Зайчик. Первое поколение.

Я слышу, как под натиском большого зверя, зовущегося здесь «пожаром», в актовом зале падает часть стены. Каркас здания превратился в капкан, схвативший в свою цепкую хватку деревянную оболочку театра, приобнимаемую алыми языками пламени. Девчонка лет восьми прижимает ко мне свою маленькую рыжую макушку и тихонько плачет. Её лисья маска слетела, и она наконец пришла в себя - вот только совершенно напрасно. Старик Харитон завалил выход из тесной гримёрки горящим каркасом коридора, предварительно запечатав дверь чем-то таким, что не позволит мне открыть её даже после моей смерти. В углу гримёрки стоит парень лет десяти. Он смотрит в центр комнаты серыми глазами-стёклышками. В руках у него обугленная медвежья маска. Пара мгновений - и он падает без сознания на деревянный пол с глухим звуком. Со звуком, подходящему упавшему полену, нежели человеческому мальчику. Я смотрю, как медвежья морда тлеет, обнажая внутренности: газетные листовки и хрупкую прокладку из материала. Секунду я вспоминал его название. Гипс. Конечно гипс. Пустые прорези маски растянулись в ухмылке. "Ещё и издевается!" - подумал я и в сердцах начал бить по ней свободной от девочки ногой. Бить, пока маска не превратится в порошок, а жуткий образ не развеется. За окном воют сирены. Я почти уверен, что нас найдут в состоянии тлеющей мясной кучи. Скорее всего, в здание даже не войдут. Старик точно об этом позаботился. Не о нём сейчас. Кстати о мясе. Я посмотрел в центр комнаты. Белый изгиб тазовой кости выглядывал из под бледной вонючей массы. Раньше я никогда не видел кишков, но запах и форма не оставляют мне места для фантазии. Наверняка остальное Харитон уже скормил детям. Старый гавнюк. Не о нём сейчас. Я перевёл взгляд на рыдающую девочку. Она лежала у меня на коленях, поэтому угарный газ не добрался до неё, как сделал это с носителем медвежьей маски. Её смерть будет более мучительной. Кончики её платья наконец догорели до того места, которое соприкасалось с кожей, до этого, того, что платье горит, она не понимала. Я же заметил сразу. Она в испуге схватилась за ткань и начала смешно колотить место, отданное на растерзание алым щупальцам, ладошками. Я аккуратно взял её пухлое личико в руки. Её заплаканные большие глаза уставились на меня. Нижняя губка затряслась, вот-вот она снова уткнётся носом мне в ноги. Я отвернулся и с силой повернул её голову, её маленькую голову круговым, неестественным для её крошечной шеи, вращением вбок. Безжизненное тело девочки плюхнулось в вонючую массу в центре комнаты. Вой сирен. Я его слышал, но меня уже точно не спасут. Старый хер Харитон. Не о нём сейчас. В гримёрке, за исключением сирен с улицы и неких человеческих шумов, улюлюкающих ей в унисон, больше нет посторонних звуков - только треск огня. Голова кружится, маленькая открытая форточка над потолком не спасает от переизбытка угарного газа. Я уставился на горящую маску совы. Смотрел так неподвижно, что со стороны, готов поспорить, мало чем отличался от мёртвого. Я заметил чёрную точку у самого основания пламени. Она была неестественно статичной. В ней вдруг сошлось всё, что происходило со мной последние месяцы. Недостающий кусочек пазла. Но скорее цемент для моих воспоминаний-кирпичиков. «Хорошо, что Алёна не здесь», - пронеслось в моей голове. Я тут же прогнал эту мысль. Я посмотрел на предмет, который уже какое-то время держал у себя в руках. Это было моё лицо. Или маска совы. Или осколок треснувшего зеркала. А может, это была рыжая голова девочки, пустившаяся в пляс под аккомпанемент алого оркестра. Оглушительный хруст в актовом зале означал, что потолок рухнул, и пожарные уже не войдут в пылающий на морозе театр. А я с тем чувством, с каким падают в чистую постель после тяжёлого дня, с чувством умиротворения, начал рассказывать своему догорающему лицу, как всё к этому пришло: