В эту белую ночь

Ещё до того, как войти в комнату, офицер слышит звон бьющегося стекла. Ему кажется, он может даже визуализировать бутылку дорогого виски, разлетающуюся на десятки крошечных осколков и пятно бурой жидкости, медленно расползающиеся по паркету. Ничего нового в последние дни. Последние… месяцы. Так что он вовсе не дожидается ответа на свой короткий стук — просто заходит в помещение, которое досталось ведущему как комната, но выглядящее настолько уныло, что хочется поскорее отправиться восвояси — возможно, на то и расчёт. Почти сразу он попадает в пространство ноябрьского ледяного холода из-за открытых окон и приятной полутьмы, потому что свет Ин Хо не включает просто принципиально, из природного упрямства, несмотря на осеннюю темноту за окнами. С другой стороны — освещать в комнате особо нечего. Из личных вещей только и есть, что стакан и очередная бутылка Glenallachie взамен той, что разбилась от очевидно неосторожного движения. А ведь обычно он всегда осторожен. По большей части, наверное, при свете дня, когда есть за что уцепиться. Днём Ин Хо даже не человек — идеально отлаженный механизм, часть огромной, исправно работающей машины. Никаких сбоев. Никаких ошибок. Вечером и в выходные дни Ин Хо весь — одна сплошная ошибка. Последние месяцы даются его начальнику особенно тяжело по понятным причинам. Он, конечно, работает и все свои задачи выполняет, но когда исчезает необходимость функционировать, Ин Хо просто выключается. Запирается у себя — и отпирает бар. Как и теперь. Время близится к вечеру, и офицер совершает свой ежедневный обход, включающий в себя проверку безопасности в целом — и проверку начальника — в частности: то, что он всё ещё жив, для Хи Суна уже достаточный результат. Хотя живым ведущего сейчас назвать затруднительно. Он скорее как… Альтернативная форма жизни, функционирующая на чистом спирте и энергии боли. Ин Хо даже не замечает его сразу: он сидит за своим столом, напротив бутылки и полупустого стакана. В волосах — бардак, словно он снова участвует в играх. Лбом упирается в свою ладонь, а на столе — коробка с уже знакомой кофтой внутри. Ну разумеется. Четыреста пятьдесят шестой. Это не первый раз, когда он видит Ин Хо без маски, и явно не первый, когда видит его в хлам, но первый — когда видит его таким… Сломанным?.. Просто сидящим напротив чужой вещи, сгорбленным, растерянным. От такого его вида хочется испариться тут же — или хотя бы аккуратно вернуться наружу, но Хи Сун прекрасно знает, что незамеченным ему не выбраться — Ин Хо уже поднимает голову, смотрит на него расфокусированным взглядом чёрных глаз. Так что он делает аккуратный шаг вперёд. Отнять бы у него кофту четыреста пятьдесят шестого и к психиатру отправить — жаль только полномочий таких у него нет. Хи Суна он бесит. Своим этим растерянным взглядом и непомерным самомнением, дурацкой, искренней уверенностью в том, что он может держать всё под контролем, и всё, что произошло, не оставит на нём ровным счётом никакого следа. Бесит, как упорно ведущий продолжает делать вид, что ничего не случилось — и методично спиваться все выходные к ряду. Бесит настолько, что он подходит шаг за шагом — и отнимает стакан, который ведущий собирается придвинуть к себе. Ин Хо смотрит на него мрачным, ничего не выражающим взглядом, на который офицер ни на секунду не ведётся: что Ин Хо ему сделает? Расстреляет, как мальчишек, которые на него же работали? Так вроде не для кого было больше стрелять. — Ты не на работе, — холодно говорит Ин Хо. — Иди займись своими делами. — Это значит лишь то, что я не подчиняюсь приказам, — отбивает Хи Сун. — Но мы всё ещё на рабочем объекте. Ин Хо поднимается и обходит собственный стол. Несмотря на количество выпитого, походка остается ровной и твёрдой — давно выдрессированный навык. Он останавливается напротив и забирает стакан назад, но Хи Сун перехватывает его запястье. Ведущий не то чтобы злится, но всё же бьёт его предплечьем другой руки в солнечное сплетение. Не с силой бьёт, а так — просто оттолкнуть, но офицер упрямо сжимает его руку — до тех пор, пока стакан не трескается в сжатых пальцах Ин Хо, распадаясь на части. Хи Сун отпускает его мгновенно, глядя на распоротую ладонь, подаётся вперёд, чтобы помочь, но Ин Хо отталкивает его с досадливым рыком, отмахиваясь — и от него, и от собственного пореза, как от чего-то незначимого. Раздражает-раздражает-раздражает. Хи Сун выдыхает через плотно сжатые челюсти, делает шаг ближе, хватая босса за ворот и фиксируя на месте, впечатывает в стол, пытаясь хотя бы глянуть, не осталось ли в его ладони куска стекла — а потом всё происходит само собой. Он понятия не имеет, кто делает шаг первым. Потому что Ин Хо вдруг поднимает голову, целует его отчаянно и жарко — это да. Но ведь это происходит уже после того, как офицер впечатывает его в стол и обездвиживает. Не для того, конечно. Наверное. Хи Сун чувствует на языке вкус дорогого алкоголя, которым его босс так упорно накачивает себя последние месяцы. Чувствует горячий, отчаянный, совершенно точно больной напор, но вместе с тем чувствует, как ведущий — уступает?.. Едва он подхватывает. Он не сразу понимает, что именно меняется, но перемена ощущается настолько разительной, что выбивает из колеи даже его: это кажется Хи Суну чертовски странным, потому что уже совсем мало вяжется с тем, как они начинали. Впрочем, проходит ещё немного времени. Ин Хо опускает руку на его плечо, не сжимает даже, а просто держит, Ин Хо делает шаг ближе, вжимаясь грудью в его грудь — и Хи Сун начинает понимать, что происходит. Он всегда соображает быстро. О чёрт, ну конечно. Он ведь просто… — Ты понимаешь, кто перед тобой? — отстраняясь ровно настолько, чтобы можно было спросить, глухо спрашивает он. — Без вопросов, — рыкает Ин Хо, затыкая его новым поцелуем. Хи Сун отвечает, смотрит на него из-под полуопущенных ресниц: глаза ведущего плотно закрыты. Потому что сейчас Ин Хо вовсе не с ним. Кое-как, целуясь и сражаясь за инициативу, они добираются до смежной комнаты и падают на кровать. Хи Сун уверен, что если бы его босс захотел — мог бы легко переменить роли, мог бы его даже убить — сколько бы там ни выпил, но теперь ему очевидно нужно другое. Так что он уступает контроль. Раздеваясь самостоятельно и помогая с одеждой Ин Хо, Хи Сун думает: интересно, было ли у них хоть что-нибудь? Успел ли Ин Хо получить хотя бы поцелуй? Ведущий разворачивается спиной — разумеется. Вот на это Хи Сун закрывает глаза сам: кто-то хочет жить иллюзиями — ему-то что за дело? Если Ин Хо хочет что-то представить или с его помощью отыграть, он, видит бог, не станет мешать. Он и сам потерял всех, кого мог потерять — и, может, смог бы что-то закрыть внутри себя, если бы в нужный момент у него получилось хоть каким-то образом попрощаться. Во время происходящего Ин Хо не стонет. Он вообще практически никаких звуков не издаёт, только рвано, сбивчиво дышит в такт хлопкам бёдер о бёдра, комкая пальцами простынь. Хи Сун смотрит на перекатывающиеся под кожей мышцы, крепкую спину и линию позвоночника, чувствует, как туго сжимается тело вокруг его члена, и невольно, просто ведясь на волне странности ситуации, задумывается о том, как представлял себе это Ин Хо. Наверное ведь — вовсе не так. Всё то время, что четыреста пятьдесят шестой был жив, Ин Хо пялился на него буквально не переставая. Наверное, он бы предпочёл смотреть на него во время секса — невозможная теперь выдумка. Но вместе с тем… Наверное, человек, которого так отчаянно пытался сохранить в памяти ведущий, не просто трахал бы его молчаливо и грубо сзади? Хи Сун просто не мог представить, могло ли подобное нравится хоть кому-то в мире… Кроме Ин Хо, член которого стоял ещё до того, как он успел в него войти. Хи Сун разжимает хватку на чужой талии, на пробу ведёт ладонью по разгорячённой коже, смещаясь выше — Ин Хо реагирует на это почти мгновенно, вздрагивает всем телом, валится грудью на постель, приоткрывая яркие искусанные губы. Хи Сун сосредоточенно сводит брови, возобновляя толчки. Продолжает скользить ладонью по чужой коже. О том, что у ведущего есть проблемы с тактильностью, он догадывался давно. Его босс никогда не жал никому руки — и не брал ничего из чужих рук. Всё то время, что они работали вместе, Ин Хо ни разу никого не касался, даже помочь себе не позволил, когда в него стреляли: сам занимался извлечением пули и всеми последующими перевязками, что было совсем странно, учитывая одну рабочую руку. Хи Сун и до этого замечал странности, а после эпизода с пулей присмотрелся повнимательнее, лишь убедившись в собственной гипотезе: Ин Хо изолировал себя совершенно намеренно. А к четыреста пятьдесят шестому он лип просто постоянно. На удивление глупая шутка — прикосновение к плечу. Игра — непременно рядом. Даже, если нет никакой вежливой причины — осторожные, лёгкие касания. Хи Сун тогда смотрел в камеры и думал… Могло ли быть так, что ведущий намеренно избегал контакта после смерти жены? И, влюбившись — или просто помешавшись, или что там с ним случилось — захотел возобновить его именно с этим человеком? Так или иначе, теперь это было не важно. Сон Ки Хун был мёртв. А из всего, что от него осталось, у ведущего была только окровавленная кофта. Он и сам не замечает, как начинает играть в чужую игру. Так глупо: начиная с равнодушия, невольно подстраивается, замедляя движения. Гладит бёдра, зарывается пальцами в спутанные пряди. Не тянет — так, просто играется, гладит. Разумеется, он может ничего из этого не делать. Они ни на что подобное не договаривались — он может продолжать, как хочет, может втрахать его в постель, кончить, и уйти из этого дома отчаяния. Проще простого. Но почему-то наклоняется и касается губами изгиба между плечом и шеей, прикрывая глаза от полу-вздоха полу-стона. Не всё ли равно? Если ему плевать, а Ин Хо так неожиданно открыто плавится под его ладонями — какая в сущности разница… Хи Сун бы вовсе не удивился, если бы ведущий сорвался. На взгляд, на чужое имя, на что угодно, но до самого конца Ин Хо старательно играет свою роль человека с полностью здоровой психикой, явно не проигрывающего в голове сцену, которой не смог проиграть в реальной жизни. Хи Сун бы не удивился, если бы после оргазма Ин Хо оттолкнул бы его. или приказал уйти — но не происходит ни того, ни другого. Когда всё заканчивается, он просто опускается на простыни, перекатывается на спину… Наконец открывает глаза — хоть и вовсе не смотрит на него. Хи Сун и сам не стремится на начальника глядеть — слишком много всего на его лице, с чем ему соприкасаться вовсе не хочется — нет уж, он в это лезть не собирается, у него своих проблем хватает. Так что какое-то время они просто лежат рядом молча. — Избавься от кофты, — говорит Хи Сун ровным голосом, не поворачивая головы. Он и сам знает, что это неприятно. Но у Ин Хо, если посмотреть на ситуацию совсем честно, просто нет выбора. И офицер знает, что это сработает. В конечном итоге ведущий прислушается к совету не потому, что ему не важна вещь, которую он сам воспринимает как последнее, что у него осталось. Скорее — именно поэтому. Именно потому, что слишком больно. Потому что… Сейчас Ин Хо больше всего на свете хочет, чтобы не осталось ничего.