Катарсис

      Шаг назад, сердце стучит в едином быстром ритме, ещё шаг. - Уже поздно, мне пора, до завтра!       Робко подняв руку в качестве прощания, Юля улыбалась.       Кажется, впервые за долгое время действительно искренне.       Взгляд остановился на повязанном пионерском галстуке, который почти по-матерински нежно окутывал запястье.       Пионерский галстук бесценен-потому что он часть красного знамени.       Но сейчас он стал таковым, потому что его повязала она.       Юля не запомнила, как вернулась в корпус, не слышала, о чем говорили её подруги.       Мысли роились в голове, словно противные мошки. Такие же назойливые и неуловимые.       «Глупость какая, что со мной происходит, почему мысли только об одном?» - или точнее сказать… об одной?       Юле спать совершенно не хотелось, тяготелось разобраться с каждой назойливой мухой в своей голове, чтобы сбросить эту ношу с хрупких плеч.       Как вдруг она поняла, что уже около десяти минут настукивает какую-то мелодию пальцами. Резко остановившись, взгляд сам упал на фаланги:       Нет. Только не снова.       Испугавшись своего порыва, Юля посильнее зарылась под одеяло, ныряя под него с головой. Но голос, ставший до боли близким, прошептал, с томной хрипотцой:       «Спокойной ночи, Юленька.»       Разбудившие солнечные лучи, которые прорывались сквозь тонкую ткань занавесок, улыбались насмешливо, напоминая, что мысли никуда не делись. От них банально некуда было бежать. Затекшее запястье дало о себе знать острой болью.       Нащупав какой-то кусок ткани сквозь прикрытые глаза, Юлю как водой окатило. Это оказался не фантомный фрагмент материи, а тот самый галстук, напоминавший о вчерашнем вечере, который стал родительницей всех мелких насекомых в голове. Сорвав рябящий в глазах красный цвет, она, стараясь незаметно для остальных спрятать его в маленькой тумбе, пыталась воззвать к остаткам здравого смысла, но получалось крайне неудачно.       Горн прозвенел в ушах, сменившись приятным голосом одной из пионерок, который вещал о сегодняшнем событии: «Дорогие товарищи! Сегодня в нашем лагере воистину особенный день, а именно «Вечер памятной поэзии», где октябрята и пионеры смогут почтить память не только великим деятелям нашего государства, но и напомнить о важности вклада каждого из нас в светлое будущее всего Советского Союза!»       «А светлое ли?»       Наспех переодевшись в футболку молочного цвета, доставшуюся ей от матери и джинсовые шорты, которые когда-то были модными джинсами, но со временем подрезанными в силу резкого скачка роста она поспешила к умывальнику. С постера, висевшего рядом, на нее укоризненно смотрел главный чистюля всего Совка.       Ебучий Мойдодыр.       Герой Чуковского запел в голове голосом Олега Орехова:                                            «Надо, надо умываться                                                           По утрам и вечерам,                                                                 А нечистым                                                                Трубочистам —                                                                Стыд и срам!»       Пытаясь переиграть его в гляделки, Юля всё-таки сдалась, начиная умываться холодной водой, наконец-то отпуская остатки Царства Морфея. Очередной день, очередные дела.       Завтрак прошел крайне быстро, не поднимая головы, пионеры жевали кашу, запивая вкусным ягодным киселём. Солнце грело, предвещая приятную погоду. Голос позади резко прервал трапезу, разрушая всю эйфорию от теплого света своей строгостью: - Конева! - голос Ирины Петровны, вожатой Юлиного отряда, звучал на удивление бодро, хотя ее мешки под глазами буквально вопили о недосыпе и молили о помощи. - После завтрака вся ваша святая троица отправляется рисовать стенгазету по поводу сегодняшнего мероприятия. Поняли и приняли, ведь так?       На Ирину жалобно смотрели три пары глаз. Валька и Машка – соотрядники и закадычные товарищи Юли с прошлых смен, явно не были в восторге от данного предложения. - Но, Ира Петровна... - попытавшись хоть как-то избавиться от подобного рода поручений, голос звучал наигранно уступчиво, сглаживая углы, как строгий голос отрезал: - Никаких «но» Конева! Подойдёте к ребятам из художественного кружка и возьмёте там всё нужное, - договорив, вожатая испарилась, как и не бывало.       На удивление внутри Юля была благодарна общественным работам, ведь она не бросала попыток сбежать от жужжания в голове, а тут такая возможность!       Влады в столовой не было, кажется, она и её буйный отряд уже закончили с завтраком, отправившись на спортивные мероприятия. Когда посуда отправилась на мойку, Конева вышла на улицу, подставляя лицо лучам, на миг ей показалось, что все проблемы мгновенно отступили. Тепло разлилось по телу, согревая всё изнутри, губы сами поползли наверх, настолько приятно было от такой просто вещи, как солнце.       Шагая по тропинке, на пути к художественному кружку, кто-то остановил пионерку, сжав робко её плечо. «Юля! Привет! Прости, что на завтраке не увиделись, эти дети когда-нибудь доведут меня до седых волосинок,» - голос явно выражал радость встречи, щебетал что-то ещё о будничном, о погоде вроде, Юля уже не была уверена, правильно ли её мозг отражает суть сказанного.       Потому что жар растекался по телу уже явно не от солнца.       Действуя механически, пионерка, улыбаясь нелепо от смущения, выпалив, что торопится по поручению вожатой поспешила убежать прочь.       «Если от мыслей убежать не получится, то от Влады шансы есть.»       Только отдалившись на приличное расстояние, пришло осознание: щёки горели огнём.       «Да, что ж это такое-то!» - голос разума вопил, заставляя торопиться в проклятый художественный кружок. Взяв всё необходимое и встретив своих товарищей по несчастью, они отправились в корпус старшего отряда. Прошло некоторое время в тишине и попытках отрисовать что-то толковое, как раздался голос Вальки: - Разве мы художники какие-то? Почему мы вообще этим занимаемся? - «Дорога таланта... Дорогу таланту!» Разве не этот лозунг скандируют вожатые? - Я может в другом талантлива! - В чем же? В дураке, да в двадцать одно?       Повисла неловкая тишина, а Юля, сидевшая с кисточкой, до этого занимавшаяся покраской, заметила, что героиня, расположившаяся на стенгазете, имеет крайне знакомые черты: чёрные длинные волосы, бледная кожа, идеально повязанный пионерский галстук…       «Только очков не хватает…»       Закончив с газетой и гордо передав её Ирине, наступил долгожданный вечер. Смотря на себя в зеркало, Юля обратила внимание на маленькую деталь:       Она была накрашена. Впервые за все смены в лагере.       Тушь-плевалка щипала глаза, губы слегка переливались блеском для губ цвета персика.       «А почему я вообще накрасилась?»       На данный вопрос пионерка так и не нашла ответа. Усевшись рядом с соотрядниками в зале эстрады, Юля приготовилась к нудным выступлениям, воспевающим идеологию партии, как важно отлично учиться и конечно же вступать в комсомол!       Со сцены зазвучал тот самый тон из утренних динамиков, это была Милана, местная ведущая: «Добрый вечер, товарищи! Сегодняшнее мероприятие посвящено воспоминаниям, которые греют сердце каждого октябренка, пионера и комсомольца! Предлагаю начать наше мероприятие с отрывка прекрасной поэмы Владимира Маяковского о небезызвестном человеке, благодаря которому мы все здесь собрались.»       На сцену вышел один из пионеров на отряд младше самой Юли и на удивление низким для своего возраста голосом начал. Честно говоря, Конева уже давно потеряла суть происходящего, потому что на нее смотрели те самые серо-зеленые глаза со стенгазеты, осталось добавить сверху тот самый лозунг: «Дорога таланта... Дорогу таланту!», вот тебе и девочка с обложки.       Не выдержав, было принято решение для тактического отступления, поэтому соврав Ирине о плохом самочувствии, Юля отправилась поначалу в сторону медпункта, но резко сойдя с дорожки девушка устремилась в сторону качелей возле детского корпуса. Сев на карусель и вкапываясь красными кедами в песок, она принялась за попытки успокоить учащенное сердцебиение, как вдруг за спиной раздался обеспокоенный голос: - Чего одна сидишь? – голос раздался прямо над ухом, вызывая табун мурашек по всему телу.       Ну вот опять. - Как видишь, надоело слушать об идеалах, которые нам навязывают, - взывая к своему самообладанию юная пионерка пыталась держать голос ровным. Получалось откровенно плохо. - Юль… Что-то случилось? – тон Влады, отражающий волнение, которое выразилось не только в интонации, но и в навязчивости движений. Пальцы дергались, порываясь прикоснуться к своей подруге в попытке понять, что с ней случилось на языке тела.       Но её опередили.       Резко дернувшись, Юля схватила запястье, не выдержав напряжения этих трясущихся пальцев. - Ты снова это делаешь, - взгляд не смел подняться выше тонкого бледного запястья, которое на фоне загорелой кожи выглядело почти прозрачным, словно озеро Байкала, под покровом которого проплывает тонкая стайка длиннокрылых широколобок, сплетаясь красивым узором, привлекающим глаз. - Делаю что? – голос Влады был тихим, с хрипотцой, которую она тщетно пыталась скрыть за напускным спокойствием. - Волнуешься. Так сильно, что пальцы не слушаются.       Юля подняла руку. Сердце ухнуло куда-то вниз, в район желудка, где всё еще неприятным комом стоял голод.       Но голод далеко не физический. Голод жаркий и глубокий.       Она осторожно, одними кончиками пальцев, коснулась дрожащей ладони Влады. - Юля, мы ведь подруги?       Подруги? Какое колючее слово, влетающее в сознание осколком. Мушки ликуют, навевая мысли хуже другой.       Юля быстро, почти испуганно, отняла руку, спрятав её под ляжки, словно обжёгшись. Пионерка сама не поняла почему так резко отпустила руку своей «подруги». Почему-то сейчас это слово отталкивало, звучало противным, царапая сердце.       Очередное почему, мать твою! - Конечно.       Юля почувствовала, как горло перехватило.       Глупо и нелепо.       Красный галстук, нелепо висевший на шее, начал душить сильнее. Так быть не должно, не так. Не сейчас.       Но тепло ладони Влады было реальнее, любого насекомого, что выедал мозг. Юля вдруг осознала, что её тяготило не навязывание идеалов и не скука. Её тяготило, чтобы именно эти беспокойные пальцы искали её руку.       Она осознала это резко, как удар под дых: ей было неважно, придут ли проверить её товарищи, похвалит ли Ирина Петровна. Весь её мир, сузившийся до пространства лужайки возле качели, теперь вращался вокруг дрожащих рук, вен, переплетающихся в витиеватые узоры, в блеске стекол очков и успокаивающем тембре.       Обратившись то ли к себе, то ли к Ленину, с красного значка с надписью ВЛКСМ, она немым криком задала лишь один вопрос:       «Что это блять значит?»