Запись №1.
6 января 2026 г., 00:27
Ну, вот и еще один день, тяжелый и душный, как все предыдущие. Проснулся я поздно, от какого-то тягостного, неотпускающего сна, и голова моя была полна тумана и свинца. Солнечный свет, грязный и косой, пробивался сквозь пыльное окно моей конуры, что на чердаке, и ложился на пол уродливыми пятнами. Комната моя походила более на гроб, чем на жилое помещение; низкий потолок давил, обои облупились и висели клочьями, а по углам, я уверен, кишели тараканы. Но мне было все равно. Всё равно.
Лежал я долго, не двигаясь, и глядел в потолок, на паутину, что раскинула там свои тенета. Мысли, нестройные и назойливые, толклись в мозгу, как мухи в стеклянной банке. Опять думал о ней, о старухе-процентщице. Алёна Ивановна. Мысль эта, как заноза, сидела во мне, и я не мог от нее избавиться. Она казалась мне каким-то пауком, злым и жадным, который сосет соки из всех, кто к ней попадется. А я-то к ней попался… Заложил последнее, отцовские часы серебряные. И ведь знал, что даст она гроши.
Встал я, наконец, от слабости и какого-то внутреннего трепета. Одежда на мне висела, как на вешалке, — так я исхудал за это время. Вышел на улицу, в эту каменную трущобу, что зовется Петербургом. Воздух был спертый, пропитанный известкой, дегтем и запахом из помойных ям. Со всех сторон давили дома, грязно-желтые, безглазые, и казалось, вот-вот сомкнутся и раздавят всех этих жалких людишек, что суетятся внизу, точно муравьи. Я шел, не разбирая дороги, и чувствовал себя чужим среди этой толпы. Все они — чиновники, торгаши, мещане — были частью этого огромного муравейника, жили по его законам, а я был вне всего, отринут, как щепка.
Зашел в распивочную, какую-то вонючую и темную, выпил рюмку водки. Жгло в горле, но тепла внутри не прибавило. Там, в углу, сидел какой-то пьяный отставной чиновник, в рубище, и что-то бормотал, плача. Смотрел я на него и думал: «Вот он, твой удел, Родион Романыч. Дойти до такого же состояния? Или… или?» А мысль о ней, о старухе, опять подползла, нашептывая что-то свое, страшное и заманчивое одновременно. «Тварь ли я дрожащая или право имею?» — пронеслось в голове, как удар молнии.
Вернулся я к себе под вечер, еще более разбитый и больной, чем утром. На лестнице пахло кислой капустой и луженой кожей. Войдя в свою каморку, я повалился на диван, не раздеваясь. Сердце билось неровно и гулко. Лежал так, может, час, а может, и больше, глядя в одну точку. Чувствовал я, как что-то во мне зреет, какая-то решимость, от которой холодеют руки. Но это не решимость героя, нет. Это озлобление загнанного в угол зверя, отчаяние и безумие, прикрытые хилою философией.
