heart out

думал когда-нибудь о том, что ты, как человек, из себя представляешь? наверное: пыльные пёстрые кеды, разброс стикеров на обложке скетчбука и приставший к щекам глиттер. чонсоб скорее концепт-арт персонажа, нежели человек, и хорошо — так думается: непременно потерявшись в череде людей и событий, ты по крайней мере вспомнишься ярким бликом на общем фото, клыкастой улыбкой и призрачным обещанием дружбы. кажется, вы когда-то собирались списываться почаще раза в месяц, а ещё подставлять плечо в трудные времена и приглашать друг друга на концерты нишевых артистов. чонсоб не парится, он давно выучил, что такие вещи традиционно говорятся ради приличия, где-то в промежутке от "да это мой кент, на скейтах вместе катаем иногда" до "ого, он до сих пор у меня в списке друзей". человека определяют не поступки, а степень цветастости брелоков на его сумке. а у шоты рюкзак утыкан пинами с кадрами никому не известных тайтлов сверху донизу. поэтому, наверное, так и вышло, что они вот уже пару месяцев везде таскаются вместе. сцена — промозглый вторник посреди октября. животы сводит от голода, и дермантиновое кресло скрипит под шотой, когда он подаётся вбок, чтобы прислониться к чонсобу плечом. в барахлящих наушниках — одни на двоих, — японский рок откуда-то из нулевых, номера заказов на цифровом табло даже не думают приближаться к номеру на их чеке. чонсоб издаёт обречённый звук и трёт усталое лицо, а шота нервно ковыряет дыру на колене своих джинсов. такими темпами в окно между парами они точно не уложатся. если верить выученным репликам шоты, то он, в общем-то, совсем и не учится, но такие вещи его волнуют гораздо больше, чем чонсоба. однако, они бегут дворами наперегонки, едва поспевая до звонка; все обходные пути знает шота, по части чонсоба — по тем же закоулкам обнаруживать маленькие вселенные. и, отбивая кедами по мокрой плитке тротуара, задыхающийся чонсоб невзначай крикнул: — а тут завтра скидки! и это значит, что в наступившем «завтра» они всё-таки сбегают с пар на полчаса раньше, чтобы попасть на барахолку. они — такие же вшивые среди вшивой толпы, они — вечно запыхавшиеся и спешащие, и им никогда не хватает денег на всё, чего хочется. только чонсобу хочется оцифровать себя в игрушку-тамагочи, шоте — стать единым целым с океаном мятых постеров и потертых нашивок. у обоих на оборотной стороне ладоней голубыми чернилами выведены кривые звёзды. у островка со старыми дисками чонсоб разборчиво перебирает яркие кейсы, и шота часто чихает от пыли и коротко пересказывает сюжет каждого третьего тайтла. — и когда ты только успеваешь всё это посмотреть. на лице шоты глупая сжатая улыбка, он дёргает сгорбленными плечами и отвечает, как привык. — да я по жизни больше ничем не занимаюсь. — неправда, — чонсоб режет в ответ, но мысль не продолжает, — берём этот? шота не спорит ни с первым, ни со вторым: в руках у чонсоба кейс вырвиглазно-синий, с космическим кораблём и командой придурков с разноцветными волосами на обложке. в тот день они остаются у чонсоба на ночёвке: только у него дома среди прочего хлама сохранился рабочий сиди-плеер. в его районе вечерами совсем тихо, соседей будто не существует вовсе, а свет уличных фонарей лишает необходимости включать свет внутри. проигрыватель трещит и жужжит, принимая диск, и чонсоб падает на диван к шоте, устроившемуся среди глазастых плюшевых зверей. он уводит из чужих рук хрустящий пакет чипсов, а их коленки невесомо соприкасаются под очередную волну сквозняка. — как думаешь, шнягу купили? — спрашивает чонсоб, глядя украдкой на шоту — тёмные радужки бликуют неоном с экрана. — не знаю, — отзывается резво, — но выглядит как обманка. рисовка милая, а в конце все умрут. чонсоб довольно щерится. — люблю, когда все умирают. — я тоже. — и когда после просмотра думаешь только о том, что это блять такое было. — и я. друзья детства оказываются в программе по колонизации ближайшей пригодной для жизни планеты. одного из них по пути приходится запечатать в криокамеру — такими были скрытые условия контракта. и когда корабль сталкивается с непредвиденными трудностями, а капитан принимает решение избавиться от биоблока с криокамерами для консервации энергии, второй слетает с катушек, вырезает всю оставшуюся команду и становится за руль сам. он проводит несколько месяцев в космосе в полном одиночестве, а, совершив наконец посадку и выкатив камеру со своим другом наружу, умирает от токсинов в атмосфере. ошибся планетой — система навигации подвела. они никогда не обсудят, как чонсоб, стыдливо спрятав глаза под чёлкой, поплёлся сморкаться в раковину. и то, как шота молчаливо провожал его до ванной глянцем во взгляде, они не обсудят тоже. они вообще проведут остаток ночи за старенькой пиксельной игрой, будут кричать, лупить друг друга по лопаткам и вырывать из рук джойстики. но непременно уснут в обнимку. и наутро чонсобу почему-то станет немного легче сказать: — знаешь, я вообще ненавижу свою специальность. и шоте, почему-то, будет немного проще ответить: — я тоже на свою случайно поступил. и, почему-то. — в инопланетян веришь? — интересуется чонсоб, поправляя спадающую с плеча кофту с принтом багза банни. — ну да, мне ещё часто говорят, что я сам не отсюда, — весело отвечает шота, у него пружинистый быстрый шаг и дебильные тонкие косички торчат в разные стороны, — а ты? — ага-а, — тягуче, лениво, — было бы. странно, будь мы совсем одни? не верю, что вот мы — уникальная такая ошибка на всю вселенную. и шота ему кивает, хотя, на самом деле, не очень-то он и согласен. / они пробираются в заброшенную художественную школу: спускаются по скрипучей лестнице через провал в потолке и летят кубарем вниз. у шоты разодраны колени, а у чонсоба на ребрах останутся синяки от его локтей. и хотя чонсоб предсказуемо ноет, потирая ушибленные бока, а у шоты от рези до звёздочек в глазах свербит в носу, это нестрашно. запах плесени стрянет в воздухе, и шота вот-вот начнёт чихать снова, но среди пыльной рухляди они как свои — на голове чонсоба смешная пушистая шапка, а у шоты спина усыпана пёстрыми звёздами. два побочных элемента, зияющие дыры в программном коде. чонсоб до последнего надеется, что, если шота вздумает сунуть в него руку, то нащупает там хоть что-нибудь кроме белого шума. в актовом зале потолки низковаты, а от кресел пасёт прелой тканью. пока чонсоб взбирается на сцену, шота пританцовывает между рядами и напевает под нос, воображая, какие лица были у людей, приходивших сюда к своим детям и друзьям. не получается вспомнить, было ли у него когда-нибудь такое. лицо почему-то кривится от грусти, но она сходит моментом, стоит ему обернуться на чонсоба. у него острая улыбка и впервые совершенно лёгкий взгляд, и шота просто не может не улыбнуться в ответ. чонсоб залез сюда только для того, чтобы исполнить песню heart out — the 1975 для своего единственного зрителя. у него смешные неуклюжие движения и глупые заколки в волосах, но шота любуется им с первого ряда и самозабвенно качает ногами в такт. не подпевает — не знает слов. но когда он закончит, откланяется и разошлёт воздушных поцелуев воображаемой толпе, вместо аплодисментов — тихо поймает его в прыжке со сцены. и, безусловно, под рёбрами шоты что-то кольнёт, когда голосом чонсоба прозвучит неожиданное «твоя очередь». / они не спали по меньшей мере двое суток. от голода снова крючишься пополам, слепящее солнце плавит последние живые нейроны. шота обессиленно пыхтит, надвигает шапку на глаза и идёт за чонсобом по звуку бряцающих украшений. а в минимаркете противный белый свет и противно жужжат холодильники, и всего вдруг становится так много, до дрожащих коленей и трясущихся пальцев, но шота думает, что в данную секунду не променял бы это ни на что другое. потому что, когда они выйдут наружу, чонсоб улыбнётся ему снова и обязательно протянет второй сендвич. — хочется просто бросить всё и прожить жизнь нищего музыканта, — рассеянно вздыхает чонсоб, когда они вдвоём завтракают на лавочке в чужом дворе. — а я бы мультики хотел рисовать, — шота отвечает с набитым ртом, — но у меня, наверное, нет таланта. — талант это бред, научиться можно всему, чего захочешь. пауза натягивается металлической пружинкой. — наверное, я просто недостаточно смелый. на этот раз шота молчит, слова пристают к нёбу. где-то глубже пристаёт мысль: наверное, мы и правда в чём-то похожи; когда нужный номер автобуса наконец-то показывается из-за угла, чонсоб первый лезет обняться. "мы" — добрая мелодия прямиком из детства, "мы" — въедливая керосиновая дрянь, "мы" — жвачка, прилипшая к ботинку, объятие выходит липким и долгим, руки шоты за спиной чонсоба закрепляются в замок, а чонсоб влажно шмыгает в его плечо. он вообще-то совсем не уверен, зачем живёт — для чего отыгрывает этого второпланового персонажа. но если для того, чтобы отыграть ещё сотню кадров бок о бок с шотой, он совсем не расстроится. и у нас, наверное, всё ещё будет хорошо.