Исчезновения

Хочется ли вам увидеть? Хочется показать вам водопад, что стекает с крыши заброшенного дома. Дома в деревне, где давно никого нет. Может, там остался жить гномик? Маленький, незаметный, с белой, как молочный гриб, бородой. Деревня была в лесу. Это правда. А неподалеку — замок. Странный, нездешний. Я видел. Он существовал. Хочется ли видеть? Тебе — хочется? Приди. Я покажу. Покажу деревню, где нет ни души. Покажу замок, в который мы никогда не зайдем. ...Ладно. Не смогу. Извини. Я заплачу. Не смогу. Нет её. Деревню убрали. Разобрали по дощечке. Куда их выкинули? Эти тёплые когда-то доски, в которых бились сердца... А может, и не только сердца. Может, глупые головы бились друг о друга. Или одна голова — об стену, пока никто не видит. А потом тихо плакала от собственной тупости. Вот на свалке — дощечка. Или прутик? Может, этим прутиком пиздили того самого гнома? А ему нравилось. Он был мазохистом. Я с ним играл, честно. Бегали, прыгали. Забежали так глубоко... И встретили фей. Красивых мужиков-фей, под два метра, с крыльями и огромными, совершенными членами. Сидели они на камнях. На камнях, которые... пугали меня. Я не понимал. Как вода, бляха-муха, может удерживать камень? Они плавали. А на них — эти идиллические мужики. Длинные белые волосы. Кончики их острых крыльев касались воды и светились в темноте фосфорическим ядом. Мне захотелось взять эти светящиеся концы в кулак. Сжать. Оторвать. Сделать больно. Нарушить их оскорбительную идеальность. Моим глазам было больно от этой изящности. Гном прочёл мои мысли. Он спросил прямо, раздражая меня с каждым тихим словом: — Изысканность, что видят твои очи... Ты должен радоваться, глупый человек. Принять сполна. ...Я не справился. Раздавил его ногой. Хрустнуло что-то маленькое и сухое. И я заплакал. Заплакал, а потом подумал: сдох и сдох. Переродится. И тогда над ухом — голос. Нет, два... три. Голоса были настолько сладкими, что от них сразу захотелось кончить. Они шептали хором, лаская барабанные перепонки: Убил... убил... убил... Глаза поднять было страшно. Вдруг носители этих голосов — уроды? Жалко будет потраченного на них возбуждения. Но скука и тоска по странному перевесили страх. Я поднял голову. Высоко на ветвях — не то сакуры, не то берёзы-мутанта — светились синим, почти ультрафиолетовым, листья. Они освещали... ноги. Или щупальца? Их было много. Я начал считать, тыча пальцем в воздух, чувствуя, как нарастает низкое, тёплое желание: — Один... два... три... четыре... пять... шесть... Они хотели помочь. Я чувствовал. А мужики-феи на своих парящих камнях смотрели на меня с завистью. Зависть фей — это ли не вершина? — Идите же... спускайтесь... — простонал я, топнув ногой от нетерпения. И всё исчезло. Дерево, ноги, феи. Были только дьяволы. Они кусали мои пальцы. Протыкали кожу лезвиями-зубами, ломали фаланги. Слёзы текли рекой, а они обвивали моё тело, целовали шершавыми языками. Я — ничто. Жалкий человек. Они — главные. Их сила была осязаемой, плотной. Если бы вы стояли рядом, то утонули бы в ней с головой, и каждая клетка вашего тела взвыла бы от возбуждения и ужаса. Я был в аду. Небо пылало чёрно-красным. Может, вам говорили, что ад — это для плохих людей. Но там был только я. И три дьявола. Неужели мы — единственные грешники во вселенной? Они гладили меня, и длинные когти оставляли на коже влажные, горячие полосы. Они были голые, ненасытные. Я прибыл, чтобы утолить их вечную весеннюю охоту. Один захохотал. Звук был таким прекрасным, что мои барабанные перепонки разорвались с тихим хлопком. Я оглох. И был счастлив. Это была мечта. Дальше — только тепло. Бешеные оргазмы, от которых тряслось и падало тело. Это был обряд. Порча. Секта. Узкие, как щели, чёрные глаза пугали меня, и от этого страха я снова кончал, обмирая. Их клыки впились в шею, терзали, опускались ниже, к животу... Их становилось больше. Я не замечал, как... ещё трое... ещё десять... Весь ад заполнился ими. И они заполнили меня. Огромные, раскалённые члены разрывали мою маленькую, розовую плоть. Они были в ладонях, во рту, терлись о пупок, об пальцы ног... Везде. Я стонал счастливо. Отдавал всю накопленную в жизни радость. Каждому, кто заполнял меня, помогал ощутить себя. Они терлись о меня рожками, как кошки, добрые и просящие. Я любил их. Любил их существование больше родного дома. Я попал сюда за плохие поступки — и нашёл единственное место, где мне было по-настоящему хорошо. А вы хотите ко мне? Поиграть? ...Они улетели. Всё сразу стихло. И я понял, что снова слышу. Слышу тишину так четко, как никогда. Опустил взгляд. Моё тело было теперь большим, мощным, цвета запёкшейся крови. Я улыбнулся. Потрогал голову: из черепа прорезались твёрдые, извилистые рожки. Зачем они? Зачем этот цвет? Не у кого спросить. Они ушли. Как и всё остальное. Как деревня, как замок, как ноги на дереве, как феи. Они ушли, и я остался один. В аду. Навсегда один. И нет никого. И, кажется, никогда и не было. Теперь есть только я.