Бесконечное подземелье

Ощутив пробудившуюся мощь «Пожирания», я ради эксперимента решил укусить само Ничто. Зубы сомкнулись на пустоте — и реальность издала жалобный, надломленный стон, будто сама структура бытия испытала боль. [Вы пожрали часть Пустоты, поглотив её бесконечность] [Ваша продолжительность жизни стала бесконечной (∞)] Удивление захлестнуло мой разогнанный разум. Теперь всё стало ясно: Бегемот не давал подобного прироста, потому что сам был всего лишь паразитом, присосавшимся к телу бесконечности. А я — я выпил первоисточник. Я рванул к последнему «спящему», но пространство вокруг меня внезапно вывернулось наизнанку. В долю миллисекунды меня отшвырнуло на миллиард километров. Передо мной возникло существо, чья мана подавляла саму гравитацию. Я успел возвести двенадцать сверхпрочных барьеров, выпив всю энергию в радиусе восьми астрономических единиц, но это не помогло. Одиннадцать преград лопнули, как стекло, под весом одного лишь физического давления его присутствия. Передо мной стоял гибрид Гордыни и Жадности. Высокий, пугающе безупречный владыка в одеждах из живого золота и застывших теней. Его лицо — мраморная маска презрения. Его руки, увешанные перстнями, были инструментами вечного присвоения. — Это всё было моим, — произнёс он голосом, в котором звенели сталь и золото. — Я самый величественный. Самый сильный. Жалкий грех Лени не отберёт то, что принадлежит мне по праву. Я не успел отреагировать. Удар в голову был нанесён с такой скоростью, что даже мой разогнанный мозг не зафиксировал самого движения. Все барьеры рассыпались, и тьма поглотила меня. [Вы умерли. Возвращение на контрольную точку] Я очнулся за мгновение до атаки. Время застыло. Мой разум работал на пределе, просчитывая триллионы вероятностей. Я понял: чтобы победить этого Владыку, мне нужно стать не просто сильнее. Мне нужно стать Всем. Игнорируя всё, кроме собственной жажды, я активировал «Пожирание» на полную дистанционную мощность в пределах всего поля контроля. Я пощадил лишь ту деревню демонов, которой дал обещание. Всё остальное — суккубы, минотавры, древние чудовища, горы и сам воздух — начало втягиваться в меня. Гордыня-Жадность бросился ко мне, но я двигался в хаотичном танце, поглощая целые сектора мультивселенной за наносекунды. [Вы съели и убили 8.64×10²² существ!] [Получено 1.728×10²⁷ XP] [Вы достигли 999,999,999 уровня!] [Избыточный опыт (10¹⁵) потрачен на прорыв лимита…] [Текущий уровень: 6.87 млрд (6-я Космологическая поздняя стадия)] Моё тело перестало быть биологическим. Сила, мана и антимана выросли до значений, которыми измеряют галактики. Регенерация происходила за одну наносекунду — быстрее, чем материя могла разрушиться. Моя аура потеряла цвет, превратившись в вихрь чистого Хаоса, пожирающего свет. Боги и сильнейшие сущности, привлечённые шумом, замерли — и в следующий миг все они, кроме застывшего в ярости Владыки, были втянуты в мои воронки. Опыт был пылью. Но их суть… их грехи стали моими новыми гранями. Гнев (Асмодей): каждое моё ранение увеличивало силу удара в геометрической прогрессии. Зависть (Левиафан): я мгновенно копировал и обращал против врага любую его уникальную способность. Похоть (Лилит): моя мана теперь парализовала волю врага при контакте. Я посмотрел на Гордыню. Он всё ещё восседал на своём невидимом троне, но теперь я видел его насквозь. Он считал мир своей сокровищницей. Пришло время показать ему, что происходит, когда сокровищница сама обретает пасть. Статус Начала Конца Уровень: 6,870,000,000 HP: ~6.87 септиллиона (реген 1%/нс) Мана / Антимана: ∞ (в масштабах локального пространства) Аура: Хаос (концептуальное разрушение) Навыки: полный спектр Смертных Грехов (кроме Гордыни и Жадности) Звук исчез. Свет застыл, превратившись в твёрдые нити. Время было вырвано из мироздания. Я оказался заперт в собственном теле, как в свинцовом саркофаге. Мой разум осознавал всё — но тело не слушалось. Я стал экспонатом в его музее ничтожности. — Я же сказал: всё это — моё, — его голос впечатался прямо в моё сознание. — Ты лишь более ценный экспонат. Началось Безвременье. Звук исчез не сразу — он оборвался, словно кто-то выдернул саму концепцию вибрации из мира. Не наступила тишина — тишина предполагает ожидание звука. Здесь же не было даже ожидания. Свет застыл. Фотоны, лишённые движения, превратились в твёрдые, почти осязаемые нити, вмерзшие в пространство. Мир больше не «был» — он зафиксировался, как картина, которую никогда не напишут до конца. Время не замедлилось. Его вырвали. Я попытался вдохнуть. Мои лёгкие не сжались. Грудная клетка не дрогнула. Тело перестало быть механизмом — оно стало объектом, заключённым в неподвижность. Только сознание, разогнанное до предела, продолжало существовать, осознавая каждую деталь этой невозможной тюрьмы. Я был жив. И при этом абсолютно неподвижен. Мой мозг продолжал работать — триллионы операций в секунду, анализ, прогнозы, попытки найти лазейку. Но каждая команда, отправленная мышцам, тонула в пустоте. Между мыслью и действием больше не существовало моста. Я оказался заперт внутри собственного тела, как в саркофаге из свинца и вечности. Гордыня-Жадность двигался. Не быстро. Не медленно. Он единственный двигался. Каждый его шаг не сопровождался звуком, но я ощущал, как само пространство под ним подчиняется. Там, где он проходил, мир признавал хозяина. Там, где стоял я, мир был трофеем. Он приблизился вплотную. Его присутствие давило сильнее любой гравитации. Я ощущал это не кожей — самой маной, которая в обычных условиях бурлила и рвалась наружу, а сейчас была зажата, словно жидкость в идеально запаянной ампуле. — Я же сказал, — его голос не прозвучал. Он впечатался прямо в моё сознание, минуя слух, минуя пространство. — Всё это — моё. Даже твоя остановка. Он протянул руку. Я видел, как его пальцы приближаются к моему лицу. Я видел каждую прожилку на золотой коже, каждую микроскопическую трещину в перстнях. Но между этим «вижу» и возможностью хоть что-то сделать лежала вечность. Холод. Когда его пальцы коснулись моей щеки, я понял, что в Безвременье ощущения не притупляются — они кристаллизуются. Боль не растекается, не затуманивается адреналином. Она становится идеальной, неподвижной формой, застывшей в сознании. Первый удар. Его кулак вошёл в мою челюсть. В обычном мире моя голова отлетела бы на тысячи километров. Здесь же вся кинетическая энергия осталась внутри. Я почувствовал, как кость сначала сопротивляется, затем трескается, а потом превращается в пыль. Зубы вонзились в дёсны. Обломки черепа медленно, не имея права разлететься, вдавливались в мозг. Я не мог закричать. Я не мог потерять сознание. Я не мог умереть достаточно быстро. Он не бил — он разбирал. Он схватил мою руку за предплечье и начал тянуть. Медленно. Почти нежно. В остановленном времени я ощущал, как одна за другой рвутся фасции, как лопаются сосуды, как плечевой сустав сдаётся, издавая беззвучный хруст. Рука отделилась от тела, как лепесток от цветка. Кровь не потекла. Она застыла. Рубиновые капли висели в воздухе вокруг нас, как украшения в его личной галерее. — У тебя слишком много лишнего, — прошептал он, и это слово проросло в моей голове, как ржавый гвоздь. Удар ногой в живот. Барьер Лени, казавшийся абсолютным, лопнул, как стекло. Но дело было не в силе. Гордыня не просто бил — он присваивал пространство, которое занимали мои органы. Там, где раньше был желудок, теперь было «его». Там, где билось сердце, — пустота под его контролем. Позвоночник треснул, когда он вырвал несколько позвонков через спину. Боль прошила меня насквозь, но не ушла — она осталась, наложившись сама на себя. Безвременье не давало облегчения. Оно накопляло. Когда он перешёл к ногам, я уже не считал удары. Его копьё дробило коленные чашечки, превращая их в костяную муку. Регенерация молчала. В мире без времени не существовало «восстановления». Было только состояние: разрушен. Я ощущал себя распотрошённой рыбой на прилавке. Глаза больше не видели, но сфера маны передавала картину целиком: обрубок вместо тела, выпотрошенное нутро, застывшая кровь. Он взял мой оторванный локоть и начал медленно сдирать с него кожу, словно снимая перчатку. — Даже это теперь моё, — произнёс он. Когда его пальцы сомкнулись на моих глазах, я испытал не боль — первобытный ужас. Глазные яблоки выдавливались из орбит, и хотя я продолжал «видеть» маной, пустота в глазницах отзывалась чем-то древним, животным. Я понял: Безвременье — это не просто остановка секунд. Это абсолютная власть над последовательностью событий. Он мог ломать меня бесконечно долго. А я не мог сделать ничего. И именно тогда, в этой бесконечной секунде, я осознал единственную истину: Если я не заставлю само Время лениться, если не превращу его абсолютную власть в неподвижность и для него — я навсегда стану частью его коллекции. [Вы умерли] [Возвращение на контрольную точку] Я снова оказался на точке чекпоинта. Возврат не сопровождался светом или болью — лишь резким ощущением «собранности», будто моё существование снова было насильно втиснуто в исходную форму. Мир вокруг на краткий миг обрёл краски: пространство наполнилось оттенками, формы вновь обрели глубину, а само бытие — хрупкое ощущение движения. Но это длилось ровно столько, сколько позволял он. Гордыня-Жадность стоял там же, где и прежде. Его поза не изменилась. Его взгляд не выражал ни ярости, ни раздражения — лишь скуку коллекционера, обнаружившего, что экспонат в очередной раз попытался сдвинуться с витрины. И тогда время снова умерло. Цикл 1: Раздробление Остановка была мгновенной. Не переход, не замедление — щелчок, после которого мир стал неподвижным фактом. Гордыня-Жадность больше не медлил. В этот раз он не говорил. Он действовал. Его удары превратились в золотой вихрь. Он бил не хаотично — методично, с холодной точностью. Первый удар пришёлся по фалангам пальцев. Я почувствовал, как кость сопротивляется, затем трескается и, наконец, рассыпается в пыль, застрявшую в плоти, не имея права разлететься. Следующий удар — по запястью. Затем — предплечье. Плечо. Он поднимался вверх по телу, словно читая инструкцию по разборке. Каждый удар был наполнен его маной. Давление было таким, будто каждая клетка моего тела взрывалась изнутри, не имея возможности расшириться. Я ощущал, как микротрещины расходятся по костям, как ткани теряют целостность, но не форму — Безвременье не позволяло им «распасться». Когда он добрался до грудной клетки, я уже не воспринимал боль как отдельное чувство. Она стала средой. Финал был прост. Его ладонь сомкнулась на моём сердце. Я почувствовал, как орган сжимается, уплотняется, теряя пульсацию, превращаясь в холодный, тяжёлый комок золота. Сознание оборвалось. Цикл 42: Выпаривание Я не успел сделать и шага. Возврат — и сразу его рука на моём горле. Пальцы сомкнулись, и в тот же миг я ощутил антиману. Она не разрушала тело напрямую — она входила внутрь, как яд, и начинала выжигать. Моя нервная система вспыхнула изнутри. Боль не имела направления — она была везде. Я почувствовал, как нейронные связи обрываются одна за другой, как сигналы теряют адресата. Глаза закипели в глазницах — не от жара, а от невозможности функционировать в среде, где сами законы восприятия были отменены. Я попытался активировать «Зависть». Мысль сформировалась. Намерение было. Но он был быстрее. Антимана усилилась — и моё тело начало исчезать. Не разрушаться, не рваться — испаряться, слой за слоем. Сначала кожа. Потом мышцы. Потом кости. Сознание держалось дольше, чем форма. В конце осталась лишь тень — чёрный силуэт на оплавленном полу Лабиринта. Цикл 158: Гурманство боли В этот раз он решил быть изысканным. Он не спешил. Его перстни засияли, превращаясь в тонкие, идеальные лезвия. Я был полностью парализован остановленным временем — не мог пошевелиться, не мог закрыть глаза, не мог даже дёрнуться. Он начал снимать меня слоями. Тонкий срез кожи. Следом — мышечное волокно. Ещё один слой. Каждое движение было выверено, будто он наслаждался текстурой, сопротивлением, точностью. Я видел, как мои собственные мышцы отслаиваются, обнажая кости. Я видел свои лёгкие — белёсые, влажные — и ощущал, как они пытаются сделать вдох в пустоте, где не существовало воздуха и времени. Это длилось долго. Финал снова был лаконичным: его копьё вошло мне в голову, разрушая ядро сознания. [Вы умерли. Возвращение на контрольную точку] С каждым разом мой мозг, работающий на запредельных скоростях, адаптировался. Страх исчез. Не потому, что боль стала слабее — а потому, что она перестала быть неизвестной. Остался лишь холодный расчёт. Анализ. Поиск закономерностей. На пятисотой смерти я понял главное: если время стоит, я не могу двигаться мышцами. Любое мышечное движение предполагает процесс, а процессов здесь не существовало. Но воля — существовала. Я начал вплетать нити маны в собственные ткани, создавая искусственные сухожилия и внутренний каркас. Теперь, когда он ломал мою руку, кости не рассыпались — мана мгновенно стягивала осколки, удерживая форму. Восстановление происходило не после удара, а внутри него — быстрее, чем движение успевало завершиться. На восьмисотой смерти я решил проблему слепоты. Фотоны не двигались, а значит, зрение было бесполезно. Тогда я начал выстреливать микроскопические дозы антиманы — импульсы, отражающиеся от объектов. Возвращаясь, они несли информацию. Пространство начало «звучать». Я увидел его. Золотое чудовище в ореоле презрения. Цикл 1000: Точка перелома Он занёс руку для привычного удара в мой живот, намереваясь вырвать позвоночник. Я знал это движение. Я видел его тысячу раз. Но в этот раз мои мано-сухожилия сработали на опережение. Я изогнул тело под невозможным углом, буквально вывернув торс в сторону, пока время всё ещё стояло. Кости хрустнули, но мана удержала их, не позволив форме распасться. Его кулак прошёл в миллиметре от моей кожи. В этот миг я увидел искру искреннего недоумения в его мраморных глазах. Я не стал медлить. Я влил антиману в обрубки пальцев, превращая их в когти, и ударил. Моя рука прочертила в застывшем воздухе чёрную дугу, оставляя за собой шлейф хаотичной энергии. Я не просто защитился. Я заставил его почувствовать меня. Мой удар столкнулся с его золотым барьером — и пространство вокруг нас дало трещину. Не метафорическую. Реальную. Время дрогнуло, не в силах удерживать в статике двух существ такого масштаба. Я стоял перед ним — окровавленный, собранный из кусков плоти и чистой маны, с безумным оскалом Пожирателя. Тысяча смертей была ценой за этот единственный момент. Теперь мы стояли на равных: Абсолютный Владелец и существо, которое научилось двигаться внутри его собственной тишины. Первые десять лет мы просто уничтожали друг друга. Не было стратегии, не было финтов — только непрерывный обмен насилием. Гордыня-Жадность бил с аристократичной, почти показной точностью, словно демонстрируя, что даже в бесконечной бойне он остаётся выше меня. Его удары всегда шли в центр — туда, где убийство должно быть окончательным. Каждый его выпад превращал мой череп в крошево. Я чувствовал, как кости лицевого скелета ломаются не сразу, а слоями: сначала нос, затем орбиты, затем лобная кость. Я ощущал, как глазницы вдавливаются внутрь, как острые края костей входят в мозг, вызывая вспышки белого шума в сознании. Челюсть отлетала в сторону, повисая на лоскуте кожи и сухожилий, зубы вырывались и застывали в воздухе, словно осколки фарфора. Но мана уже давно перестала быть просто энергией. Она стала моим вторым скелетом. В наносекунду — в тот микроскопический промежуток, пока его кулак всё ещё касался моей головы, — ткани начинали нарастать обратно. Кость вытесняла кость. Мышцы формировались поверх разрушенных волокон. Плоть, не дожидаясь разрешения времени, собирала себя заново. Его пальцы буквально выталкивало из моих глазниц, как инородные объекты, которые система больше не принимала. Я отвечал тем же. Мои удары не были красивыми. В них не было благородства — только ярость Хаоса. Я бил всем телом, всей волей, всей накопленной ненавистью к самой концепции его превосходства. Мы стояли друг против друга, не отступая ни на шаг, обмениваясь сериями ударов, от которых сама ткань реальности вокруг нас покрывалась трещинами, как стекло под давлением. Это был танец двух мясников. Оторванные конечности зависали в неподвижном воздухе. Выбитые зубы, клочья кожи, фрагменты костей — всё это становилось застывшими трофеями, пока наши тела, не обращая на них внимания, снова и снова создавали себя заново. Мы рвали друг друга в клочья и тут же отменяли результат. Так прошло десять лет. Сто лет эволюции К пятидесятому году я перестал быть просто жертвой, которая умеет регенерировать. Мой разум, разогнанный до предела постоянными смертями и восстановлением, превратил этот бой в лабораторию. В тренировочную площадку, где каждая секунда служила анализом. Техника «Теневого скольжения» Я научился чувствовать его ещё до удара. Не движение — намерение. Малейшее колебание маны в его теле, микроскопический сдвиг давления — и я уже знал, куда полетит его копьё или кулак. Я начал уклоняться. Моё тело двигалось так, как не позволяла ни одна анатомия. Я кувыркался в пустоте, совершал резкие прыжки, ломал собственную ось, чтобы избежать контакта. Я изгибал позвоночник под углом в сто восемьдесят градусов, пропуская его золотое копьё в миллиметре от сердца, ощущая, как оно режет пространство рядом, но не меня. Мана-кинетика Мышцы стали избыточными. Я перестал опираться на них. Мана взяла на себя всё. Тело превратилось в марионетку в руках моей воли. Я больше не «шагал» — я перемещался. Я плавал в застывшем воздухе, меняя векторы движения мгновенно, развивая манёвренность, недоступную даже богам. Слияние Со временем граница исчезла окончательно. Мана пропитала каждую клетку, каждый атом. Плоть перестала быть первичной. Я больше не был телом, которое использует энергию. Я был сгустком воли, который принял форму человека. И именно тогда Гордыня-Жадность начал терять своё величие. На его безупречном, высеченном будто из мрамора лице впервые за миллионы лет выступила влага. Пот. Его движения стали чуть менее резкими, чуть менее идеальными. Жадность не позволяла ему отступить, не позволяла признать равенство — но моя способность пожирать пространство, саму структуру боя, медленно, но неумолимо истощала его резервы. Финальный аккорд: Пир Пожирателя На исходе сотого года я подловил его. После затяжной серии уклонений, когда он уже ожидал очередного отскока, я нырнул под его ведущую руку, сократив дистанцию до абсолютного минимума. Это было опасно — смертельно опасно — но он не ожидал, что я пойду внутрь. Мои руки, превращённые в воронки чистой антиманы, сомкнулись на его плечах. Он попытался оттолкнуть меня, вспыхнув золотой яростью, но я задействовал «Лень». Моё тело стало абсолютно неподвижным, монолитным, словно якорь, вбитый в саму реальность. Его сила упёрлась в пустоту — в невозможность сдвинуть то, что отказалось двигаться. Я раскрыл пасть. Она была напитана маной до предела, до дрожи самой формы. Одним резким, сокрушительным движением я сомкнул челюсти на его шее. Золотая кровь хлынула мне в горло — густая, горячая, тяжёлая. Я рвал его плоть, но пожирал не мясо. Я поглощал его суть. Его крик, запертый в остановленном времени, ударил по моему сознанию симфонией чистой агонии. Я жевал. Его голову. Его перстни. Его корону. Я поглощал его Жадность и его Гордыню клетка за клеткой, концепт за концептом, пока в моих руках не осталось ничего. Кроме пустоты. Когда последний фрагмент Гордыни исчез во мне, я ожидал чего угодно — вспышки, отдачи, катаклизма, хотя бы дрожи реальности. Но не произошло ничего. Время не вернулось. Мир остался застывшим, как плохо забытый кошмар. Оторванные руки Гордыни всё ещё висели в воздухе там, где он потерял их десятки лет назад. Капли золотой крови, которые я так и не успел проглотить, продолжали парить, не падая и не испаряясь. Разрушенные участки пространства застыли в форме трещин, будто сама реальность была разбитым стеклом, которое никто не собирался чинить. Я был один. Поначалу это казалось временным неудобством. Я был уверен: раз источник остановки времени поглощён, эффект исчезнет сам. Я ждал. Не секунды — понятия секунды больше не существовало. Я просто ждал, позволяя сознанию течь вперёд по привычке. Ничего не менялось. Я попытался шагнуть — не чтобы двигаться, а чтобы почувствовать изменение. Мир не ответил. Пространство приняло моё движение как допущение, но не породило последствия. Следов не оставалось. Воздух не смещался. Даже ощущение инерции было лишь имитацией, созданной моей волей. Тогда я впервые подумал: А что, если это навсегда? Первый десяток лет: Отрицание Я начал с простого. Формулы. Модели. Логика. Я воспроизводил в сознании всё, что знал о времени как о функции: поток, причинность, энтропия, квантовые флуктуации. Я строил уравнения, где время было переменной. Потом — где оно было следствием. Потом — где оно было побочным эффектом движения материи. Я создавал мысленные симуляции вселенных, в которых время запускалось искусственно: через колебание маны, через гравитационные градиенты, через бесконечные рекурсии причин. Я пробовал всё. Я сжимал ману до сингулярности. Разворачивал её до бесконечного фона. Создавал искусственные «удары начала». Безвременье оставалось равнодушным. Тогда я впервые испытал раздражение. Десятки лет: Фрустрация Я начал ходить по застывшему миру. Это было похоже на прогулку по декорации. Я мог пройти сквозь обвал, где камни зависли в воздухе, мог рассмотреть застывшее лицо умирающего бога, чьё последнее выражение так и не завершилось. Их боль не продолжалась — она была зафиксирована. Я говорил вслух. Сначала — рассуждал. Потом — спорил. Потом — просто говорил, чтобы услышать хоть что-то. Мой голос существовал только внутри меня. Воздух не передавал звук. Эхо было невозможно. Иногда я ловил себя на том, что продолжаю фразу, забыв, с чего начал — не потому что терял память, а потому что понятие последовательности стиралось. Я перестал понимать, сколько «времени» проходит между мыслями. Полвека: Трещины в разуме Я понял страшную вещь: без внешних изменений сознание начинает гнить. Мысль не имеет опоры, если ничто не меняется. Причина и следствие перестают быть очевидными. Даже я — существо, пережившее смерть тысячи раз — начал терять ощущение до и после. Я стал повторяться. Одна и та же формула. Одно и то же доказательство. Одно и то же опровержение. Я ловил себя на том, что уже «решал» эту задачу… но не мог вспомнить, когда. Потому что «когда» перестало иметь смысл. Иногда мне казалось, что я уже нашёл решение — и потерял его не во времени, а между мыслями. Тогда пришёл страх. Не панический. Холодный. А если я никогда не выйду? А если я уже победил всё, кроме этого? Век: Пустота Я перестал пытаться постоянно. Были периоды, которые я мог бы назвать апатией, если бы апатия предполагала течение времени. Я просто замирал, позволяя сознанию вращаться вокруг пустоты. Я смотрел на свои руки — идеальные, восстановленные, наполненные маной — и понимал, что они бессмысленны. Абсолютная сила без мира, который может на неё отреагировать, — это издёвка. Я ел — по привычке. Я «спал» — имитируя отключение. Я вставал — без причины. Я начал ненавидеть Безвременье не как тюрьму, а как состояние. Оно не причиняло боль. Оно не угрожало. Оно просто не заканчивалось. Это было хуже смерти. Полтора века: Навязчивая идея Я вернулся к остаткам Гордыни внутри себя. Я начал препарировать его суть. Не как врага — как механизм. Я разбирал поглощённые концепции слой за слоем, отслеживая, где именно он «зацепился» за реальность. И я заметил закономерность. Остановка времени была не абсолютной. Она была ленивой. Она не поддерживалась активно. Она существовала как зафиксированное состояние, как мир, забытый в последнем кадре. Гордыня не удерживал её силой — он просто присвоил момент. И если момент был присвоен… значит, его можно расшатать. Последние десятилетия: Одержимость Я начал искать не формулу движения времени, а формулу ошибки. Резонанс. Несовпадение. Шум. Я создавал микроскопические колебания маны — настолько малые, что они не требовали «течения», а лишь различия состояний. Я искал частоту, при которой застывшая реальность перестанет быть стабильной. Я повторял попытку миллионы раз. И в один момент — не мгновение, не секунду, а переход — я почувствовал это. Не движение. Не звук. Щелчок. Как будто мир вспомнил, что должен продолжаться. И тогда Безвременье треснуло. Мир взорвался звуком. Грохот обвалов, крики умирающих существ, шум ветра — всё это обрушилось на меня одновременно. Озеро крови, в котором я стоял двести лет назад, мгновенно впиталось в растрескавшуюся землю. [СИСТЕМНОЕ УВЕДОМЛЕНИЕ] [Вы полностью поглотили Гордыню и Жадность!] [Ваш уровень пробил космологический предел: 6,870,000,000 —> 10,000,000,000!] Пробуждены новые концептуальные навыки: Гордыня (Пассив): Ваше присутствие подавляет волю любого существа ниже 1 млрд уровня. Они не могут атаковать вас первыми. Жадность (Актив): Вы можете дистанционно присвоить любой предмет, навык или часть энергии врага, просто взглянув на него. То, что вы увидели — теперь ваше. Владыка Времени (Осколок): Вы получили иммунитет к остановке времени. [Характеристика «Абсолютное Пожирание» синхронизирована с Жадностью] [Ваша Аура Хаоса теперь имеет золотое окаймление]