асоциальный

Воздух был густым, как сироп, и пах пылью, старостью и чем-то металлическим, сладковатым. Минхо, прижавшись спиной к холодной бетонной стене, пытался втянуть его в легкие, но каждый вдох обжигал горло и вырывался наружу коротким, хриплым стоном. Плечо пылало адским огнем. Сквозь разорванную ткань дорогой куртки сияла глубокая рана, откуда сочилась темная, вязкая кровь. Он чувствовал, как сила покидает его вместе с каждой каплей. Тук. Скр-рип… Тук. Звук был мерным, неторопливым. Металл волочился по бетонному полу где-то в темноте впереди. Это не был звук погони. Это был звук неотвратимой участи. Спокойной, почти ленивой прогулки хищника, который знает, что добыча уже в ловушке. «Ох, Минхо…» Голос донесся из мрака, мягкий, почти ласковый, и от этого по спине Минхо пробежали ледяные мурашки. Он знал этот голос. Тот самый, что тихо отвечал на его вопросы в библиотеке, смущенно бормотал что-то за чашкой кофе на их первом — и единственном — свидании. Теперь в нем звучали нотки, от которых кровь стыла в жилах: наслаждение, любопытство и абсолютная, всепоглощающая убежденность в своей правоте. Из темноты материализовалась фигура. Джисон. Все тот же — челка, спадающая на глаза, широкие черные штаны, белая майка, забрызганная алым, и сверху — расстегнутая темная oversize-рубашка. В одной руке он небрежно волок за собой топор, лезвие которого оставляло на полу ржавую полосу. На его лице, бледном и прекрасном, как у ангела с фрески, играла легкая, задумчивая улыбка. Капли крови, не его, украшали высокие скулы, словно макаровские веснушки. — Куда же ты бежишь? — спросил Джисон, останавливаясь в нескольких метрах. Его глаза, такие большие и невинные, смотрели на Минхо без тени злобы. С интересом энтомолога, рассматривающего редкого жука. — Здесь только стены. И я. Минхо попытался оттолкнуться от стены, но тело не слушалось. Нога, которую он подвернул, падая, пронзительно ныла. Он думал о том, как все начиналось. О своей глупой, роковой любознательности. --- Все видели в Хан Джисоне странного гения, белую ворону, призрака в толстовке. Минхо же увидел загадку. Тот наблюдал за ним из-за стеллажей с философскими трактатами, ловил его редкие, скупые улыбки, направленные в никуда, видел, как те длинные, тонкие пальцы листали страницы учебников по высшей математике, которые и профессорам-то давались с трудом. Эта замкнутость, эта аура отчужденности были магнитом. Минхо, всегда бывший в центре внимания, привыкший к легкости общения и всеобщему восхищению, наткнулся на стену, которую отчаянно захотел разрушить. Приглашение на кофе было спонтанным. Джисон тогда посмотрел на него из-под своей вечной челки, и Минхо на миг замер. Глаза… Они были огромными, темными, как лесная чаща в безлунную ночь. Пухлая губа закусилась, и Минхо почувствовал, как что-то ёкнуло у него в груди. Не просто влечение. Что-то более острое, щемящее. — Хорошо, — тихо сказал Джисон. Их свидание было странным. Джисон говорил мало, но каждое его слово было точным, выверенным. Он рассуждал о симметрии в природе и архитектуре, о музыке как о высшей форме математики, о том, как красив может быть порядок. Минхо, привыкший к хаосу репетиций, шумным вечеринкам и ярким эмоциям, слушал, завороженный. Он видел в этом глубину, тонкость натуры. Он не видел пропасти. Позже он начал замечать детали. Как Джисон мог часами сидеть в аудитории после лекций, просто глядя в одну точку. Как он иногда разговаривал сам с собой, точнее, вёл тихий, оживлённый диалог с кем-то невидимым. Как его квартира (Минхо подвез его однажды) находилась в старом, почти заброшенном доме на окраине. Но любопытство заглушало тревогу. Он хотел быть тем, кто прорвется сквозь эту скорлупу. Кто увидит настоящее лицо Хан Джисона. Он увидел его сегодня. Минхо пришел без звонка, с дорогим вином и решительным настроением «прояснить отношения». Дверь в квартиру Джисона была приоткрыта. Тишина внутри была гнетущей. И запах… Сладковатый, химический, перебивающий запах старой пыли. Он вошел, окликнул. И нашел. Нашел не Джисона-студента, а Джисона-архитектора своего безумия. Комната, похожая на лабораторию безумного ученого. Стены, испещренные сложными формулами, схемами, рисунками идеальных геометрических фигур, наложенных на… фотографии их одногруппников, профессоров. На него самого. Повсюду стояли клетки с птицами, но птицы не пели. Они молчали, застыв на жердочках, их головы были неестественно вывернуты. А в центре, на большом столе, лежало то, что Минхо сначала принял за странную скульптуру из воска и проволоки, пока не разглядел человеческий глаз, вправленный в идеально симметричную конструкцию из костей и перьев. И тогда из-за угла вышел Джисон. Не смущенный, не испуганный. Спокойный. С тем же топором в руке, которым, видимо, только что работал над «материалом». — Ли Минхо, — сказал он, и в его голосе впервые прозвучала настоящая, живая эмоция — восторг. — Ты пришел. Я знал, что ты любопытный. Ты идеально вписываешься в мой узор. Первым движением Минхо было не убегать, а закричать. Но крик застрял в горле. Он видел глаза Джисона. В них не было безумия в привычном смысле. Там была холодная, кристально чистая логика. Вселенная, живущая по своим, безупречным законам. И в этих законах для любопытного кота Минхо места не находилось. Только как для элемента композиции. Удар топора был молниеносным. Минхо инстинктивно отпрыгнул, но лезвие скользнуло по плечу, разрывая кожу, мышцы, цепляя кость. Боль ослепила. Адреналин выбросил его назад, в коридор, а оттуда — в какую-то дверь, ведущую в подвал, в этот бесконечный черный лабиринт, который, как он теперь понимал, Джисон давно подготовил. --- — Ты нарушил симметрию, Минхо, — продолжал Джисон, делая шаг вперед. Топор мягко звякнул о пол. — Я создавал идеальную систему. Тишину. Порядок. А ты… со своим любопытством, своими яркими вещами, своей улыбкой. Ты ворвался в нее как диссонанс. Хаос. — Я… Я просто хотел… — Минхо выдавил из себя, но Джисон перебил его. — Ты хотел увидеть. И ты увидишь. Последнее, что ты увидишь, — это как хаос становится частью порядка. Как твоя красота, твоя энергия станут вечным, неподвижным элементом искусства. Он поднял топор. Улыбка на его лице стала шире, почти детской, счастливой. Минхо оттолкнулся от стены в последнем, отчаянном порыве. Он побежал, не видя пути, хромая, спотыкаясь о собственную кровь, что капала на пол, отмечая его путь. За его спиной раздался легкий, почти танцевальный топот. Джисон не бежал. Он шел. Уверенно. Зная, что лабиринт не имеет выхода. Тук. Скр-рип. Тук. Звук приближался. Минхо свернул в очередной проход и уперся в глухую стену. Тупик. Он обернулся, прижавшись спиной к холодному бетону. Джисон стоял в конце коридора, силуэт вырисовывался на фоне слабого света из приоткрытой двери далеко позади. Он медленно, с какой-то жуткой грацией, поднял топор. — Не бойся, — тихо сказал Джисон, и в его голосе прозвучала неподдельная нежность. — Скоро всё будет идеально. Минхо закрыл глаза, в последний раз чувствуя запах пыли, крови и безумия. Последней его мыслью было осознание, что он всегда ошибался. Это не он наблюдал за Джисоном.