Глава 28: Балконная ревность
31 марта 2026 г., 11:20
Бал удался.
Особняк, где проходил приём, сиял огнями, как рождественская ёлка. Хрустальные люстры, тяжёлый шёлк портьер, звон бокалов, шёпот тысяч бриллиантов. Высший свет собрался почти в полном составе — все хотели увидеть ту, о которой говорили последние месяцы. Ту, что выжила после того, что сломало бы любого.
София вошла в зал под руку с Элеонорой, и впервые за долгое время ей не нужно было доказывать своё право здесь находиться. Люди расступались, кивали, улыбались. Не той фальшивой светской улыбкой, а искренней — с примесью восхищения и уважения.
«Мадам София, как же мы рады вас видеть».
«Вы невероятно сильны, мадам Вальдштайн».
«Ваше мужество восхищает».
София принимала комплименты с достоинством, но без надменности. Кивала, улыбалась, обменивалась парой фраз. Держалась ровно: спина прямая, голова поднята. Она научилась этому за последний год — носить боль так, чтобы никто не заметил.
Только Элеонора чувствовала, как иногда пальцы Софии сжимают её локоть чуть сильнее. Как дыхание становится чуть глубже, когда приходится долго стоять на одном месте.
К середине вечера София начала уставать. Не показывала виду, но Элеонора видела: напряжение в глазах, лёгкая бледность, чуть заметная смена веса с одной ноги на другую.
— Посиди, — тихо сказала Элеонора. — Я скоро подойду.
София кивнула и вышла на балкон. Прохладный ночной воздух сразу облегчил дыхание. Она оперлась на перила, глядя на огни города, и позволила себе выдохнуть.
Внутри продолжалась жизнь. София сегодня отказалась от трости, решив, что обойдётся. И обходилась. Нога ныла глухой, тягучей болью, но она терпела. Эта боль уже стала частью неё — как цвет глаз или отпечатки пальцев.
Она не заметила, как к ней подошли.
— Мадам Вальдштайн.
Голос был молодой и самоуверенный. София обернулась. Перед ней стоял парень лет двадцати пяти, красивый, с наглым блеском в глазах. Дорогой костюм, идеальная укладка, улыбка, которая, наверное, срабатывала на многих.
— Месье, — вежливо кивнула София, делая шаг в сторону и давая понять, что разговора не желает.
Но он не понял. Или не захотел понять.
— Я наблюдал за вами весь вечер, — сказал он, подходя ближе. — Вы прекрасны. А ваша жена… она явно не ценит того, что имеет.
София крепче сжала пальцами перила.
— Месье, вы ошибаетесь. Моя супруга…
— Она оставила вас одну, — перебил он. — А я бы никогда не оставил такую женщину. Вы заслуживаете настоящего, мужского внимания.
Он шагнул ещё ближе, и София почувствовала резкий, навязчивый запах его парфюма.
— Позвольте показать вам, каково это — быть с мужчиной, — его голос понизился до интимного шёпота. — Уединимся? Я знаю здесь одно место. Никто не увидит.
— Я не заинтересована, — отрезала София, и в её голосе зазвенел лёд. — Оставьте меня.
— О, не будьте так холодны, — он не отступал. — Вы же не всегда были с женщинами, правда? Вам есть с чем сравнить. Один вечер — и вы поймёте, что теряли всё это время.
София сжала челюсть. Усталость брала своё — ей не хотелось скандала и не хотелось тратить последние силы на этого нахала. Она попыталась улыбнуться: вежливо и отстранённо, чтобы дать понять, что разговор окончен.
— Простите, я должна вернуться к супруге.
Но улыбка стала ошибкой.
Потому что в этот момент в дверях балкона появилась Элеонора.
Она услышала достаточно. Не всё, но достаточно. Последние фразы — про «мужчину», «показать», «уединимся» — и улыбку Софии.
Элеонора замерла на пороге. Внутри что-то оборвалось, а потом вспыхнуло — жаркое, иррациональное, злое.
Ревность.
Она знала, что это глупо. Знала, что София не виновата. Знала, что эта улыбка — всего лишь вежливость, попытка сгладить неловкость. Но ничего не могла с собой поделать.
София увидела её первой. В глазах мелькнуло облегчение. Она шагнула к Элеоноре и взяла её за руку — просто и естественно, как делала уже сотню раз.
— Вот и ты, — сказала она мягко. — Я уже замёрзла.
Парень переводил взгляд с одной на другую, и на его лице постепенно проступало понимание, с кем он связался.
Элеонора посмотрела на него. Тем самым взглядом, от которого у людей подкашивались колени на переговорах. Не сказала ни слова. Просто смотрела.
Он побледнел, пробормотал что-то невнятное и исчез в зале быстрее, чем София успела моргнуть.
— Пойдём, — коротко сказала Элеонора. — Уезжаем.
В машине было тихо. София откинулась на сиденье, чувствуя, как усталость наваливается тяжёлой волной. Нога болела. Голова гудела. Но внутри было спокойно — бал закончился, и всё прошло хорошо.
Она положила голову на плечо Элеоноры, позволяя себе эту маленькую домашнюю слабость. Взяла её за руку — пальцы переплелись, тёплые, родные.
— Эля, — тихо сказала София, закрывая глаза. — Спасибо тебе. Я…
Она не договорила.
— Почему ты улыбалась тому парню?
Голос Элеоноры звучал ровно, но София уловила в нём что-то острое, чего раньше не было.
Она открыла глаза, подняла голову и посмотрела на неё. Элеонора сидела прямая, как струна, и смотрела в окно. Её профиль в свете уличных фонарей казался вырезанным из камня.
— Что?
— Ты улыбалась ему, — повторила Элеонора. — Я видела. Он говорил тебе гадости, предлагал уединиться, а ты улыбалась.
София опешила. Потом до неё дошло.
— Элеонора, это была вежливая улыбка. Чтобы он отстал. Я не хотела скандала, я устала, я…
— Она выглядела иначе, — перебила Элеонора, и в её голосе вдруг проступило что-то живое, незащищённое, почти детское.
София смотрела на неё и вдруг поняла. Поняла всё.
Элеонора ревновала.
Элеонора Вальдштайн — ледяная статуя, неприступная крепость, женщина, которая никогда не показывала слабости, — ревновала её к какому-то напыщенному парню на балу.
София не знала, смеяться ей или плакать.
— Элеонора, — она взяла лицо любимой в ладони и повернула к себе. — Посмотри на меня. Я люблю тебя. Только тебя. И никто — слышишь? — никто не заставит меня улыбаться по-настоящему, кроме тебя.
Слова вырвались сами. Те самые, которые она носила в себе столько месяцев.
Элеонора замерла.
В машине стало так тихо, что было слышно, как шуршат шины по мокрому асфальту.
— Ты… — Элеонора сглотнула. — Ты сказала…
— Я сказала, что люблю тебя, — твёрдо повторила София. — И я знаю, что ты не можешь сейчас ответить. Потому что боишься, что это из жалости. Или из-за моей ноги. Или из-за того, что случилось. Но это не так. Я люблю тебя с тех пор, как ты подарила мне мастерскую. Или даже раньше. Я просто боялась сказать.
Элеонора смотрела на неё. Глаза блестели — София не была уверена, от света фар или от слёз.
— Я не боюсь, — тихо сказала Элеонора. — Я просто… не знала, как. И думала, что ты уйдёшь, когда соберёшь миллиард. И что я не имею права просить тебя остаться.
— А если я не хочу уходить? — София сжала её руку. — Если я хочу остаться. Навсегда. Даже с больной ногой. Даже с твоими родителями. Даже если ты иногда бываешь невыносимой.
Элеонора чуть улыбнулась — той редкой, тёплой улыбкой, которую София видела только в самые сокровенные моменты.
— Я всегда невыносима, — сказала она. — Ты должна это знать.
— Знаю, — София улыбнулась в ответ. — И всё равно люблю.
Они сидели, держась за руки, пока машина везла их домой. За окнами проплывали огни города — такие же, как в тот первый вечер, когда София ненавидела эту женщину.
Как всё изменилось.
Машина остановилась у особняка. Элеонора вышла первой и протянула руку Софии. Та оперлась на неё, выбираясь из салона. Нога затекла за время поездки, и первые шаги дались с трудом.
Элеонора не отпускала её руку. Даже когда они вошли в дом. Даже когда Жерар поклонился и пожелал спокойной ночи.
— Ты устала, — сказала Элеонора. — Иди отдыхай. Завтра будет новый день.
— Ты тоже, — ответила София. — Спокойной ночи, Эля.
Она развернулась и пошла в свою комнату на первом этаже. Элеонора смотрела ей вслед, и на её губах всё ещё блуждала та самая улыбка.
— София, — окликнула она.
София обернулась.
— Я тоже тебя люблю, — сказала Элеонора. — Просто… мне потребовалось время, чтобы это понять.
София замерла. Сердце пропустило удар, а потом забилось часто-часто.
Она ничего не сказала. Только улыбнулась — той самой, настоящей улыбкой, которая предназначалась только Элеоноре. И пошла дальше.
Уже у двери своей спальни София позволила себе выдохнуть. Прижала ладонь к груди, где колотилось сердце.
— Дурак тот парень, — прошептала она. — Даже не знает, какую женщину пытался отбить.
За стеной, в своей спальне на втором этаже, Элеонора сидела на кровати и смотрела на золотой браслет на запястье. Тот самый, сплетённый руками Софии.
Она провела по нему пальцами и улыбнулась.
— Идиотка, — тихо сказала она себе. — Надо было сказать раньше.
Ночь накрыла особняк тишиной. Где-то в парке шумели деревья. Дубок, посаженный Софией, заметно подрос.
Утром всё будет по-новому.
