🤴🏻
6 января 2026 г., 03:33
Михо всегда был центром мира. Это не его ощущение, а физический закон, не требующий доказательств. Солнце встаёт на востоке, горы не двигаются, вода мокрая, а родители Михо вращаются по орбитам, чьим гравитационным центром является он.
Не он для них, а они для него.
Так устроено.
Отец и мать пришли из семей чеболей, слились в браке, произвели на свет Михо, укрепив этим альянсом свои сети влияния и капиталов. Когда расчёт перестал сходиться, они разошлись, как расцепляются вагоны поезда на запасных путях. Совместное опекунство — пункт в договоре, аккуратная строчка, обеспечивающая бесперебойные денежные потоки. Мать нашла нового мужа, ещё более богатого, отец — молодую жену из главных семей страны. Развод не разорвал мир Михо, он его преумножил. И без того астрономическое состояние выросло в сто раз, как будто само по себе. Он вырос в этой вакуумной упаковке из безусловной власти и денег. Избалованным сорванцом, который творит в этой жизни что душе угодно.
Он покупает всё, что хочет.
Делает всё, что хочет.
И всё, абсолютно всё, крутится вокруг него самого.
При этом Михо не считает себя плохим парнем. Он просто есть. Наивный богатый паренёк в дорогих кроссовках, которые ему никогда не зашнуровывали. Им пользуются ради веселья — за его счёт пересчитывают бутики на выходные, за его счёт заказывают еду на вечеринках. Михо не против. Эти траты для него мизерные. А кому-то они приносят радость. Это же хорошо? Он раздаёт счастье, как король, бросающий с балкона монеты толпе.
Так он и живёт, кочуя из одной престижной школы в другую, пока родители и их новые супруги беспорядочно переезжают по миру, забирая с собой поочерёдно пункт о совместном опекунстве.
На одном таком «причале», в Сеуле, ему приходится задержаться подольше.
Родительские игры требуют стабильности. По крайней мере, на бумаге.
Частная старшая школа «Сонхва» становится местом, где ему обещают выпуск. Учатся тут и стипендиаты, бедные гении, выжатые до последней капли усердия, и отпрыски вроде него, для которых учёба — декорация к основной жизни.
Михо здесь — новенький, но статус виден невооружённым глазом. По молчаливому уважению охраны, по тому, как директор лично пожимает ему руку в первый день, по бесшовному внедрению в круг «своих». Он не ищет знакомств, они происходят сами собой.
Тэхёна он замечает не сразу. Вернее, замечает, но как часть пейзажа. Слишком большой для худого тела потрёпанный рюкзак, очки в простой оправе, опущенная голова. Парень-стипендиат. Над ним иногда подтрунивают в классе, когда учитель выходит. Смешки про сумку, про мать, которая работает в школе уборщицей.
Михо наблюдает краем глаза, жуя жвачку. У него нет желания спасать. Это не его история. Он не супергерой, он просто Михо.
Но за день до того, как всё изменилось, его приглашают на ужин. Все четверо. Отец, мать, мачеха, отчим. Редкое астрономическое явление — парад планет в ресторане с тремя мишленовскими звёздами. Воздух пахнет вином, деньгами и невысказанным напряжением. Михо ест пасту, ожидая, когда ему сообщат о новой переброске в Швейцарию или Германию.
Но звучит другое.
— Михо, — начинает отец. У него непривычно мягкий тон.
Мать смотрит на свои руки. Мачеха немного нервная, она улыбается как-то виновато. Отчим тише воды ниже травы.
— Скоро в нашей семье будет пополнение, — говорит мать, и её взгляд скользит по Михо. — Я беременна.
Пауза.
В неё вписывается голос мачехи:
— Я тоже.
Мир, который всегда вращался вокруг Михо, даёт сбой. Вселенная, где он — единственное светило, внезапно производит на свет ещё две звезды. Маленькие, пока ещё невидимые, но уже перетягивающие на себя гравитацию.
Отец смотрит прямо на него.
— Михо, скоро ты станешь старшим братом. Для обоих. Пора уже… остепениться. Хватит тратить деньги в караоке с сомнительными друзьями.
Это просьба. Первая в жизни Михо просьба от отца, которая касается не бизнеса, не имиджа, а чего-то человеческого.
Ответственности.
Этого слова раньше не было в его лексиконе. Оно врывается туда сейчас.
Михо откладывает вилку. Паста теряет вкус. Он кивает. Мол, понял. Конечно, он прислушается. Он же сын. Он же теперь… старший брат.
На следующий день в школе Михо снова видит ту же сцену.
Трое парней из его же класса загородили проход между партами. В центре — тот самый парень в очках. Тэхён. Кто-то дёргает его за ремень на старых джинсах, кто-то тычет пальцем в страницы учебника, который тот прижимает к груди.
— Что, мама-уборщица учебники не может новые купить? Или на еду копит?
Михо проходит мимо. У него нет желания встревать. Но он вспоминает вчерашний ужин. Вспоминает хрупкие плечи мачехи, её осторожную улыбку. Слова о том, что в её семье чаще рождаются мальчики. Он представляет, что однажды таким же худым, в потрёпанной форме может стоять его собственный младший брат. Кто знает, как может развернуться жизнь.
Что-то щёлкает внутри. Механизм, до сих пор бездействовавший, приходит в движение.
Он разворачивается и подходит к группе. Не спеша.
— Проблемы? — спрашивает Михо у обидчиков. Голос ровный, без агрессии. Просто вопрос.
Трое оборачиваются. Лидер сканирует Михо. Новенький. Богатый.
— Чего тебе, новенький? — бросает он, пытаясь сохранить напор.
Михо игнорирует Тэхёна, который смотрит на него, затаив дыхание. Он концентрируется на троице.
— Хотите иметь дело со мной? — снова вопрос. Разговор одними вопросами.
— Ты кто такой? — парень выпрямляется, пытаясь взять физическим превосходством — он выше Михо на полголовы.
Михо не меняется в лице. Он с детства один из самых вероятных объектов для похищения с целью выкупа в стране. Его учили всему. Быстро, жёстко, без шума. Он не делает ни одного лишнего движения. Рука хватает запястье того, кто дёргал за ремень, палец впивается в нервный узел. Парень вскрикивает и отскакивает, тряся кистью. Второму Михо просто наступает на носок дорогой, острой колодкой своего кроссовка и давит, глядя ему прямо в глаза. Тот замирает от боли и неожиданности. Третий отступает сам, подняв руки.
— Всё, свободны, — говорит Михо. И в его голосе впервые звучит не детская беззаботность, а холодок авторитета, который он, оказывается, умеет включать.
Они уходят, бормоча что-то под нос, но уже не оборачиваясь. Класс затих.
Михо наконец смотрит на Тэхёна. Тот всё ещё прижимает учебник. Его пальцы белые от напряжения.
— Спасибо, — выдавливает он, не поднимая глаз.
— Да не за что, — бросает Михо через плечо, уже уходя. Ритуал завершён. Он поступил как старший брат.
Демоверсия ответственности пройдена.
На следующий день, на трибуне стадиона, где Михо греется на солнце после физкультуры, к нему подходит Тэхён. В руках у него — маленькая коробочка сока из школьного автомата. Самый дешёвый из автомата.
— Спасибо, — Тэхён снова благодарит, на этот раз кланяясь. Он протягивает сок.
Михо берёт коробочку, хмурясь. Его брови сдвигаются. Серьёзно? Этот дар, стоивший, наверное, последние медяки из кармана, кажется ему странным и нелепым. Но он берёт.
— Не за что, — повторяет он и делает глоток. Сок слишком сладкий.
Тэхён, к его удивлению, садится рядом на бетонную ступеньку. Не слишком близко, но и не далеко. Молчание. Потом Тэхён говорит, глядя на поле, где гоняют мяч:
— Я слышал, что ты богат.
Михо фыркает. Ну, конечно, слышал.
— Слухи не врут, — кивает он, пожимая плечами. Грех отпираться. Это как признаться, что у тебя есть две руки.
— Ты другой, — говорит Тэхён. И это звучит не как лесть, а как констатация. Как будто он биолог, классифицирующий новый вид. Он выпрямляет спину, садится прямее.
И вот сейчас, при ярком дневном свете, Михо замечает то, что упустил вчера в полутьме.
Тэхён… высокий. Его рост скрывает вечная сутулость и слишком большая одежда. Тёмные и прямые волосы отросли, закрывая уши и лоб. Школьная форма явно не его размера, куплена на вырост или с чужого плеча. Она висит мешком. Выглядит он нелепо, но в этой нелепости есть что-то не вызывающее смеха, а скорее недоумение.
Внутри Михо что-то щемит.
Демоверсия.
— Слушай, — говорит Михо, резко вставая. — У тебя сегодня ещё есть занятия?
Тэхён смотрит на него, ничего не понимая.
— Нет.
— Пошли.
Он ведёт Тэхёна не куда-нибудь, а в салон, где стригутся отцы его друзей и звёзды шоу-бизнеса. Личный барбер Михо, мужчина с руками пианиста и сединой у висков, лишь на долю секунды поднимает бровь при виде Тэхёна, но затем кивает с безупречной вежливостью.
— Как пожелаете, молодой господин.
Пока Михо сам откидывается в кресле, он наблюдает за Тэхёном. Тот не смотрит на роскошь интерьера. Его взгляд прикован к огромным кадкам с живыми растениями в углах салона — монстера, фикус лирата, какие-то пышные папоротники. И пока они ждут своей очереди, Тэхён подходит к одной из кадок. Он не трогает листья, просто смотрит. А потом замечает сухой, пожелтевший стебель у основания монстеры. Не глядя по сторонам, он наклоняется, аккуратно отщипывает его у самого корня и прячет смятый сухоцвет в карман. Затем он тянется к небольшой стеклянной лейке, стоящей рядом для полива, проверяет, есть ли там вода.
Михо наблюдает, скрывшись за планшетом. Уголки его губ дёргаются. Не в насмешку. В удивлении.
После стрижки Михо ведёт его в магазин. Не спрашивает размер. Его взгляд, отточенный на брендовых каталогах, с первого раза определяет и рост, и комплекцию. Он просто берёт с полок всё необходимое. Рубашки, брюки, пару джинсов, кроссовки, новую сумку. Тэхён молчит. Его протест выражается только в абсолютной, окаменелой неподвижности. Он похож на манекен, которого наряжают.
— Не надо, — наконец выдыхает он, когда кассир начинает пробивать третий чек. — Это слишком. Я не могу.
— Можешь, — коротко говорит Михо, проводя картой. — Это не подарок. Это инвестиция. В лицо школы. Теперь ты выглядишь как человек, с которым я общаюсь. Не порть мне имидж.
Он вручает Тэхёну пакеты. Тот берёт их, и пальцы снова белеют от напряжения.
Их странная дружба начинается так, без обсуждений и договорённостей.
Тэхён теперь сидит с ним за одной партой. Они делают домашку. Вернее, Михо делает вид, что пытается решить уравнение, а Тэхён, после минутного колебания, берёт его тетрадь и аккуратным почерком выписывает решение и все промежуточные действия.
Они едят в столовой. Михо покупает себе и Тэхёну ланчбоксы премиум-класса, а Тэхён, краснея, отдаёт ему яблоко или печенье, которое принёс из дома.
На физкультуре атлетичный и быстрый Михо легко обходит всех в забеге, а потом возвращается, чтобы пробежать ещё круг рядом с задыхающимся Тэхёном, подбадривая его сквозь зубы:
— Давай, ещё немного. Ты что, сломался?
Сложнее всего даются уроки корейской литературы. Михо всегда их ненавидел. Бесконечные разборы образов, скрытых смыслов. Но Тэхён читает стихи не так, как учитель. Он читает их тихо, про себя, а потом, глядя в окно, вдруг цитирует строчку, которая, как ему кажется, подходит к плывущему облаку или к промокшей на скамейке вороне. И Михо, чтобы не отставать, тоже начинает их учить. Они бормочут строчки Юн Дончжу, пока ждут такси, цитируют Ким Соволя на крыше школы, куда Тэхён забирается, чтобы поливать забытые кем-то кактусы в ржавых банках.
Во всём этом есть что-то, что Михо нравится до жути. До мурашек по коже. Раньше с ним тоже дружили. Смеялись с его шуток, хлопали по плечу, брали деньги. Сейчас же… не берут. Тэхён отдаёт. Это странное, сосредоточенное внимание ко всему живому — к цветам, к птицам, к сломанной ветке. И это мерзкое, колючее ощущение собственной прошлой пустоты приходит к Михо только потом, когда на его день рождения Тэхён приносит ему подарок. Не вручает при всех, а находит утром в школе, до начала занятий, и кладёт на парту.
Маленький глиняный горшок. В нём невзрачное на первый взгляд растение с мелкими, толстыми листьями.
— Это что? — спрашивает Михо, покручивая горшок в руках.
— Толстянка. Денежное дерево, называют, — поясняет Тэхён, смущённо поправляя очки. — Но на самом деле… у него есть и другое значение. В одном старом цветочном справочнике, который мама хранит, написано, что оно символизирует… доброту. Неувядающую. Вот.
Он замолкает, будто сказал что-то лишнее.
Михо смотрит на горшок. На простую, дешёвую глину. На сочные зелёные листья. Он ставит его на подоконник в своей комнате, где уже стоят дорогие орхидеи в хрустальных вазах. Горшок выглядит сиротливо. Но Михо поливает его сам. Никогда ничего сам не поливал. И понимает…
Да.
Вот оно.
У него появился самый настоящий друг. Не по расчёту, не по приколу, не по статусу.
Друг.
Тэхён.
Всё меняется в следующий год, когда они уже третьекурсники. Всё такое же, но уже привычное, устоявшееся. Они уже воспринимаются как дуэт. Аномалия школы «Сонхва». Сила денег и статуса Михо защищает Тэхёна от насмешек, сила ума и спокойствия Тэхёна как-то необъяснимо удерживает Михо от самых глупых трат и поступков. Чистый баланс.
Церемония начала нового учебного года. Все в парадной форме, построены на главном поле. Директор говорит скучную речь. Солнце припекает. Михо стоит с Тэхёном в задних рядах, где меньше контроля, и тихо зевает, разглядывая новичков.
И тут он видит. В тени здания, у бокового входа в спортзал. Снова толкучка. Снова трое. И одна жертва, прижатая к стене. Ритуал повторяется. Без раздумий на автопилоте ответственности старшего брата Михо отходит от строя и идёт туда. Тэхён, вздохнув, плетётся следом. У него в кармане всегда есть пластырь и антисептик. Он не драчун, скорее служба тыла.
Всё происходит быстро. Михо уже не задаёт вопросов. Он просто встаёт между обидчиками и их целью, и его поза, взгляд, сама аура говорят достаточно.
— Разойдитесь.
Обидчики видят его лицо, слышат приказ. Знают ведь, кто это. Они растворяются, бормоча извинения.
Жертва, сбитая с ног, сидит на земле, потирая щёку. Михо смотрит на неё сверху, ожидая знакомого бормотания благодарностей, уже готовясь кивнуть и уйти с пафосом.
— Спасибо, — действительно бормочет парень, поднимая голову.
— Встать сможешь? — это уже Тэхён. Он присаживается на корточки, доставая из кармана влажную салфетку.
Парень кивает и с помощью Тэхёна поднимается. Он отряхивает колени новой, ещё не помятой формы.
И тогда он смотрит на них. Сначала на Тэхёна, потом на Михо. Его глаза… огромные, большие, чёрные, как спелые оливки. Блестящие, влажные от испуга или обиды. В них нет привычной затравленности. Есть растерянность, любопытство и какая-то… бездонность.
— Кто… вы? — спрашивает он. Голос тихий.
Михо уже открывает рот, чтобы бросить что-то вроде «твои спасители» или просто представиться. Он встаёт в свою привычную позу — руки в карманах, лёгкий наклон головы, полуулыбка, ожидающая восхищения. Он смотрит в эти глаза-бусинки, внимательно изучающие его и Тэхёна, и…
Мир, который только-только обрёл устойчивую орбиту вокруг оси «Михо — Тэхён», внезапно срывается с фундамента. Не грохотом, а тихим, нарастающим гулом в ушах. Все звуки церемонии отдаляются, превращаясь в белый шум. Солнечный свет становится слишком ярким.
Он видит прямой нос, пухлые, приоткрытые от удивления губы, чёрные волосы, падающие на лоб. Видит хрупкие, но чёткие линии челюсти. Чувствует, как что-то в его грудной клетке совершает мощный, болезненный переворот. Как будто все органы разом решили поменяться местами.
Это не просто симпатия. Это не любопытство. Это удар током. Молния, ударившая в самую макушку и прошедшая насквозь до кончиков пальцев. Он забывает, как дышать. Забывает, как говорить. Забывает, кто он такой.
Михо просто стоит и смотрит в эти чёрные глаза.
И всё.
Всё меняется.
Прямо сейчас.
В этот самый миг, под скучные аплодисменты на главной площадке школы, будто весь мир сейчас перешёл в режим триумфального празднования, когда Михо влюбился.
***
Его зовут Чонгук. Первокурсник. И он не похож на Тэхёна. Не стипендиат и не прижатый обстоятельствами к стенке. Чонгук как раз из богатых семей, той же прослойки, что и Михо. Фамилия «Чон» известна в узких кругах. Они владеют сетью ювелирных салонов и мастерских, где в тишине под усиленной охраной рождаются уникальные украшения для очень-очень избранных. Над ним издеваются по более прозаичным причинам: Чонгук глух на одно ухо. Последствие не то болезни, не то несчастного случая, о котором не говорят. Из-за этого его голос иногда выходит из-под контроля. Слова он выговаривает либо слишком тихо, либо вдруг слишком громко, не уловив собственного звука. И ещё он иногда не слышит, если обращаются не с той стороны, и поворачивается не туда. Это смущает сверстников, привыкших к бесшумной, отлаженной социальной механике. На Чонгуке примерять роль уже родившихся брата и сестры не получается. Он не хрупкий и не нуждается в финансовой опеке. Его уязвимость другая, внутренняя, и от этого более неуловимая. Чонгук красивый. Не просто симпатичный, а сияет холодноватой, почти нечеловеческой красотой, что часто бывает у детей из очень старых, замкнутых семей. Чёткие линии бровей, тёмные и густые ресницы, идеальная кожа. И эти глаза. И именно он интересует Михо не как очередной человек, требующий защиты и заботы. Впервые в жизни Михо хочет этой защиты и заботы не давать, а получать. Он смотрит на Чонгука и думает: а что, если бы он, Михо, мог приложить голову к чьему-то плечу? Просто так? И это плечо бы принадлежало Чонгуку. Это чувство парализует. Михо привык к действию. Увидел проблему — решил. Захотел — купил. А тут — хочу, но не знаю, как взять. — Привет, — Михо машет Чонгуку в коридоре на следующий день после спасения. Он старается встать с его слышащей стороны. Улыбается своей самой обезоруживающей улыбкой. Той, что всегда работала безотказно. Чонгук замедляет шаг. Его большие глаза останавливаются на Михо. Он вежливо улыбается в ответ. Уголки губ приподнимаются ровно настолько, насколько того требует приличие. Он кивает, почти незаметно. И идёт дальше, не останавливаясь, не заводя разговор. Михо застывает на месте, рука всё ещё полусогнута в немом приветствии. Он удивлён. Ошеломлён. Обычно на него обращают внимание. Обычно к нему липнут, заискивают, пытаются зацепиться. Даже Тэхён в своё время сел рядом. А Чонгук… просто ушёл. Его благодарность, оказывается, закончилась в тот же день, когда он нашёл их с Тэхёном в столовой и протянул им оба своих ланчбокса, купленных в школьном буфете. — Спасибо, — сказал он тогда, поставив их на стол, и быстро ретировался. Обеды, которые они и так должны были взять. И всё. Чонгук не выглядит влюблённым в него. Он вообще каким-либо не выглядит. Его лицо как маска учтивого, но абсолютного нейтралитета. Не понять, о чём он думает, чего хочет. У него та самая аристократичная холодная грация, которую десятилетиями взращивают в наследниках. Семьи, где ценят тишину, безупречный вкус и умение держать дистанцию. Семья ювелиров Чон. Они работают с хрупкими, драгоценными вещами и, кажется, сами становятся такими же — блистательными, но отстранёнными. Эта недоступность сводит Михо с ума. Он даже решается на неслыханное — просит совета. Не у отца, конечно. И не у матери. Что они знают о любви? Вот на одном из еженедельных семейных барбекю на террасе пентхауса матери отчим, раздувая угли в мангале, невзначай выронил историю из молодости. И среди них была одна, которую Михо теперь вспоминает, как мантру. Историю о том, как отчим в университете безнадёжно и прекрасно влюбился в парня из своей же группы. В неделю после появления в жизни Михо Чонгука тот ловит отчима, когда тот моет руки у огромной раковины из цельного камня. — Как… — начинает Михо, глядя куда-то мимо. — Как понять, что можно? Отчим, мужчина с седыми висками и спокойными глазами, вытирает руки полотенцем. — Можно ли что, Михо? — Ну… если ты к кому-то… испытываешь интерес. Необычный, — подчёркивает, взглядом дав понять, что это… специфический интерес. — Как ты тогда. Отчим смотрит на него внимательно, без осуждения. — Он может быть не из таких. Это надо узнать заранее. Влюбляться без спроса — признак плохого тона и верный путь к страданию, — говорит он спокойно. — Узнать заранее? — Михо возмущается. Голос его звучит громче, чем нужно. Это же абсурд. — «Привет, а ты гей? Я могу в тебя влюбиться?» Вот так спросить в лоб? Отчим лишь тихо смеётся, вешая полотенце на крючок. — Если бы всё было так просто. Но иногда прямой вопрос — единственный способ не тратить время. И своё, и чужое. Этот совет крутится в голове у Михо, обрастая абсурдными деталями. Он стоит перед Тэхёном в их обычной пустой классной комнате после уроков. Солнечный луч падает на стол, пылинки танцуют в его свете. — Привет, — начинает Михо, репетируя. Он смотрит в стену за спиной Тэхёна. — Ты гей? Я просто планирую в тебя влюбиться. Тэхён, разбирающий учебники в рюкзаке, замирает. Потом медленно поднимает на него взгляд. — Планируешь? — переспрашивает он. И качает головой, уголок его рта дёргается. — Ужасное слово. — Почему? — Михо хмурится. — Нормально же звучит. Как бизнес-план. — Любовь — не проект, — Тэхён вздыхает. — Я тебя умоляю, — он роется в рюкзаке, достаёт оттуда яблоко. — Съешь это, — говорит он и практически пихает фрукт Михо в рот, прерывая поток мыслей. — Иди, просто скажи ему своё имя и позови на обед. Без этих дурацких вопросов. Начинай с простого. Михо жуёт яблоко. Простое. Да. Он может простое. Он же Михо. Центр вселенной. Он подходит к людям, и они рады. С умным, решительным видом Михо идёт к классу первокурсников, где учится Чонгук. Его появление на пороге вызывает привычный гул восхищения и любопытства. Девочки за партами поправляют волосы, парни оценивающе косятся. Михо игнорирует внимание. Его взгляд находит цель. Чонгук сидит у окна. Один. Он не смотрит по сторонам, он пишет что-то в тетради, склонив голову. Солнце золотит его чёрные волосы. Михо идёт напрямую к нему, чувствуя, как сжимаются ладони. Вот он, план. Просто подойти и позвать. Он останавливается перед партой. Чонгук не сразу замечает его, погружённый в свои мысли. Михо кашляет. Чонгук поднимает глаза. Те самые глаза-бусинки. В них вопрос, но не восторг, не волнение. Просто вопрос. — Пошли… — начинает Михо, и тут его язык предательски заплетается. Он забывает все заготовленные фразы. Забывает, кто он такой — богатый, уверенный в себе Михо. Он видит только эти глаза и ощущает глухую, гулкую тишину в собственной голове. — Пошли… пошли есть, — выдыхает он наконец, махнув рукой в сторону коридора. Чонгук моргает. Он медленно, не меняя выражения лица, поворачивает голову так, чтобы здоровое ухо было направлено к Михо. — Что? — спрашивает он, и его голос звучит слишком громко в притихшем классе. Несколько человек сзади фыркают. Михо чувствует, как жар поднимается к щекам. — Говорю… — он пытается говорить чётче, но от этого только сильнее напрягается. — Идём есть! — почти кричит он в отчаянии, сопровождая слова слишком экспрессивным, резким жестом, будто зовёт в атаку. Всё плохо. Совершенно, абсолютно плохо. Чонгук откидывается назад на стуле, его глаза чуть расширяются. Он выглядит не тронутым, не заинтересованным, а напуганным. Словно к нему подошёл не потенциальный друг, а нервный бандит. В классе воцаряется мёртвая тишина, потом сдерживаемый смешок. Михо готов провалиться сквозь землю. Сгладить эту катастрофу, это ужасное неловкое положение может только один человек. Так и происходит. Тэхён появляется в дверях класса как тихий ангел-спаситель. Он, кажется, чувствовал неладное и пришёл на разведку. Его взгляд скользит по покрасневшему Михо, по слегка отстранённому Чонгуку, по хихикающим одноклассникам. — Извини, — говорит Тэхён, обращаясь к Чонгуку спокойным, ровным голосом. И двигает губами так, как обычно не делает. Он говорит негромко, но чётко, стоя с правильной стороны. — Мы как раз собирались в столовую. Ты не хочешь присоединиться? Михо голоден, а когда он голоден — кричит громче желудка. Это звучит настолько правдоподобно и нормально, что Чонгук на секунду задумывается, а затем кивает. Он медленно собирает вещи в сумку и встаёт. Михо, всё ещё в ступоре, просто смотрит, как Тэхён жестом приглашает Чонгука выйти. Они идут по коридору. Тэхён идёт между ними, болтая о чём-то нейтральном, о сложности расписания для первокурсников. Михо молчит. Они занимают их привычный столик в углу. Михо не решается открыть рот, Чонгук молча ковыряет рис. Гробовую тишину, воцарившуюся за столом нарушает снова Тэхён. Он аккуратно отодвигает свой ланчбокс и смотрит на Чонгука. — Я видел у тебя в инстаграме… — начинает он издалека, осторожно. — В комнате стоит кактус. На подоконнике. Чонгук поднимает глаза. — В инстаграме? — он вспоминает. Потом его лицо слегка оживляется. — А… да. Он был у меня всё лето. Я поливал его каждый день, но… он почему-то засох. Совсем. Тэхён кивает, и в его глазах появляется искорка настоящего интереса. — Ох, кактусы иногда не нуждаются в обильной поливке. Чаще всего их как раз убивает слишком много внимания. Корни загнивают. Им нужен… баланс. Забывчивость, даже. — Вот как, — говорит Чонгук, и его взгляд скользит от Тэхёна к Михо, который слушает, раскрыв рот. — Значит, я его залюбил. — Возможно, — улыбается Тэхён. Чонгук делает глоток воды. — Вы друзья? — спрашивает он, указывая взглядом на них обоих. — Лучшие друзья, — Тэхён отвечает уверенно, без тени сомнения. И Михо, услышав это, чувствует гордость. — Ясно, — кивает Чонгук. Потом он поворачивается к Михо. Его взгляд уже не такой отстранённый. В нём появляется доля простого человеческого любопытства. — А чем ты увлечён? — спрашивает он у Михо. У Михо в этот момент в голове — тишина и паника. Чем он увлечён? Люди его круга и помола, не заводят себе хобби до того момента, когда работа или скука не доконают их окончательно. У отца вот гольф — деловые встречи на поле. У отчима — яхты, тоже для встреч. Мать топит свободное время в бесконечных, безумно сложных пазлах, привозимых из-за границы, чтобы не сходить с ума. Мачеха снимает тиктоки о «реальной жизни богатых», что само по себе является полной её противоположностью. А Михо… Михо ничего не делает. Он просто живёт. Занимается спортом, чтобы быть в форме. Учится, потому что так надо. И смотрит на то, как счастливы все вокруг от его денег, от его внимания, от его существования. И у него есть только одно настоящее, выстраданное достижение за последний год. Одно умение, что он делает хорошо. Абсолютно всегда. — Я профессиональный старший брат, — выпаливает он. Тэхён давится водой. Чонгук моргает. — Старший… брат? — он слегка наклоняется, переспрашивая. — Это как? Михо чувствует, как горит всё его лицо. — Нет, я… это я сам. Забочусь о других. О Тэхёне вот. И… всё. Он разводит руки в стороны, чувствуя себя полным идиотом. Михо не умеет играть в гольф, не разбирается в кактусах, не знает наизусть стихов. У него только заботиться о людях получается. Тэхён откашливается, пытаясь подавить смех, который превращается в неловкое покашливание. И тогда Чонгук улыбается. Не вежливой, аристократичной улыбкой, а настоящей. Она преображает всё его лицо. Глаза сужаются до щёлочек. Он смотрит на них: на растерянного, красного Михо и на откашливающегося Тэхёна. И кивает, будто что-то понимая. — Здóрово, — говорит он. И в этом слове нет насмешки. Их компашка расширяется после этого. Чонгук теперь почти всегда обедает с ними. Он молчалив, но это не неловкое молчание, а удобное. Он слушает. Тэхён ему помогает с домашками после уроков — оказывается, у Чонгука пробелы по математике. Михо мечтательно, почти отрешенно следит за тем, как Чонгук пытается читать поэзию перед ними, репетируя выступление. Он стоит посреди пустого класса, держа перед собой тетрадь, и читает строки о любви и потере. Голос его то срывается на шёпот, то вдруг гремит, как на площади. Михо и Тэхён сидят за первой партой, и Тэхён тихо комментирует: — Здесь чуть тише… здесь нужно сделать паузу… Михо же просто смотрит на движение губ, на игру света на ресницах, и думает, что никогда не слышал ничего прекраснее этих сбивчивых, неуверенных строф. Чонгук занимается фотографированием. На телефон. Но он подходит к этому с той же сосредоточенной серьёзностью, с какой предки, наверное, подбирали камни для диадем. Он может потратить десять минут, чтобы поймать правильный свет на лицах Михо и Тэхёна, сидящих на трибуне. Ищет ракурсы, просит «не двигаться», «смотреть туда». И получается красиво. Не просто селфи, а именно фотографии. С настроением. На них Михо иногда выглядит задумчивым, а не просто ухоженным богачом. Тэхён на них — не бледным гением, а человеком с мягкой, спокойной улыбкой. Михо безумно рад, когда замечает, что в свободное время, сидя рядом, Чонгук листает галерею, перебирая эти снимки. Он украдкой заглядывает в экран и видит: в телефоне Чонгука много фотографий. Пейзажей. Неба. Кактуса, который засох. И их троих. Много. Но чаще всего — Михо. Михо, смеющегося. Михо, хмурящегося над учебником. Михо, застывшего в раздумьях у окна. Кажется, что они сближаются. Сидят втроём в библиотеке, и тишина вокруг уже не давит, а обволакивает. Гуляют иногда после школы, бродя без цели по улицам района. Кушают ночами за просмотром фильмов у кого-то дома. Обычно у Михо, в его апартаментах на верхнем этаже небоскрёба, где огромный экран и мини-бар, полный запрещённого в школе, но разрешённого здесь. Они смотрят старые фильмы ужасов, и Чонгук не пугается, а внимательно изучает операторскую работу. Тэхён засыпает первым, свернувшись калачиком в углу дивана. И всё бы ничего. Всё идеально складывается в какую-то новую, тёплую, трёхмерную картинку. Михо думает, что начинает нравиться Чонгуку. Хотя бы потому, что Чонгук теперь чаще заводит разговор именно с ним, спрашивает его мнение о музыке. Даже во время трапезы Чонгук старается сесть именно рядом с Михо, а не напротив. Их плечи иногда почти соприкасаются. Михо чувствует исходящее от него тепло и едва уловимый, чистый запах дорогого мыла и чего-то ещё, свежего, как дождь на камнях. Михо уверен. Абсолютно уверен в логике мира, который он знает. Он — Михо. Он пришёл, проявил интерес, защитил, включил в свой круг. Он дарил внимание. Чонгук отвечает взаимностью. Значит, он будет с ним. Это следующий логичный шаг. Михо уже строит планы, как осторожно, постепенно, с помощью советов отчима и такта Тэхёна, перевести их общение в другую плоскость. Однако он не замечает мелочей. Потому что смотрит только на Чонгука и на себя в отражении его глаз. Он не видит, как во время одной из таких посиделок, когда Михо ушёл на кухню за попкорном, Тэхён копошится в своём рюкзаке. Но слышит их тихий разговор. — Я… я вырастил его из отростка, — слышит Михо, возвращаясь. Голос Тэхёна необычно смущённый. Михо замирает за углом, не желая вмешиваться. Он видит, как Тэхён протягивает Чонгуку маленький глиняный горшочек. В нём крошечный, но крепкий кактус, усеянный мельчайшими, почти невидимыми колючками. — Смотри, не залей, — говорит Тэхён. Чонгук берёт горшок. Его пальцы осторожно касаются кактуса. Он смотрит на кактус, потом на Тэхёна. И на его обычно холодных, аристократичных щеках расцветает лёгкий, но явный румянец. — Спасибо, — говорит он, и его голос звучит тихо, но очень чётко. — Я… я постараюсь. И они оба, Тэхён и Чонгук, на секунду замирают, смотря друг на друга. Потом, будто по команде, одновременно отворачиваются, делая вид, что изучают что-то на экране телевизора, где уже идут титры. Смущённые, лёгкие покашливания нарушают тишину. Михо стоит с пакетом попкорна в руках. Он видит этот взгляд. Видит этот румянец. Видит подарок. Не купленный за бешеные деньги, а выращенный, взлелеянный, личный. И что-то тяжёлое и холодное, как слиток необработанного металла, медленно опускается на дно желудка. Логика его мира даёт трещину. Он смотрит на спину Тэхёна, на склонённую над горшочком голову Чонгука. И вдруг с абсолютной, леденящей ясностью понимает: он так сосредоточился на том, чтобы завоевать Чонгука, что не увидел, как Чонгук, возможно, уже завоёвывает кого-то другого. И этот «кто-то» — не Михо.***
Чонгуку нравится Тэхён. Это становится фактом, таким же очевидным и неопровержимым, как капля воды на стекле после дождя. Михо видит её, и она искажает весь мир за ней. Тэхёну, наверное, не нравится Чонгук в таком смысле. Или как… Михо не разбирается в тонкостях таких чувств. Его собственное чувство похоже на громкую, требовательную пожарную сирену. А то, что происходит между Чонгуком и Тэхёном, тихое, как рост растения. Его можно не заметить, если не приглядываться. Но Михо начинает приглядываться. Он видит теперь, что Чонгук садится рядом с Михо за обедом не для того, чтобы быть ближе к нему, а чтобы иметь прямой, ничем не загороженный вид на Тэхёна, который сидит напротив и с аппетитом уплетает свою порцию, что-то бормоча про сложную задачу на уроке. Чонгук слушает, не сводя с него глаз. Михо замечает, что Чонгук говорит чаще именно с Михо, а не с Тэхёном, потому что говорить с Тэхёном… смущающе. Слова путаются, голос срывается. С Михо же безопасно. Чонгук по прежнему часто фотографирует их двоих, но теперь Михо видит и другое. Он видит, как Чонгук, отвернувшись, листает галерею и долго, с какой-то тоской в глазах, смотрит на кадры, где Тэхён смеётся, откинув голову, или сосредоточенно поливает растение на подоконнике в библиотеке. А потом он стирает их. Безжалостно. Палец замирает над иконкой корзины на секунду, и снимок исчезает. Потому что тот, кто на нём, может подумать что-то не то. Подумать, что это навязчиво. Странно. Михо начинает это видеть, когда на него накатывает озарение — не внезапное, а медленное, как рассвет. Он наблюдает. Во внешности Чонгука, всегда безупречно простой, сначала появляется один маленький брелок на молнии рюкзака — крошечный вязаный кактус, зелёный, с розовым цветочком. Потом на браслете, который Чонгук никогда не снимает, появляется бусина в виде суккулента. Знаков становится больше. Это не демонстрация. Это тайные знаки для самого себя. Чонгук слушает голос Тэхёна, когда тот объясняет ему домашку по алгебре, так же, как Михо слушает, когда Чонгук репетирует стихи. Не как полезную информацию, а как музыку. Он смотрит не на графики в тетради, а на губы Тэхёна, на движение его тонких пальцев, выводящих цифры. Он всегда делится с Тэхёном попкорном во время просмотра фильмов, протягивая миску именно ему, а не Михо. Он старается быть заботливым. Не в широких жестах, а в мелочах. Подвинуть стакан с водой, чтобы Тэхён не дотягивался. Напомнить, что у того завтра тест по истории, хотя Тэхён и так помнит всё. Это Михо надо напоминать про тесты. Тэхён этого пока не замечает. Потому что Тэхён — хороший друг. Внимательный, чуткий, но прямолинейный в своей доброте. Он видит в Чонгуке друга Михо, нового товарища, немного странного, но приятного парня. Он отвечает на его вопросы, принимает заботу как естественную вежливость, делится знаниями о растениях. Но это не о романтике. Так поступать в ответ, считывая намёки, искать скрытый смысл — Тэхён бы не стал. И Михо решает бороться. В его мире всегда так: если что-то хочешь — возьми. Сражайся, завоёвывай, покупай. Чувства? Их тоже можно завоевать. Ослепить. Он думает, может, ненавязчиво. Как-то по-доброму, по-взрослому. Предложить дорогущий, профессиональный фотоаппарат, о котором Чонгук однажды обмолвился, глядя на рекламу. И не просто подарить, а сказать, что это инвестиция в его талант. Да, вот так. Он покупает его. Лёгкий, чёрный, с огромным объективом, в коробке, пахнущей новизной и деньгами. Михо несёт коробку в дом к матери, где у них запланирована ночёвка перед каникулами. Сердце колотится от предвкушения. Он представит это красиво. Скажет что-то значимое. Михо заходит в гостиную, уже открывая рот, чтобы позвать Чонгука. И замирает на пороге. Чонгук и Тэхён лежат на огромном диване, укрытые одним пледом. На огромном экране тихо идёт какой-то документальный фильм о природе. Они его не смотрят. — Он такой милый с сестрой, — слышит Михо голос Чонгука. Тихий и задумчивый. Тэхён, устроившись рядом, подпирает голову рукой. — У него это получается, — Тэхён смеётся мягко, беззвучно. — Его младшие — это сокровище. Но не только для родителей. В первую очередь для него самого. Он их… опекает. Как дракон сокровище. Они говорят о нём. О Михо. — Звучит прекрасно, — отвечает Чонгук, и на его губах играет та самая, настоящая улыбка, которую Михо так хотел видеть направленной на себя. Чонгук ложится на бок, поворачиваясь. Он укладывается так, что его здоровое ухо прижато к подушке, а глухое, уязвимое, направлено к Тэхёну. Он подставляет свою слабую сторону. Не для того чтобы услышать. Он его и так услышит, если Тэхён будет говорить громче. Это жест. Жест доверия. Полного, безоглядного. Он будто говорит: «Я не боюсь тебя. Я открыт. Даже моя уязвимость — здесь, рядом с тобой». И это про доверие. Про понимание без слов. Про ту самую заботу, которая не в подарках, а в тишине и принятии. Михо стоит с коробкой в руках. Она вдруг становится невероятно тяжёлой. Глупой. Ярлык с ценой кажется теперь не показателем щедрости, а клеймом. Он тогда понимает. С абсолютной, пронзительной ясностью. Михо уже упустил свой шанс. Его не было. Вообще. Он опоздал на старт, даже не зная, что гонка уже идёт. Не получится убедить Чонгука ни фотоаппаратом, ни деньгами, ни показной храбростью. Потому что Чонгук был очарован не этим. Его очаровало в Тэхёне то, чего нет у Михо: тихая сила, глубина, умение быть самим собой без прикрас. Умение выращивать кактусы из отростков и видеть в людях не их статус, а их суть. А Михо… Михо купил фотоаппарат, надеясь купить и расположение. Он снова пошёл самым простым, самым привычным путём. И он проиграл. Не потому что плохой, а потому что Тэхён всегда, с самого начала, лучше него знал настоящий подход к людям. И, как ни странно, сквозь острую, режущую боль где-то под рёбрами, Михо чувствует и другое. Тихую, горькую радость. Он рад, что кто-то, помимо него самого, смог наконец-то разглядеть эту черту в Тэхёне. Увидеть его не как «бедного стипендиата, друга богатого Михо», а как человека — умного, доброго, особенного. И влюбиться в это так сильно, так беззаветно. Михо так и не дарит фотоаппарат. Он тихо отступает, прячет коробку в шкаф. Потом возвращается, подходит к дивану и просто ложится рядом с Тэхёном, с другой стороны. Он смотрит в потолок, чувствуя тепло друга с одного бока и тихое присутствие Чонгука — с другого. Михо думает о том, что пора. Пора повзрослеть по-настоящему. Не по указке отца, а по велению собственного сердца. Взрослеть — это иногда значит отступить. Уступить дорогу. Увидеть чужое счастье и не пытаться его сломать, а защитить. Утром на кухне, до того как проснётся Чонгук, у Михо состоялся разговор с Тэхёном. Воздух пахнет кофе, который Михо сварил неумело, но старательно. Тэхён, потирая сонные глаза и щурясь из-за света, говорит: — Доброе утро. Михо просто встаёт перед ним. В той самой стойке старшего брата — прямая спина, серьёзное лицо, руки по швам. Он смотрит Тэхёну прямо в глаза. — Ты должен был заметить его чувства, — говорит Михо. Голос у него ровный, чуть хриплый от недосыпа. — Если у него есть шанс… позволь этому случиться. Не упускай его. Тэхён замирает с кружкой в руках. Он смотрит на Михо, и в его глазах мелькает понимание, удивление и растерянность. Тэхёну не нужны имена. Он понял сразу. Они говорят про Чонгука. — А ты? — Тэхён спрашивает осторожно, тихо. В его голосе нет триумфа, только беспокойство за друга. Михо делает вид, что это его смешит. Он машет рукой, отмахиваясь. — Да что там я? Я просто баловался, как всегда. Дурил. А у вас… у вас всё серьёзно. Я вижу. Он говорит это, глядя в пол, и надеется, что звучит убедительно. Тэхён не верит ему. По взгляду понятно. Тот слишком хорошо его знает. Но он не стал отпираться или пытаться выглядеть так, будто готов Михо отдавать то, что, видимо, не хочет с кем-либо делить. Тэхён хорошо его знает. И знает то, что друга такое отношение только разозлит. Он просто медленно кивает, принимая эту жертву. — Тогда… — Тэхён делает глоток кофе, его пальцы чуть дрожат. — Тогда я бы хотел попробовать. Если… если он тоже захочет. Михо понимает, что их отношения будут неизбежны. Как смена времён года. Он это понимает, и что-то внутри окончательно замирает, успокаивается. Боль не уходит, но она теперь — часть пейзажа. Как шрам. На той кухне, позже, когда Тэхён уходит будить Чонгука, Михо стоит у окна, смотря на просыпающийся город. Его находит отчим, зашедший забросить какие-то документы. Он видит лицо пасынка и ничего не спрашивает. Видимо, слышал разговор. Просто подходит и кладёт ему на плечо тяжёлую, тёплую ладонь. Похлопывает. И этого простого, мужского, безсловесного утешения оказывается достаточно, чтобы плотина внутри дрогнула. Михо поворачивается и смотрит на отчима полными слёз глазами. Слёз, которые он не позволит себе показать никому другому. — Я же не найду себе какую-нибудь красавицу-жену, — говорит он, и голос срывается на смешок, который больше похож на рыдание. — И не буду рассказывать всей этой прекрасной семье за ужином, как ты, что тоже любил одного парня. Просто так, для коллекции. Не хочу так. Неутешительное у меня будущее. Семейная традиция какая-то. Отчим не улыбается. Он смотрит на него серьёзно. — Что нам дело до чужого мнения, Михо. Главное, что ты принял верное решение. Самый трудный выбор — это выбор в пользу чужого счастья, когда оно дороже своего. Не жалей о нём. Никогда. Михо кивает. И он не жалеет. Не в тот момент, не потом. Жалость — это для слабых. А он сейчас чувствует себя усталым, но сильным. Как будто нёс что-то неподъёмное много лет и наконец поставил на землю. Тэхён и Чонгук начали встречаться не сразу. Были долгие, неловкие, прекрасные притирания. Свидания, на которые Чонгук собирался по два часа, мучая Михо расспросами о том, что именно надеть. Первые поцелуи украдкой в пустом школьном коридоре после уроков. Ссоры из-за ерунды, из-за того, что Тэхён слишком много времени проводил за учебой, а Чонгук ревновал его к книгам. Тихие примирения со взглядами, полными понимания и обещаний. Они учились любить. И Михо учился любить. Михо всегда был там. Не между ними, а рядом. Он стал той самой золотой серединой, мостом, буфером, который он невольно занимал и раньше. Он шутил, когда было слишком напряжённо. Уводил Тэхёна на «братские разговоры», когда Чонгуку нужно было остыть. Объяснял Чонгуку порой сложную для понимания простоту Тэхёна. Они выросли вместе. Не сразу, конечно. Закончили школу. Поступили в один универ. Тэхён и Чонгук остались до ужаса влюблёнными друг в друга. Так, что это было видно невооружённым глазом. По тому, как Тэхён поправлял воротник у Чонгука перед важной встречей, не задумываясь. По тому, как Чонгук всегда, в любой точке мира, знал, во сколько у Тэхёна обеденный перерыв, чтобы позвонить. Влюблённые до жути. Настолько, что однажды, за ужином в простом, уютном ресторанчике Тэхён достал кольцо. И они решили связать себя узами брака там. — Какой ещё брак в Корее? — Михо возмущается. — Я не могу купить конституцию. Хотя… — он мысленно что-то просчитывает. — Наверное, можно прикинуть, но… — Нет-нет, мы сделаем это там, где разрешено, — Тэхён смеётся. Без шума, без пафоса. Только они трое и несколько самых близких. Михо был с ними всегда. И когда они выбирали эти кольца с Тэхёном, и когда подписывали бумаги, и когда потом, через несколько лет, решились на ребёнка — на маленькую девочку, которую удочерили, и которую Тэхён с первого дня называл «наш маленький кактусик». Михо стал для неё дядей. Не просто другом родителей, а дядей Михо, который приезжал с самыми лучшими подарками в виде звёзд на небе и очередным автомобилем, пока не появятся права. Время сгладило острые углы, превратив былую боль в лёгкую, почти неощутимую шероховатость памяти. Как потёртость на любимой книге. Знак того, что её часто открывали. Михо приехал к семье Тэхёна и Чонгука. Их дом давно стал и его домом — местом, где пахло землёй от Тэхёновых растений, снимками Чонгука на стенах и смехом их дочери. В этот раз у него в багажнике был особенный груз. Не просто подарок, а ритуал. Закрытие давно уже закрытой, но до сих пор формально не отмеченной главы. Чонгук застал его одного в гостиной, пока Тэхён на кухне колдовал над ужином, а дочь увлечённо смотрела мультики. Михо сидел на диване, держа на коленях изрядно потёртую коробку. Он поймал взгляд Чонгука и кивнул, приглашая сесть рядом. — Что это? — спросил Чонгук, опускаясь на диван. Его движения были по-прежнему грациозными, только теперь в них не было юношеской скованности, а лишь уверенная плавность. Михо открыл коробку. В ней, в бархатном ложементе, лежал тот самый фотоаппарат. Профессиональный, когда-то топовый, теперь уже морально устаревший, с небольшими следами времени на корпусе. Он сиял чистотой — Михо отнёс его в сервис накануне, чтобы он блестел как новый. — Я хотел подарить его тебе тогда, — сказал Михо просто, без предисловий. Он смотрел не на Чонгука, а на объектив, будто видя в нём отражение давнего вечера. — В ту ночь, когда вы с Тэхёном лежали на диване и говорили обо мне. Я купил его, чтобы… завоевать твоё расположение. Он сделал паузу, подбирая слова. Воздух в комнате казался густым, наполненным невысказанным прошлым. — Я, наверное, любил тебя, — продолжил Михо, и в этих словах не было ни драмы, ни упрёка. Была лишь констатация факта, такого же исторического и отдалённого, как название улицы, где он вырос. — И думал, что этот кусок пластика и стекла что-то изменит. Чонгук слушал, не перебивая. Его большие, чёрные глаза, в которых когда-то Михо видел целые вселенные, теперь смотрели на него с мягким, понимающим вниманием. В них не было ни жалости, ни смущения. Было принятие. Он видел друга, который наконец-то решил показать старую, давно зажившую царапину. — Вот как, — тихо сказал Чонгук. — Спасибо. Михо кивнул. — Выбрал бы ты меня — Корея бы сейчас жила в мире, где однополые отношения разрешены на всех уровнях. — Михо! — Чонгук бьёт его в плечо, рассмеявшись. Тэхён из соседней комнаты даёт о себе знать хохотом. Сегодня нужно было сказать это вслух. Не для Чонгука, а для того мальчика в себе, который так и не сделал этого жеста, закопав коробку в шкафу вместе с обрывками первых чувств. Но Михо до сих пор центр этой маленькой, прочной, драгоценной вселенной. Не потому что всё вращается вокруг него, а потому что он — та самая точка, которая скрепляет её, придаёт ей смысл и устойчивость. И когда он смотрит на звёзды над головой, понимает, что та ранняя, наивная уверенность избалованного мальчика была не ошибкой. Она была пророчеством. Он и вправду был рождён, чтобы быть центром. Просто вселенная оказалась гораздо больше, прекраснее и сложнее, чем он мог себе тогда представить. Но это так… Предисловие. Начало долгой и банальной истории любви Михо, которая получит старт в момент, когда, положив фотоаппарат у зеркала, Чонгук поделится с семьёй мыслью, что дочери нужна хорошая и милая няня.
