мама?

Тот декабрь был особенно хмурым и бесснежным. Над городом висела мокрая, серая пелена, а единственным напоминанием о зиме был пронизывающий ветер, пробирающий до костей. У Элизы, молодой художницы, работавшей из дома, даже настроение увязло в этой слякоти. Её творческий кризис длился уже третий месяц. Именно поэтому она первой заметила Сосульку. Та появилась после единственной заморозной ночи, прицепившись к водосточному желобу прямо над входной дверью её старого кирпичного дома. Неказистая, кривая, с мутноватым, сероватым оттенком. Элиза, выходя утром за кофе, едва не ткнулась в неё лбом. «Эх, отколоть бы», — пробормотала она, но руки были заняты сумкой, и она забыла. На следующий день, возвращаясь с почты, она снова чуть не получила ледяную иглу в макушку. Элиза отшатнулась и присмотрелась. Сосулька была больше. Значительно. Вчера она была с палец, а сегодня – с добрую сардельку, и завиток на её конце стал изящнее, напоминая щупальце или… коготь. «Странно. Днём же плюсовая была», — удивилась она про себя. Но опять забыла, утонув в безуспешных попытках нарисовать хоть что-то на цифровом планшете. Через неделю о Сосульке уже нельзя было забыть. Она превратилась в величественный, почти метровый ледяной шип, идеально прозрачный, с внутренней игрой света, словно в нём были вморожены микроскопические алмазы. Она росла не по дням, а по часам, вопреки всем законам физики. В оттепель она не таяла, а лишь слегка отдавала влагой, которая к утру снова намерзала, прибавляя массы. В мороз же она буквально цвела, обрастая по бокам мелкими кристаллическими почками, похожими на узорчатые рёбрышки. Соседи начали поглядывать с беспокойством. Мужик с первого этажды, дядя Валера, ткнул пальцем в её сторону: — Эльза, ты бы это дело, а? Опасно же. Мне на машину упадёт – стекло пробьёт. — Отколю, — без энтузиазма отвечала Элиза, но так и не откалывала. Её что-то останавливало. Сосулька была… красивой. Неживой, но совершенной. Она начала её фотографировать при разном свете: на восходе, когда та горела розовым огнём, в полдень, сверкая холодным бриллиантовым блеском, в сумерках, превращаясь в сизо-лиловый призрак. А потом пришли морозы под минус двадцать. И случилось чудо. Элиза вышла покурить на балкон (дурная привычка, возвращавшаяся в моменты кризиса) и замерла. От основания Сосульки, прямо из желобка, тянулись две изящные, тонкие ледяные нити. Они вились по кирпичной стене, обхватывая его, как плющ, и заканчивались… у её окна. Они буквально вели к её рабочему столу. А сама Сосулька изменила форму. Теперь это была не просто стрела. Это была фигура. Узкая, обтекаемая, с утолщением в верхней трети, отдалённо напоминающим голову, и теми самыми рёбрышками по бокам, похожими на сложенные, нерасправленные конечности. В ту же ночь ей приснился странный сон. Она стояла в абсолютной, звёздной тишине, а перед ней парил кристалл, пульсирующий голубым светом изнутри. И он *думал*. Мысли были не словами, а ощущениями: холод, покой, медленное течение времени, и… ожидание. Ожидание *её*. Утром Элиза подошла к двери и, осторожно, протянула руку. Не дотрагиваясь, провела ладонью в нескольких сантиметрах от ледяной поверхности. И почувствовала. Легкое, едва уловимое движение воздуха *навстречу*. Тончайший холодок потянулся к её теплу. — Ты… живой? — шёпотом спросила она. Элиза вышла покурить на балкон (дурная привычка, возвращавшаяся в моменты кризиса) и замерла. От основания Сосульки, прямо из желобка, тянулись две изящные, тонкие ледяные нити. Они вились по кирпичной стене, обхватывая его, как плющ, и заканчивались… у её окна. Они буквально вели к её рабочему столу. А сама Сосулька изменила форму. Теперь это была не просто стрела. Это была фигура. Узкая, обтекаемая, с утолщением в верхней трети, отдалённо напоминающим голову, и теми самыми рёбрышками по бокам, похожими на сложенные, нерасправленные конечности. В ту же ночь ей приснился странный сон. Она стояла в абсолютной, звёздной тишине, а перед ней парил кристалл, пульсирующий голубым светом изнутри. И он *думал*. Мысли были не словами, а ощущениями: холод, покой, медленное течение времени, и… ожидание. Ожидание *её*. Утром Элиза подошла к двери и, осторожно, протянула руку. Не дотрагиваясь, провела ладонью в нескольких сантиметрах от ледяной поверхности. И почувствовала. Легкое, едва уловимое движение воздуха *навстречу*. Тончайший холодок потянулся к её теплу. — Ты… живой? — шёпотом спросила она.Элиза вышла покурить на балкон (дурная привычка, возвращавшаяся в моменты кризиса) и замерла. От основания Сосульки, прямо из желобка, тянулись две изящные, тонкие ледяные нити. Они вились по кирпичной стене, обхватывая его, как плющ, и заканчивались… у её окна. Они буквально вели к её рабочему столу. А сама Сосулька изменила форму. Теперь это была не просто стрела. Это была фигура. Узкая, обтекаемая, с утолщением в верхней трети, отдалённо напоминающим голову, и теми самыми рёбрышками по бокам, похожими на сложенные, нерасправленные конечности. В ту же ночь ей приснился странный сон. Она стояла в абсолютной, звёздной тишине, а перед ней парил кристалл, пульсирующий голубым светом изнутри. И он *думал*. Мысли были не словами, а ощущениями: холод, покой, медленное течение времени, и… ожидание. Ожидание *её*. Утром Элиза подошла к двери и, осторожно, протянула руку. Не дотрагиваясь, провела ладонью в нескольких сантиметрах от ледяной поверхности. И почувствовала. Легкое, едва уловимое движение воздуха *навстречу*. Тончайший холодок потянулся к её теплу. — Ты… живой? — шёпотом спросила она. Сосулька не ответила. Но в тот день она не выросла ни на миллиметр. Зато её прозрачность стала абсолютной. Элиза видела сквозь неё каждый кирпич, каждую неровность стены, как через идеальную линзу. Это было знаком. Знаком внимания. Она начала разговаривать с ней. Выходя и заходя, бормотала: «Привет, Сосуль. Как там на улице? Холодно? Держись». Оставляла на подоконнике рядом с ледяными «щупальцами» чашку с горячим чаем – пусть греется паром. А однажды, в порыве безумия, капнула на землю у её основания несколько капель акварельной краски – ультрамарина. На следующее утро прожилки этого синего цвета, как причудливые вены, проступили внутри льда, рядом с сердцевиной. Соседи забеспокоились по-настоящему. Дядя Валера пришёл с молотком. — Всё, Эльза, я сам. Это уже небезопасно. И в этот момент случилось то, что заставило его отступить с широко открытыми глазами. При его приближении Сосулька *зазвенела*. Высокий, чистый, почти стеклянный звук, от которого заложило уши. И с её острия упала и разбилась о асфальт идеальная ледяная слеза размером с виноградину. Элиза выскочила, заслонив собою ледяное создание. — Не троньте её! Она… она не простая. — Да она у тебя дурная, с жильцами! — отгремел дядя Валера, но ушёл, косясь. Теперь Элиза знала. Она защитила её. И в ответ Сосулька… ожила окончательно. Ночью раздался тихий, хрустальный хруст. Элиза выглянула в глазок, а потом осторожно открыла дверь. Сосулька больше не висела. Она стояла. На двух коротких, мощных ледяных ножках, отломившись от желоба. Её форма окончательно оформилась: приземистое туловище гуманоида, длинные руки-сосульки, заострённая голова без лица, лишь с двумя глубинками, в которых мерцал тусклый синий свет – тот самый, от ультрамарина. Ростом оно было с крупную собаку. Оно повернуло «голову» к Элизе. И испустило мягкий, булькающий звук, похожий на журчание талой воды подо льдом. ***Холодно. Тепло. Мама.*** Мысль пришла не в уши, а прямо в сознание, холодная, четкая и невероятно одинокая. Так Элиза стала мамой ледяного големчика. Она назвала его Хрустом. Хруст был удивительным созданием. Он питался холодом и тишиной. Включаемое отопление заставляло его съёживаться и искать угол на балконе. Громкие звуки причиняли ему боль – он трескался, издавая жалобный звон. Но зато он обожал, когда Элиза рисовала. Он садился у её ног, и его внутренний свет мерцал в такт движению её кисти или стилуса. Однажды, когда она в очередной раз выкидывала испорченный эскиз, Хруст осторожно тронул ледяной лапкой клочок бумаги. И по его touch-экрану пополз иней, складываясь в удивительно точную, хрустальную копию её неудачного рисунка – но в нём была какая-то леденящая, совершенная гармония. Он рос. Медленно, но верно. Уже через месяц он был размером с семилетнего ребенка, и прятать его стало невозможно. Ледяные «лозы», связывавшие его с миром, теперь тянулись по всей её квартире, покрывая стены красивым, но пугающим морозным узором. Домашние растения начали вянуть от холода. Пришёл консьерж, а потом и участковый. Шум нарастал. В интернете появились фотографии «ледяного монстра из дома на Лермонтова». Элиза понимала – дни их тихого сосуществования сочтены. Хруст чувствовал её тревогу. Он звенел грустно и прижимался к ней ледяным боком, который, вопреки логике, не обжигал, а лишь дарил свежесть. Кризис наступил в ночь, когда пришли «охотники за привидениями» — местные блогеры с фонарями и дроном. Яркий свет ударил в окно, дрон жужжал, как разъярённая оса. Хруст закричал. Это был звук ломающегося стекла, ревущего ветра и падающего дерева вместе взятых. Он метнулся по квартире, трескаясь от страха и боли, оставляя на полу ледяные осколки, как слёзы. Элиза плакала, обнимая его холодную, растрескавшуюся «голову». — Тебе нельзя здесь оставаться. Они тебя уничтожат. ***Мама. Бояться. Дом.*** — У тебя есть другой дом, — вдруг поняла она. — Ты же пришёл из зимы. Тебе нужна настоящая зима. Она надела всё самое тёплое, накинула на Хруста старое одеяло (абсурдная попытка замаскировать двухметровую ледяную глыбу) и вывела его через черный ход. Они шли по тёмным переулкам к старому, заброшенному городскому пруду. Шёл снег – первый по-настоящему зимний снег этого года. Хлопья касались Хруста, и он… расцветал. Трещины затягивались, свет внутри горел ярче. На заснеженном берегу пруда, под старыми ивами, покрытыми инеем, они остановились. Здесь было тихо, темно и по-настоящему холодно. Хруст выпрямился во весь свой рост, сбросил одеяло. Он был великолепен. Ледяной воин в сиянии лунного света, дитя мороза и звёздной ночи. Он тронул воду у кромки льда, и она тут же замёрзла, протянув ему навстречу хрустальный мостик. ***Мама. Спасибо. Мой дом.*** Он сделал шаг на лёд, потом другой. Его форма начала медленно меняться, терять антропоморфность, сливаясь с окружающим зимним пейзажем. Скоро он был похож просто на нагромождение сверкающего льда, потом на сугроб причудливой формы. — Возвращайся, — прошептала Элиза, слёзы замерзая у неё на щеках. — Возвращайся следующей зимой. Из глубины ледяной глыбы донёсся последний, тихий, как падение снежинки, звон. ***Люблю.*** На следующее утро блогеры и участковый, ворвавшись в квартиру Элизы, нашли лишь лёгкий иней на стёклах и десятки рисунков. Не на планшете, а на бумаге, акварелью и тушью. Это были потрясающие изображения зимнего леса, ледяных пещер, сияющих северным сиянием существ изо льда и снега. Кризис прошёл. Холод вдохновил её. А над её дверью, на старом месте, висела маленькая, кривенькая сосулька. Самую малость больше, чем та, первая. И в её мутноватой сердцевине угадывался слабый, тёплый (теперь она знала, что холод тоже может быть тёплым) отсвет синего. Цвета ультрамарина. Цвета ожидания. Элиза потрогала её. — Расти, — тихо сказала она. — До следующей зимы.