Вечное «После»

Льюис гладит Роско по голове. За окном монакской квартиры медленно гаснет закат. Он не любит эти часы: время между днем и ночью, когда тени становятся слишком длинными, а воспоминания — слишком острыми. Бульдог поскуливает, переворачиваясь на спину. Льюис смотрит на него и думает, как странно, что эта собака — единственное живое существо, носящее отголосок того имени. Роско. Нико Росберг. Он даже не произносит его вслух уже годами, но внутри оно пульсирует, как незаживающая рана. — Ты назвал его в честь меня? — смеется Нико, его глаза сужаются от улыбки. Они в гостиничном номере в Сингапуре, за окном — тропическая ливневая ночь. Льюис только что показывал ему фото щенка. — Не в честь тебя. «Роско» — от слова «роскошь», — парирует Льюис, но его щеки горят. Нико наклоняется и целует его в уголок губ, быстрый, украденный поцелуй. — Врешь. Ты назвал его Роско, потому что не мог назвать Нико Росберг. Признавайся. Его пальцы сплетаются с пальцами Льюиса, и на мгновение мир сужается до этой точки соприкосновения. Телефон вибрирует на стеклянном столе. Новое сообщение. Льюис игнорирует его. Он знает, что там — приглашение на очередное светское мероприятие, возможно, предложение свидания от кого-то красивого, но пустого. Он больше не пытается. После Нико все остальные кажутся черно-белыми копиями в мире, который когда-то взрывался цветом. Он встает, и Роско нехотя тоже. Бульдог перекладывается на другую сторону дивана, но не закрывает глаза, продолжает смотреть на него. Льюис подходит к панорамному окну. Где-то там, на другом конце княжества, живет Нико. С Вивиан. С детьми. В правильном, красивом, приемлемом мире. Льюис закрывает глаза, и барьер между сейчас и тогда истончается. Они в Барселоне, на частной вилле, спрятанной за высокими стенами. Совместные тренировки перед следующей гонкой. Жара еще не спала, и воздух густой от запаха растений и морской соли. Они только что закончили изматывающую силовую, и теперь сидят у бассейна, плещут друг друга водой, как мальчишки. — Когда я выиграю свой первый чемпионат, — говорит Нико, его голос тихий и серьезный, — я сделаю татуировку. Маленькую. Там, где никто не видит. — Какую? — спрашивает Льюис, перебирая пальцы Нико в своих руках. Нико молча смотрит на него. — Восемь точек. Две четверки. Как номер твоего карта. Льюис чувствует, как что-то горячее и огромное подкатывает к горлу. Он не говорит «я люблю тебя». Они никогда не говорили этих слов вслух. Боятся признаться в том, насколько все серьезно. Безумно боятся. Вместо этого он наклоняется к Нико, и в тени вечерних кипарисов, где их не видно даже птицам, целует его. Этот поцелуй медленный, соленый от пота и воды, но безгранично нежный. Нико отвечает ему с такой отдачей, будто пытается впечатать в этот момент всю свою душу. Его пальцы впиваются в мокрые волосы Льюиса. — Мы всегда будем вместе, — шепчет Нико ему в губы. — Всегда. Вне трассы. Это наш маленький мир. Маленький мир. Увы, он разбился о большую реальность. Льюис открывает глаза. Сумерки окончательно побеждают день. Он включает свет, и искусственное сияние выхватывает из темноты минималистичный интерьер. Все идеально мертво. Он решает выпить. Наливает виски в тяжелый бокал, садится в кресло. Роско устраивается у его ног и скулит. Алкоголь обжигает горло, но не согревает изнутри. Ничто уже не согреет. После квалификации они находят пустой ангар вдали от глаз команды и камер. Оба на взводе, адреналин еще бурлит в крови. Они спорят о трассе, кричат друг на друга, и вдруг спор перерастает в нечто иное. Льюис прижимает Нико к холодной металлической стене, и они целуются — так яростно, отчаянно, со вкусом дождя и этого подросткового безумия. Они кусают друг друга за губы, царапаются, улыбаются. — Я ненавижу тебя,— задыхаясь, говорит Нико, но его руки держат Льюиса так крепко, как будто он боится, что снова вернется к тому времени, когда они ещё не было знакомы. — Ври больше, — хрипит Льюис в ответ, целуя его шею, оставляя метку, которую потом приходится скрывать под комбинезоном. Они долго стоят, лоб в лоб, дышат в унисон. Адреналин уступает место чему-то более глубокому, более спокойному. — Завтра я тебя обойду, — уверенно шепчет Нико. — Попробуй, — улыбается Льюис. И они оба знают, что это не имеет значения. Что бы ни случилось завтра на трассе, вот это — сырой ангар, их сплетенные пальцы, тихий смех, вырывающийся у Нико, когда Льюис щекочет его бок, — и есть настоящая реальность. Все остальное уже не так важно. Теперь вся его жизнь стала не так важна. Льюис смотрит на свои руки. Руки, которые держали семь чемпионских трофеев. Руки, которые держали ладони Нико. У него они были такими невесомыми, красивыми, любимыми. Стеклянный бокал тяжело стучит о стол. Льюис не помнит, как допил виски. Щеки начинают мокреть. Роско тычется холодным носом в его руку. Тот день. Тот самый. Зима 2016-го. Сезон окончен, чемпионский титул у Нико. Они должны встретиться в Монако. У Льюиса уже есть билеты в театр, бронь в том ресторане на скале, где они однажды целовались, притворяясь, что просто любуются видом. Он купил кольцо. Простое, платиновое. Не для предложения, нет. Для памяти. Для отметки. Для их следующей тайной годовщины. Нико приходит к нему. Но не с улыбкой, не с объятиями. — Я сделал предложение Вивиан, — говорит он. Голос ровный, без намеков на шутку. На радость. Льюис замирает. Мозг отказывается обрабатывать слова. — Что? — только и может выдать он. — Мы женимся в следующем году. Кеке... отец настаивает. Это правильно. — Правильно? — Льюис чувствует, как пол уходит из-под ног. — Что правильно? Ты... мы... Он приближается к Нико, пытаясь поймать его взгляд, найти в этих голубых глазах знакомое тепло. — Нико, что происходит? Мы же... — Нам нужно двигаться дальше, Льюис. Нико отступает на шаг. Этот шаг ощущается как пропасть. — Мир не примет чемпиона Формулы-1 гея. Ты знаешь это. Спонсоры, команда, фанаты... Мой отец... Это слишком большой риск. Слишком большая угроза всему, чего я достиг. Чего ты достиг. — Угроза? — Льюис смеется, и звук получается сломанным, истеричным. — Ты называешь нас угрозой? Эти семь лет? Это... это была самая настоящая вещь в моей жизни, Нико! Впервые за весь разговор по лицу Нико пробегает тень. Уголки его губ дрожат. — И в моей, — шепчет он так тихо, что Льюис едва может расслышать.— Поэтому это должно закончиться. Пока мы не уничтожили друг друга. — Что я сделал не так? — голос Льюиса срывается. — Скажи мне. Я исправлю. Все, что угодно. — Ты все сделал правильно, — Нико закрывает глаза. Когда открывает, в них есть только ледяная решимость. — Слишком правильно. Я не могу быть твоим тайным любовником всю жизнь, Льюис. Я хочу... нормальной жизни. Детей. Общественного признания. Всего того, что мы никогда не сможем иметь вместе. — Мы могли бы попытаться! Мы могли бороться! — Я устал бороться! — вдруг выкрикивает Нико, и в его голосе прорывается настоящая, сырая боль. — Я только что выиграл чемпионат, вырвал его у тебя, и знаешь, что я чувствую? Пустоту! Потому что единственное, чего я по-настоящему хочу, я должен похоронить! Он резко выдыхает. — Я ухожу. — Что? — Я ухожу из гонок. Завтра объявляю официально. Это... так лучше. Для всех. Льюис не может дышать. Кажется, будто кто-то вырывает его легкие. Все рушится за секунды: любовь, карьера, будущее. Их будущее. — Ты не можешь просто... уйти. От нас. Нико подходит к двери. Останавливается. Его плечи напряжены. Он оборачивается. И в его взгляде, на мгновение, мелькает тот мальчик из бассейна в Барселоне, тот, что говорит о татуировке из восьми точек. — Прости, — говорит он. И затем, быстрым, решительным движением, возвращается, берет лицо Льюиса в ладони и целует его. Этот поцелуй должен говорить об их любви, но для Льюиса он хуже смерти. В нем заключена вся нежность их первых тайных встреч, вся страсть ночей в гостиничных номерах на другом конце света, вся отчаянная надежда и вся беспросветная тоска. Он длится вечность и мгновение одновременно. Льюис чувствует на своих губах соленый вкус — это его слезы или Нико? Нико отпускает его. Отступает. Его глаза такие блестящие. Такие красивые. — Я всегда буду любить тебя, — говорит Нико, и это первое и последнее признание вслух. — Больше всего на свете. И именно поэтому я должен уйти. И он уходит. Дверь закрывается с тихим щелчком. Навсегда. — Все хорошо, мальчик, — шепчет Льюис, проводя рукой по спине собаки. — Все хорошо. Но ничего не хорошо. Никогда не будет хорошо. Он выигрывает чемпионаты, становится легендой, строит империю. Он окружает себя людьми — красивыми, умными, интересными. Но каждый раз, когда кто-то приближается слишком близко, когда возникает угроза новой привязанности, он отступает. Потому что ни один взгляд не мерцает так, как взгляд Нико в полутьме гоночного гаража. Ничьи прикосновения не жгут с той же смесью нежности и дерзости. Никто не смеется так, что звук наполняет всю комнату светом. Однажды, пару лет назад, он видит Нико на благотворительном вечере. Тот с Вивиан. Они выглядят идеальной парой — улыбающиеся, непринужденные, успешные. Льюис пытается подойти, сказать что-то нейтральное. Но когда их глаза встречаются, что-то внутри него сжимается. Он видит в голубых глазах Нико пустоту. Ту самую, которую Нико боится. Или, может, это она его собственная, отраженная в них. Он поворачивается и уходит. Больше не пытается. Теперь он просто живет с этой болью, как живут с хронической болезнью. Она то затихает, превращаясь в тупой фон, то обостряется, как сейчас, разрывая его изнутри приступами всепоглощающей тоски. Он берет телефон. Листает контакты. Останавливается на имени, на которое не звонил годами. Палец замирает над экраном. Что он скажет? «Привет, это я. Мне снится твой смех»? «Я все еще люблю тебя»? «Моя собака скучает по тебе»? Роско вздыхает во сне. Льюис выключает телефон. Нет. Конечно, нет. Некоторые двери, будучи закрыты, должны оставаться закрытыми. Некоторая боль становятся частью тебя, как шрамы или веснушки. Они определяют твою душу. Он встает, подходит к сейфу, встроенному в стену. Набирает код — 1208. Дата их первой тайной поездки вместе. Внутри лежат немногие вещественные доказательства того, что этот маленький мир существовал на самом деле. Браслет из ниток, сплетенный Нико где-то в Индии. Стопка фотографий — они оба молоды, беззаботны, их плечи соприкасаются на фоне закатов в Абу-Даби, снегов в Австрии, неоновых огней Токио. И кольцо. То самое, платиновое. Льюис берет его. Оно холодное. Он надевает на мизинец — слишком мало. Все, что осталось от них, ему уже мало. Он вспоминает последние слова Нико. «Я всегда буду любить тебя. Больше всего на свете». И самую страшную причину расставания: «Мир не примет чемпиона гея». Мир меняется с тех пор? Немного. Но Льюис остается прежним. Застывшим в том моменте, в том прощальном поцелуе. Он мог бы стать лицом перемен для мира, мог бы сражаться, как призывал всегда. Но он теряет вкус к борьбе, когда теряет того, ради кого стоило сражаться. Возможно, Нико прав. Возможно, вместе они сгорели бы в огнях скандала и ненависти. Возможно, их любовь была слишком хрупкой, слишком прекрасной для жестокого света камер. Но разве от этого легче? Зная, что отказ — акт любви, а не предательства? От этого только больнее. Льюис возвращает кольцо в сейф, запирает его. Он чувствует себя стариком, хотя ему еще далеко до старости. Просто его жизнь теперь разделена на две неравные части: до того дня и после. И в части «после» все окрашено во все оттенки серого, сквозь которые лишь изредка пробивается призрачное золото утраченного времени. Он ложится в постель. Роско устраивается рядом, сопя. Льюис выключает свет и смотрит в потолок, утопающий в темноте. И снова, как каждую ночь, он позволяет воспоминанию — последнему, самому безобидному, — прийти к нему. Они в Лондоне, в его старой квартире. Идет дождь. Нико, закутавшись в его огромный свитер, стоит у окна и смотрит на мокрые улицы. Льюис обнимает его сзади, кладет подбородок ему на плечо. — О чем думаешь? — спрашивает он. — Ни о чем, — отвечает Нико, откидывая голову ему на грудь. — Абсолютно ни о чем. Это самое лучшее чувство. Они так стоят долго-долго, и Льюис чувствует, как ритмично и успокаивающе бьется сердце Нико. В этом нет никакой драмы. Только их покой. Только дом. Это чувство дома — вот чего ему не хватает больше всего. Не поцелуев, не страсти, а этого тихого, непреложного ощущения, что ты на своем месте, что рядом с тобой — твой человек. Льюис закрывает глаза. Слезы снова текут по щекам, впитываясь в подушку. Он не сдерживает их. В темноте ему позволительно быть сломленным. В темноте он все еще может представить, что за дверью не эта мертвая тишина, а тихий смех и срывающийся голос, говорящий: «Я всегда буду любить тебя. Больше всего на свете». Но утро наступит. Оно всегда наступает. Льюис встанет, наденет маску чемпиона, икону стиля, живую легенду. Пойдет тренироваться, работать, улыбаться камерам. И никто, абсолютно никто не увидит в его глазах того мальчика, который верит в маленький мир, помещающийся в пространстве между двумя сердцами. Мир пойдет дальше. Сам Нико уйдет дальше. А Льюис остается здесь, в ловушке своего вечного «после», с собакой, названной в честь любви всей его жизни, которая выбрала правильный мир, но навсегда забрала с собой весь свет из его реальности.