тумбочку сбоку от дивана и упрямо пихает Серого кулаком в худой бочок. – Да ну тебя! Сколько он стоил? Ты же знаешь меня, Сег, я же не успокоюсь. – Чтобы не приходилось успокаиваться, не надо заводиться. И вообще, может я это себе купил, просто даю тебе попить, потому что ты болеешь. Ага, Серёга то, который терпеть ненавидит горячие сладкие напитки. Охотно верится. Артём все-таки пригубил шоколад, и почувствовал, как успокаивается горло. Не кипяток, но горячо, и жутко приятно. Смотрит на Серёгу, который знает добуквенно, что он любит, и готов что угодно ему купить, только чтобы увидеть его улыбку и попререкаться по поводу того, что не нужно ему возвращать эти несчастные двести рублей. Смотрит, не может перестать смотреть. Артём не знает, что с ним делается. – Алё, че застыл? Стоило только на мгновение залипнуть, а Серёга стал ещё ближе. – Ниче. Просто. А потом, как завороженный, оторопело добовляет. – Бля, Серёж, такой ты конечно. Невыносимый. Впору бы возмутиться или расстроиться, но Артём сказал это с такой плавающей интонацией, уставившись на нос Серёги – лишь бы не смотреть ему в глаза – что Серёга пришёл скорее в недоумение. – Ебануться ты поэт, канеш.. Ну, я ожидал что-то типа благодарности. А че сразу невыносимый? Он хихикает и усаживается в неглубоком диванчике поудобнее, насколько это возможно. Неглубоком, но ноги всё равно не касаются пола, потому что всё в этом мире сделано для ебучих великанов. – Да не знаю, блин.. Ты, Сег, хули такой красивый? Сидишь тут, лыбишься, голосом своим красивым мне что-то говоришь, смеёшься блин, какую-то хуйню вкусную мне покупаешь... Ой, не говори ничего, молчи, бесишь! Он, казалось, был искренне взбешён этим. Как будто от всей этой прелести и замечательности Серого у Артёма закипал мозг, и он сам весь перегревался. Будто он бесконечно закаленный, всё это время защищался от холода, а Серый был кипяток. – Ай? Какой-какой я? Это типа шутка такая ээ.. Лол чота не сильно смешно. Он был в смятении. Ну не каждый день тебе твой кент, расчувствуясь, затирает про то, какой ты красивый и распрекрасный, дак ещё и так раздражённо, будто ты в этом виноват. – Ты это брось, ато я ну... Мало ли, че подумаю. Артём откровенно потерялся. Может, ему унесло голову от простуды, а может он в моменте, по мере того, как говорил, осознал в полной мере, что на самом деле думал о Серёге, и что значили все эти "и". – А.. А может и правильно подумаешь? – Артём, ты чего? Артём! Серёга вскочил, взвинченный актом красочного недоумения. Он то уже давно всё осознал, но искренне считал, что Артём никогда не посмотрит на него иначе, как на друга, кента, братишку. А тут вот такие фокусы. – Ты мне тут это самое, не это самое! Хорош! – Да че ты завёлся так? Тоже мне, разорался. Сядь нахуй. И дёрнул его за локоть, усаживая. – Сядь, кому говорю, пока кто не пришёл. Артём, увидев всплеск Сергушиных эмоций, сам успокоился, и стал за них двоих размышлять, как бы разрулить эту ситуацию. Ебать какую непростую ситуацию, получается. – Давай, Сег, разберёмся. Че ты так испугался-то, когда я, ну... – Начал вот это вот, бля, какой я растакой. – Ну.. Я то что сделаю, если ты... Красивый. – Замолчи. Артём, видно, вошёл во вкус. Стало вдруг интересно пощупать это дело, повертеть. – Прекрасный, самый хороший и добрый. – Молчи нахуй! Серёга метался мысленно между надеждой и нежеланием принимать возможную правду. – Самый симпатичный коротышка, которого я встречал! – Я не коротышка! Я среднего роста. И хватит уже, э-это уже ни хуя не по-дружески звучит, знаешь ли! Я начинаю думать всякое. – Что "всякое"? – Ммм- Что я тебе, блин, нравлюсь! Эврика. Стоило этой мысли прозвучать вслух, как они оба застыли. И прошло время, пока Артём догадался, что бы такого съязвить. – А, ох, вот, в чем дело. И почему тебя так это пугает? Не потому ли, что я тебе самому нравлюсь? А, Серёжка? От его напора захотелось взвыть, но Серый только сказал, обессилевший терпеть это дерьмо: – А может и так. И вот так, из-за сраного горячего шоколада, они стали вместе официально. Само собой, это не афишировалось, даже перед другими ребятами из группы – слишком рискованно. Нужда скрываться Артёма открыто бесила, а вот Серёжу – наоборот. Он считал невероятно забавным пошутить какое-нибудь пидорство, что считается у них, как и в любой мужской компании, обычным делом, и следить, как Артём спешит уйти в туалет, чтобы согнать краску. И только он понимал природу его поведения, и ему это нравилось отвратительным образом. Серый невзначай, когда они курили перед гастрольным автобусом, поднимался на цыпочки, как делал, когда хотел поцеловаться. Глядел на то, как Артём на него смущённо глядит, как на идиота. А потом Серый выдыхал дым ему в лицо, мол, "сам идиот". Бывало, он при всех позволял себе назвать Артема так, как он забит у него в телефоне: хорьком. Кличка как кличка, но так он это бесяче говорил, что хотелось треснуть, а лучше утащить за шиворот в ближайший туалет и занежить его до обморока. Но у Артёма тоже были свои приколы. Когда они съехались, что произошло спустя каких-то полгода, он на все публичные выкрутасы Серёжи отвечал дома. И выработал свой взгляд, означавший "мы ОБЯЗАТЕЛЬНО поговорим об этом дома". В прихожую квартиры они в тот вечер не вошли, а влетели. Монструозно сильный Артём смёл малогабаритного Серого и придавил, как пухлый югославский коридорный гарнитур, беспощадно плюхнувшийся на узкую советскую обувную тумбу. Сжал, тиская, так, что у того явно мало шансов выкрутиться. – Ну хорош, Тём, хорош! Задушишь! Раньше, лет эдак десять назад, такой расклад был бы менее вероятен, когда они были хотя бы в одной весовой категории. Но Артём, который всю молодость был тощ как кощей, с возрастом приятно, хорошо так раскабанел, и стал вселять ужас в мелкого Серого, который как был худым, так и остался. В большом Артёме, безусловно, было больше плюсов, чем минусов. Он стал такой мягкий, и хотя и без того был всегда тёплый, теперь – ну прямо ходячая печка, что сильно шло на руку вечно мёрзнущему Серому. Он не ручался спать на нём в автобусах и самолётах, потому что Артём был одной сплошной подушкой, а когда было холодно, то без зазрений совести залезал руками в карманы его куртки, или и вовсе под его куртку полностью, чтобы погреться. Но вот минусы... Расплатой за все удобства было то, что Артём стал реально сильнее, и это бесило. Ему ничего не стоило взять Серёжку за предплечье и потащить, куда ему надо – из его хватки теперь хер вывернешься, легче руку отрубить. И когда они обнимались, то объятия заканчивались исключительно по инициативе Артёма, потому что отпихнуть его – тоже так себе задачка, на потрудиться. Так и сейчас, Серый хочет хотя бы разуться, а его тут мнут и зацеловывают, как вздумается. – На задушу, брось. – Всё равно, отпусти. – Не-а. Тебе напомнить, кто на выходе из студии схватил меня за задницу, а? Наверное, не ты. И лапал меня всю репу, наверное, тоже не ты. Серый, кое-как всё же скинувший лапти, растерянно хлопает глазами. Ну началось, блин. Но это всё цветочки, дальше ягодки. Их дружеские отношения никогда не были простыми, но вот романтические... В них было однозначно просто только в самом начале, пожалуй, не дольше недели. А дальше очевидно: их характеры никогда не сочитались, соприкасаясь. Серый по пьяни, блин, сраный боевой гном, не следил за языком и нарывался на неприятности, а когда Артём вмешивался, просил отъебаться, и Артёма это страшно выводило из себя. Ругались. Весёлый Артём не смыслил меры в своих шутках, мог подъёбывать Серого по чёрному, а потом не понимал, что сделал не так, и начинал оправдываться, мол он совсем не то имел ввиду. Проблема была и в том, что он был страшный трудоголик, и не умел отдыхать, а попытки Серого заставить его взять выходной встречал раздражением, или, того лучше, агрессией. А ещё, что наверное самое главное, он часто любил нравоучать Серого по поводу его проблем с алкоголем и поведении в нетрезвом состоянии. Срались страшным делом, Серый его отчитывал из-за нездорового трудоголизма, а он никогда всерьёз не воспринимал замечания и отчитывал Серого в свою очередь из-за его несознательной тяги к получанию пиздов – срались ещё пуще прежнего. Они могли сделать друг другу так неприятно, что Артём уходил в подъезд остыть, а в совсем тяжёлых случаях уходил погулять ненадолго, даже если была ночь. Звучали мерзкие слова, отвратительные, и им всегда нужно было побыть в отстранении, чтобы только не поубивать друг друга. Но они же, как-никак, оба взрослые мужики, и в их склочках никогда не доходило до слёз... Почти. День был и так паршивый, и ничто не могло завершить его органичнее, чем скандал. Всё как всегда, новых причин у них нет, и менее больно с каждым разом не становится. Просто сегодня было два концерта, утренний и вечерний, а дальше уже и продолжать будет глупо: Артём, уставший в ссанину, не смог отказать фэнам в дополнительных автографах даже после того, как афтограф сессия официально закончилась, и выглядел уже и без того хуже некуда. А Серый отошёл за водой к автомату, и как знал, что не надо было, блин.. Когда вернулся, обнаружил Артёма сидящим за столом, похожего на живой труп, вяло выслушивающего тирраду какой-то наглой суки, агрессивно требовавшей подписи для кучи друзей. Куда делся Женёк, карауливший всё это дело, неясно, но Серый тогда об этом почти не подумал. Он вообще не подумал, словом. Хотел защитить своего мужика, и чуть не дозащищался до того, чтобы получить в табло от парня той суки. И когда они собирали вещи в гримерке, было предельно ясно, что конфликта сегодня не избежать. Ссориться начали ещё в такси, пускай и сдержанно. Артём в который раз читал нотации, мол так нельзя, и оскорблять людей это плохо, и вообще он боится за Серого, и бла-бла-бла. Серый, тоже далеко не в первый раз, в свою очередь ругал его за излишние терпеливость и трудоголизм, и мол так тоже нельзя, и вообще с возрастом он как-то размяк в этом плане. Называется, встретились две крайности. А вот когда захлопнулась входная дверь квартиры – вот тогда-то полетели клочки по закаулочкам. Артём в отношении отношений человек бывалый, судьба его поелозила еблом о неструганный стол, но в отношении Серёжи он был бессилен. Он всё не мог его разгадать, как ни старался, и все двадцать с лишним лет знакомства ежедневно узнавал о нём что-то новое. Слово за слово, он снова хватил лишнего. Сильно серьёзнее, чем это порою бывает. Сказал такое, за что извиняться обычно уже не приходится, потому что за такое редко прощают. – Заебало, Серёж! Не надо тут меня учить, знаешь, заткнись нахуй уже! Он, разъярённый, локтем смел с стола стакан – отлетел в стену и разлетелся вдребезги, в крошку. Серый от звука крупно вздрогнул и сглотнул, глаза уже были на мокром месте. А потом и ещё что-то полетело со стола, встал страшный грохот. Это, наверное, самая ужасная черта Артёминого характера. У него в какой-то момент наступает такая фаза гнева, что всё, что только попадётся под руку, оказывается на полу, сломанным, разбитым или порванным. – Тём, ты меня пугаешь. Он был на низком старте, готовый вскочить из-за стола и убежать в любой момент. – Заткнись, говорю, или я сейчас тебе, бля буду, этого стекла за шиворот насыплю! Последняя капля. Серый несуразно громко всхлипнул и выскочил из кухни. К черту, к черту, к черту. Нахер это всё, он не хочет разговаривать с таким Артёмом. Взъерепеневшимся, бешеным, страшным. Вот ещё минус того, что он теперь большой – действительно страшно становится, когда он сгоряча ляпнет что-нибудь эдакое, мол сейчас ударит. Не был бы он такой вспыльчивый по отношению к Серому и его личных делам, не так бы было страшно. А тут верится, действительно не понарошку верится, что сейчас соберёт осколки и швырнет их ему за ворот. А Артёму иногда, пусть и глупо, но неподдельно искренне казалось, будто Серый просто-напросто играется с ним, как с сраным тамагочи, проверяя границы дозволенного, как бы он ещё мог сказать или уколоть, чтобы не дошло до всплеска Артеминой агрессии. В то время, как Серый для Артёма был скорее как таблица в эксель: непонятный, в котором жизненно необходимо разобраться, чтобы потом не страдать, и не напороться на ошибку в файле – на Серёжину истерику. Их, конечно, никогда не случалось непосредственно по вине Артёма, но сейчас она казалась как никогда близкой. Страшно, как же страшно. Страшно даже оставаться в квартире. Серёжа, как в бреду, видит дверь в прихожую и вылетает прочь на улицу, без куртки, обутый только потому, что они только что приехали с последнего концерта. Сколько ему потребовалось, чтобы успокоиться, не помнит. Только помнит, что как только оказался на улице, на холоде, перестал контролировать слезы, рвущиеся поневольно. Стыдно должно быть, вроде бы, ему то уже тридцать с гаком лет, а плачет как сучка из-за каких-то отношений. Только вышел из подъезда – впился пальцами в собственные локти и взвыл белугой, не дойдя до лавочки, сполз по стене прямо на асфальт. Там же в темноте и потерял очки, только спустя время нашарил их руками и сунул в карман джинс, чтобы не потерять снова. Страшно больше не было, воспалённый чувствами мозг уже успел додуматься, что вообще-то Артём его никогда всерьёз не сможет ударить, иначе никогда себя не простит. Но стало больно и обидно, потому что Артём почему-то может себе простить гадости, которые так просто бросает Серому в лицо, чтобы потом бесконечно извиняться. Больно сильнее, чем было страшно тогда, в квартире. На Серого накатило ещё хуже, чем было, он стал издавать звуки, о наличии которых у себя он и не догадывался раньше, зажмурил глаза и вцепился руками в капюшон толстовки, отчаянно натягивая его до подбородка. Перед глазами встало виноватое понурое лицо Артёма, который нехотя выдавливает из себя извинения. О, если бы у Серёжиной боли было обличие, у него было бы именно это Артемино лицо. Потом настал короткий миг просветления. Он заставил Серого встать, обречённо оглядеться. Подумать, какой же он кретин, и что уже бы пора возвращаться. Даже зайти в подъезд и подняться обратно до квартиры, открыть дверь, за которой уже ждал Артём. Он, видимо, уже решил пойти искать Серого. Сколько же на самом деле прошло времени, раз так? – Серёж. Ты чего, Серёж? Ты куда? О, какой своевременный вопрос. Артём, на удивление, был не устал, а растерян. Такого ведь до этого никогда не случалось. Одно дело, когда Артём в три ночи идёт побродить, когда ссора уже себя исчерпала. Другое дело, когда Серый в час ночи пропадает из квартиры в самый разгар их жидкой полемики, и возвращается с совершенно разбитым видом, с мокрыми щеками, взъерошенный и без очков. И глядит снизу вверх мутными от слез глазами. Если бы Артёминой боли можно было имаджинировать лицо, у неё бы были именно эти Серёжины глаза. – Погоди, ты что, плакал? Его взбалмошная эмоция потихоньку переростала в панику. Когда он вообще в последний раз видел Серёжины слезы? Наверное, когда у него на руках умирала его сбитая собака и рядом не было никого, кроме Артёма, которому можно было без зазрений совести реветь в грудь на протяжении всего отвратительного пути в ветеринарку. Это было чуть больше пяти лет назад. И это была совершенно, координально другая ситуация. Сейчас что-то умерло в самом Сером, как только он на секунду представил возможность быть покалеченным Артёмом. Его, самым любимым Артёмом, великаном, печкой. Чтобы он вот так просто врезал ему.. Дикость. И, что ж, если Серёжа теперь частично мёртв внутри, Артём готов стать некрофилом. – Тебе то какое дело? Это звучало даже больнее, чем ожидание в тишине все эти 17 минут, когда Серого не было дома. Когда фантазия Артёма разыгралась настолько, что не спас думскролинг. – Ты издеваешься? Сег, скажи честно, это какой-то прикол блядь? Я не находил себе места, а ты сейчас... О-о-о, нет, нет, нет-нет-нет, Серёжка, ну ты чего, всамделе.. Серёжку разъебало так конкретно, хватило только немного повышенного голоса. Он мгновенно перешёл в такое состояние, когда твои рыдания звучат так, будто целофановый пакет зажевало в робот пылесос. Артём уж совсем расклеился и не понимал, а что ему вообще делать. Его эмоциональный интеллект был не лучше, чем у сраной зубочистки, и всё, что пришло в голову, это втащить Серого в квартиру, чтобы соседи не навели суету. – Отойди от меня, сука, не трогай меня нахуй! Я тебя ненавижу, гандон! Артём пытался приблизиться к нему, обнять. Не чтобы успокоить, а чтобы заткнуть, будем откровенны. Серый рвался, как загнанная косуля, до последнего пытающаяся бороться за свою жизнь. Лягался, бил Артёма руками в грудь, но всё равно, как только широкие горячие ладони легли ему на лопатки, он постепенно сдался. Позволил сжать себя в объятиях, так крепко даже смерть не держит. Позволил, хотя и знал значение этих вынужденных примирительных объятий, и понимал, что это ещё повторится, и повторится не раз. – Ненавижу, блядь. Повторил тихо, хрипло, и его слова утонули в мягкости Артеминого лонгслива. А Артём думал, как бы не разложиться на простые основы от досады. Если так подумать, ненавидит ли он Серого? Нет, конечно. Ведь ругаются же только когда любят, а когда перестают ругаться, значит уже разочаровались и разлюбили. Просто вот такой вот он сухарь, не всегда понимает свои эмоции, не говоря уже о Серёгиных. Но легче от этого не становится. Хотелось, чтобы всё было как надо, как в романе какой-нибудь Джейн Остин, или на вкладыше из "Лав Из...". Как там? Любовь – это звонить, когда занят, любовь – это закрывать глаза на прошлое, любовь – это когда тебя охраняют. Но выходили другие вкладыши, те самые токсичные, которые ругают в твиттере. Любовь – это вовремя замолчать, любовь – это когда эмоции ранят. – Серёж, я так тебя люблю, прости. Любовь... Любовь – это пиздец. – Не говори так. – Я так не хочу тебя терять, прости, прости, я такой еблан. Я люблю тебя. Я не хочу тебя никому отдавать, пожалуйста, прости меня, никогда от меня не уходи, я же умру без тебя. Он моментально произносил то, что приходило в голову, ткнувшись уставшим лицом Серёге в макушку. Говорил нескладным полусонным фристайлом, слушая приглушенные всхлипы и невнятные протяжные звуки, и грудью чувствуя их вибрацию. Серому показалось даже, что он верит в это, но когда кажется – креститься надо, а Серый не носит крестика с ребячества. – Ты всегда так говоришь, когда хочешь, чтобы я уже побыстрее заткнулся. Хватит, блядь, делать вид, что я идиот. Артём, я похож на идиота? У Артёма побежали мурашки по горлу, когда он отстранил Серого от себя за плечи и посмотрел в его заплаканное лицо. Помедлил с словами – боялся, что голос даст дрожь. – Мы уже не молоды, ты это знаешь. Мне не нужны отношения с ебучими эмоциональными качелями, каждый сраный день, мне это надоело. Артёму казалось, что он сейчас тоже разревётся, но это бы было уж слишком жалко. Ноги подкосились, когда в голове мелькнула вероятность того, что Серый от него уйдёт. Да быть такого не может. Он сильнее сжал Сергушины плечи, не угрожающе, а беспомощно. Так, будто думал, что Серый вот вот рассыпется, и надо бы его удержать. Он ничего не мог придумать, кроме как повторить: – Я умру, Серёж. Умру. А Серый, напротив, вдруг посмелевший, был полон решимости. – Не надо давить мне на жалость. Ты знаешь, как мне тебя жаль, и пользуешься этим. Снова пользуешься, Артём. Сколько уже можно? – Я не знаю, что ещё сказать. Они оба были пусты. – Я не хочу давить на жалость, и вот это всё.. я не делаю из тебя никого, я просто ну. Я не знаю, как тебе сказать. Я просто слишком люблю тебя, понимаешь? – Не понимаю. Артём, я ничего нахуй не понимаю. – Серёг.. Серёж. Я не могу. Я уебан. Я просто больше не представляю себя без тебя. Кто я буду? Серый выдохнул. Всё равно он против этого бессилен, и вряд-ли сможет когда нибудь обрасти настолько плотным панцирем, чтобы перестать быть уязвимым перед тупорылой и нескладной искренностью Артёма. Теперь он уже сам кинулся его обнять, поняв, что он честен. – Я тоже, Тём. Я просто так устал. Два еблана в одной маленькой прихожей. Серый думал, что он обязательно уйдёт. Артём думал, что он обязательно запишется к психологу. И оба надеялись на то, что обязательно изменятся – но только не сегодня. И, если хорошо подумать, то и не завтра. И не через неделю, не через месяц, год. Может быть, когда-нибудь, когда кончатся гастроли, а потом когда допишут новый альбом, а потом наверняка новые гастроли, ну а после них уже видно будет. А там, может, и удастся спасти их отношения, и не надо будет ничего менять. – Чай остыл. Буркнул Серый. – Я подмел на кухне, пошли. Тихонько добавил Артём, заставив себя отлипнуть от Серёжи, и с тоской заметил, что тот не слишком уж и не хотел прирывать объятие. Уже сидя за всё тем же кухонным столом, потягивая крепкий чай, подогретый в микроволновке, Артём заметил: – Глаза у тебя красивые. Не носи очки дома, пожалуйста. – Ой, да ну! Мне без очков плохо, не идёт. Артём, смешно ссутулившийся над кружкой, иступлённо поднял брови. – Не идёт что? Твоё лицо? Но он вовремя бросил эту затею, заметив уже Серёжин взгляд. – Не начинай, я уже понял, я "всё равно ничего не пойму", да-да. Серый хихикнул, и ответной улыбки сдержать не вышло. – Такие у тебя ямочки, конечно. И морщинки у глаз. Мило. Как у тебя это выходит? – А ну хорош подмазываться, придурок. Серый ущипнул его за нос и отвернулся к бубнящему на фоне телеку, а потом повернулся одними только глазами. – ...что выходит? – Быть таким.. Невыносимым. Кажется, история повторяется. Но уже на этот раз Артём не стал дожидаться встречного вопроса, а самовольно продолжил. – Знаешь, я иногда ну... Физически не могу вынести твоего этого всего. Ты такой, блин, мелкий, прикольный, что тебя так и хочется затискать. Вот так взять! Он вдруг ткнул Серёжу под оба бочка, залез руками под толстовку и стал щекотать. Тот, пускай и не сильно боялся щекотки, от неожиданности едва не разлил чай и, отставив его, мгновенно залился хохотом и рефлекторно стал поджимать ноги. Артём, войдя в азарт, встал со своего места и заулыбался пуще прежнего, а когда ему это действо надоело переполз руками чуток повыше и клюнул Серого в лоб. – Тьфу ты! В лоб только покойников целуют! – Понял. И чмокнул уже в губы. Серый ухватился за это как за возможность повисеть на своём любимом большом мужике и обнял его руками за шею. Повис, правда, ну точно обезьянка на баобабе, и терпел зацеловывания. – Нет, правда, глаза ахуенные. Вполголоса подытожил Артём, когда они, выдохшись от лабызаний, слиплись лбами. Что-то такое на него нашло, в хорошем смысле, что-то вроде вдохновения. А Серый – ну чем не одно сплошное вдохновение? Если крепенько так задуматься. – Знаешь что, если бы... Если бы я был слепым, то первое, что я хотел бы увидеть это твой взгляд. – Дурак что-ли? С улыбкой. – Хорь, ты пьяный? Каждое упоминание алкоголя в их квартире было равно удару потдых, но сейчас был такой момент, какой бывает, наверное, в любых отношениях, который было невозможно испортить. Такой момент негласного примирения, мысль о котором искрилась в воздухе между ними, и иногда пронзала затылки колкими молниями мурашек. – Да нет, фу, боже. Помолчал сколько-то. – Мне иногда кажется, что я лет пятнадцать назад стал частью тебя, знаешь типа, как какой-нибудь паразит. И всё. Нет тебя – значит нет и меня. И да, это правда. Как и правда то, что они оба постепенно стали друг для друга паразитирующими организмами, которые взаимно отравляют жизнь друг друга, но с помощью друг друга же и поддерживают свои жизни. Это так ахуенно сложно, что с первого взгляда кажется, будто всё проще простого. Серёжа будто бы тоже подкинулся на эту меланхоличную волну. – Бля, ну Тё-ё-ём, ну я же щас в самом деле того, расклеюсь. Я.. Я так тебя люблю, сучёнок. Настолько, что будь я немым... Если бы я был немым, то первое, что я хотел бы сказать, это что ты лучше всех. Серьёзно. Эй, а ну не ржи! Артём, посмеиваясь, глядел на него, не в силах оторваться. О да, Серый – его одно большое вдохновение. Ладно, может, не такое уж и большое. Низенькое, бородатое, плюшевое. При одном только взгляде на которое у Артёма взлетает уровень серотонина и на него непременно нападают поэтичные настроения. – Погоди, это ж новая песня. Ебать! Это такая крутая песня будет! Погоди, я запишу! Артём схватил телефон, зашёл в заметки. И к этим сопливостям сама же напросилась третья строчка: "Будь я слепым, первое, что я хотел бы увидеть – это твой взгляд". Уже выглядело хорошо, оставалось потом только сделать это более стихотворным. Но главное ведь, чтобы мысль была, а рифма приложится. Серый тоже склонил голову над Артёмкиным телефоном, и, помолчав, хихикнул: – Ну че за альбом выходит – сплошные розовые сопли. – Э, ты бля, молчи вообще. Ты сам забраковал почти все тексты не про любовь. Что ты сказал, а, не напомнишь? – Ой, ну тебя! Серый пихнул Артёма ладонью в щёку, но телом не решил отстраниться. – Не хочу больше ругаться сегодня. Молчи. Артём замолчал. Аффект сошёл, и ему почему-то снова стало так больно – от одного только упоминания того, что они ругались. Ну дурость, иначе не сказать. Кто-нибудь "умный" со стороны бы обязательно сказал, мол, так если же больно, то можно просто не ругаться. Логично? Да, но любовь по мозгу распространяется точно токсином, и слепит, а особенно сильно задевает область, отвечающую за логику. Когда они не были вместе, это было не так остро. Артём не развивал ругань, потому что думал: "Кто я ему такой, чтобы учить? Его дело". А теперь, когда он видит что-то в Серёже, что его злит или расстраивает, ему мгновенно думается "Мой Серёжка. Нельзя молчать, он же мой. Что с ним будет, если я закрою на это глаза?". Да, глупо, да, он собственник, и жуткий собственник. Но он больше не может ничего с собой поделать, потому что они теперь на какой-то новой ступени взаимоотношений, которую до сих пор не сумели до конца осознать, и Артём ощущает, что стал иметь на Серого какие-то особенные права. У Серого тоже было какое-то странное ощущение собственности, но оно выражалось по-другому. Он в свою очередь стал проявлять вседозволенность в отношениях телесных, даже когда это было вообще неуместно, что иногда раздражало, сильно раздражало. Так забавно. Они оба думали, что проблема сугубо в партнёре, и оба допускали схожие ошибки, которые не воспринимали таковыми. Артём считал себя до предела закалённым от любви, а Серый думал, что взаимная любовь не может сделать больно – оба в итоге обосрались. Потому что наскочили друг на друга, и об друг друга же споткнулись. Так это что, выходит, они оба друг для друга оказались "пощечинами" ? Внезапными, выбивающими из колеи, фатальными. Выходит, что именно так.