Антология завтрака, которого не случилось

Кира стояла, помешивая, как заведенная, венчиком тесто в миске и пыталась убедить себя в том, что события последних часов ей только приснились.  Казалось бы, ну с кем ни бывает — переспать со своим заместителем? Этим почти все знакомые ей директора и развлекались, у кого секретарши не было хорошенькой. Да вот только была во всей этой «развлекательной» ситуации грандиозная загвоздка: Во-первых, переспала Кира со своим заместителем формально не по своей воле. Виной всему был странный, затесавшийся среди членов международной магической конференции, проводимой в НУИНУ, колдун, обладавший редкой и, как думала Кира, давно сгинувшей магией соблазнения через прикосновение. Проще говоря, их с Кивриным обоих примерно в одно и то же время отловил в огромном актовом зале института самый настоящий инкуб и внушил, что им обязательно именно эту ночь нужно провести вместе, так как был уверен по каким-то одному ему ведомым признакам, что директор НУИНУ и ее заместитель были отчаянно влюблены друг в друга. Во-вторых, инкуб этот чертов, век бы его не видеть, был абсолютно прав. Кира не могла совершенно точно говорить за Киврина, но себя она за последние полгода, что они работали бок о бок, одергивала от непотребных, жарких мыслей раз пятьсот — на самом деле больше, просто в какой-то момент, она, пунцовая, проходя мимо очередной восхитительно плоской поверхности в своем кабинете, со счета сбилась.  И, ладно бы, Иван Степанович чисто внешне её привлекал — она бы тогда не нервничала. Отчаянный и быстрый секс (так, теперь, кажется, можно было это называть, не подбирая судорожно эвфемизмы? Спасибо западной прессе!) в рамках служебных отношений — ну разве же это большое дело? Но Кира, мечтавшая весь последний месяц о том, как длинные, как у пианиста, тонкие мальцы её заместителя сомкнутся однажды ночью у нее на шее, а потом с силой сожмут бедра, к сожалению, грезила в дополнение ко всему и о том, как эти пальцы потом нежно проведут по её щеке, в их обладатель скажет что-нибудь милое вроде «Как долго я тебя искал» и принесет ей кофе в постель. Она не просто вожделела, как обреченная одинокая женщина средних лет, своего хрупкого заместителя, едва ей макушкой до лба достававшего.  Она была в него глупо — как девчонка двадцатилетняя, как кошка мартовская — влюблена. И так долго она переваривала в себе это чувство, так лелеяла его в своем сердце, так часто представляла все возможные ветки развития событий, что когда сегодня, проснувшись, не просто ощутила под щекой тёплую грудь своего заместителя, но и услышала от него совершенно немыслимое «Я рад был с тобой проснуться» и «Мне бы хотелось провернуть с тобой такую штуку, как настоящие отношения», что теперь сам факт того, что произошедшее действительно было, вызывал у нее сомнения. Проще было бы, конечно же, убедить себя, что это был хороший сон и продолжать тихо страдать в одиночестве, воображая себе всякое. Но вот шум воды в ванной в квартире, где она совершенно точно жила одна, был совсем не похож на сновидение. И Иван Степанович Киврин (господи, как хотелось назвать его «Ваней»!), входящий в кухню в выданном ему смешном халате с птичками (потому что халатов у Киры было всего два, но мужским ни один не был — пришлось выбирать между узором с птичками и с красными розами), был абсолютно точно материальным, не приснившимся, да к тому же восхитительно пахнущим смесью мыла с розовым маслом и тем долго не смываемым шлейфом мускусного запаха человеческого тела, в которой они после вчерашних непотребств, кажется, были оба укутаны с головы до ног. — Ты такая красивая, — ласково произнёс он с придыханием, застыв в дверном проеме, и Кира — всклокоченная, наспех умытая, ненакрашенная, завернутая в тот самый оставшийся халат с розочками, — икнув от неожиданности, уронила венчик в миску. От теста, предназначенного для блинов (потому что единственным, что Кира умела готовить без опасности спалить полподъезла, были блины, а завтракать хоть чем-то было надо), разлетелись брызги, и Кира зажмурилась, чувствуя, чертыхаяся про себя, как липкая субстанция попадает к ней на брови, на ресницы, в волосы и на самый кончик носа. «Растяпа» — корила она про себя саму себя, — «Ну вот, сейчас, пока ты стоишь тут, зажмурившаяся и чумазая, он посмеется над тобой и уйдет, и ты сможешь и дальше думать, что тебе все приснилось. Дура!» Но вместо ожидаемых гадкого смеха и звона ключей она сначала услышала прерывистое дыхание у себя над самым ухом, а затем — о, к этому она была совсем не готова! — робкий поцелуй, сначала бархатно опустившийся на её губы, а затем вдруг переместившийся на все те места на её лице, куда только что прилетело предательское тесто. «Это точно сон» — продолжала уговаривать себя непонятно зачем совершенно сбитая с толку Кира, — «Я не накрашена, я не приведена в порядок, я некрасива. Он не может хотеть меня целовать, особенно теперь, когда я такая взволнованная и неловкая!» Борясь с собой, убеждая себя развеять сомнамбулу, она резко распахнула глаза. Но Киврин, стоящий в паре сантиметров, всё еще смотрел на нее, как на самую большую драгоценность в своей жизни. Точно так же, как смотрел ночью, околдованный инкубом, срывая с нее платье прямо на ходу. Даже если это был сон, он был наверняка зачарованным — ведь длился, несмотря на то, что Кира уже несколько секунд отчаянно щипала себя за запястье. — Что с тобой? — обеспокоено спросил Киврин, и так доверительно, ласково потерся носом об её щеку, что Кира не выдержала. — Я пытаюсь осознать произошедшее, и у меня плохо получается, — выпалила она, отводя взгляд, — ты… такой милый! И такой замечательный! Ты совершенно не вписываешься в критерии мужчины, случайно проведшего ночь со своей начальницей! Ты не убегаешь, не шутишь мерзко, не бахвальствуешь, ты даже халат мой надел так аккуратно!… Киврин поймал её начинавшие дрожать руки в свои. — Почему я должен убегать? — изумился он, — Я ведь уже сказал тебе, что я и без всякого инкуба хотел того, что между нами произошло. Но у меня бы никогда духу не хватило проявить инициативу… настолько бурно. И всего остального, Кира, я бы тоже хотел… — он вытащил из её волос оставшийся кусочек теста, — …увидеть тебя на кухне, такую восхитительно домашнюю, бог мой, Кира, с венчиком! Я и мечтать о таком не мог! Кира, чуть осмелев, протянула руки, погладив говорившего такие замечательные вещи гораздо более уверенного в себе, чем она, мужчину по лицу. — Прости меня за эти нервы, — пробормотала она, — просто мне неловко… — Вчера ночью ты была гораздо смелее, — коварно усмехнулся Киврин, сокращая между ними и без того мизерную дистанцию. — Вчера я была под инкубовой магией! — пропищала Кира, — и вчера ты не видел меня при свете дня! Ты не видел меня… такой. — Какой такой? — прошептал Иван Степанович, успокаивающе поглаживая её раскрасневшиеся щеки. Кира закусила губу. — Не директором Шемаханской, — сказала она, собравшись с мыслями, — неидеальной.  Он смотрел на нее, неловкую в этом дурацком халате, высокую, ссутулившую плечи, будто пытавшуюся съежиться, такую непохожую на обычно грозную, статную Киру Анатольевну, которая одним движением бровей могла разрубать камни и сжигать неугодных, а взгляд его всё так же оставался теплым, нежным. Влюбленным. — «Идеальная?» — шепнул он и нежно поцеловал чувствительное место у нее за ушком, отчего по тонкой женской коже пошла волна мурашек, — я люблю тебя и без этого глупого слова. Что-то, очевидно, совершенно девчачее и непозволительно глупое всколыхнулось в тот момент в груди директора Шемаханской от этого слова, потому что она, всхлипнув, подтянула своего заместителя к себе за грудки халата и впервые за утро первая поцеловала — осторожно, без острастки, но так отчаянно, с таким запасом сдерживаемых эмоций, что другого, лучшего признания он ждать и не осмеливался.  Киврин, чувствуя, как дрожит от нервов его — ох, как его будоражила эта мысль! — женщина, мягко перенял инициативу, перехватывая ее вцепившиеся в его грудь пальцы и заводя себе за шею, поддаваясь под оплетающее объятие.  Его руки бережно, но с явным намерением сжали её талию, поглаживая прощупывавшиеся даже под халатом острые ребра, и Кира ошеломленно всхлипнула в углубившийся поцелуй, теряя голову, когда эти же руки мягко подсадили её на столешницу, откуда не иначе, как по волшебству, исчезла пресловутая миска с тестом. Ведомственная квартира, совершенно одинаковая со всеми в доме для руководства НУИНУ, легким Кириным хозяйским чародейством была модифицирована для удобства высокого человека, так что столешница, в любой другой кухне позволившая бы Киврину спокойно пролдолжать целовать свою начальницу в губы — одновременно ласково и требовательно, как, Кире думалось, её никто и никогда целовать не будет, — заставила Ивана Степановича упереться носом ровно в середину груди возвышавшейся над ним женщины, и он этой неожиданной загвоздкой не преминул воспользоваться: тут же распахнул и так на честном слове державшийся халат и впился поцелуем, прикрыв от удовольствия глаза, в часто-часто вздымавшуюся грудь.  Кира закусила губу. Сдерживаться, когда Киврин, лишивший ее всяческой возможности сбежать, теперь так восхитительно проводил языком по ярко выраженной череде родинок над ореолом, чтобы, закончив путь, невесомо прикусить сосок, было совершенно невозможно, но какая-то часть ее рационального все еще заставляла держать лицо. Она и так была в неподобающем виде перед этим коварным — восхитительным! — человеком. Стоило хоть в чем-то сохранять самообладание. Но вдруг вторая рука Киврина легла ей на лицо, по-хозяйски мазнув по нижней губе большим пальцем. — Не сдерживайся, прошу тебя, — шепнул он, взглянув на нее снизу вверх, — у тебя такой красивый властный голос... Он, демон эдакий, знал все её слабые места, и Кира уже почти обиделась на то, как ловко этот искуситель надавил на её вечную потребность быть главной и командовать одним только комплиментов «властный», но Киврин, игриво лизнув её в складочку под грудью, опустился чередой поцелуев сначала к её животу, затем к тазовым косточкам, и вдруг опустился на колени, медленно разводя её ноги в стороны — тут уж не обижаться была пора, а прятаться, спрятав лицо в ладони. Кира знала, что он собирался сделать — не девочка уже была. Но её последний любовник — тот, с которым она рассталась лет шесть или семь назад, и после которого зареклась смотреть на мужчин иначе чем на коллег и работников — однажды сначала неловко пошутил, что на вкус она была как селедка, а потом жаловался (конечно, тоже в шутку, как она надеялась), что у него все щёки жесткими волосками исколоты и вообще, весь город теперь знает, чем он по вечерам занимается, а ему, видите ли, такое неловко. Киврин, почувствовав, как напрягалась в его руках тяжело дышащая еще секунду назад, а теперь застывшая, как мрамор, женщина, мягко поцеловал её в живот — там, где начиналась полоска рыжих жестких волос, — и доверительно взглянул ей в глаза. — Не бойся, — улыбнулся он. Кира вспыхнула. Он снова знал, как её раззадорить. — Я ничего не боюсь! — воскликнула она яростно и с огромным удивлением отметила, как загорелись любовью глаза бесстыдно сидящего у нее между ног мужчины, — но ты совсем не обязан… Он, не говоря больше ни слова, даже не дал ей опомниться: раздвинул колени так резко, что Кира едва не свалилась со своей «жердочки», и со стоном — Кира могла поклясться, что это был стон! — впился губами в и без того исходящиеся влагой розовые складки.  Губа, искусанная до крови, уже не спасала от вырывавшихся наружу из груди совершенно неприличных, каскадных вздохов. Кира не хотела знать, откуда Иван Степанович, выглядевший все то время, что она знала его, абсолютным божьим одуванчиком, владел всеми этими приемами, которые заставляли её то подпрыгивать на месте, но ёрзать, то хныкать, как девчонка, да только он своими головокружительными движениями умудрялся с каждой секундой выбивать из нее прочно сидящую где-то в глубине души неуверенность в себе как в женщине. Она ведь была страстной любовницей — по натуре, по предназначению, по всем своим инстинктам. Только все, кто оказывался с ней в постели, почему-то над этим смеялись.  Яркая, жесткая, всегда безупречная и ослепительная директор Шемаханская — с идеальной укладкой, с геометричными стрелками, с помадой, всегда тон в тон подходящей к по уголку отглаженным костюмам — была лишь ширмой, чтобы скрыть ту, другую Киру, которой всегда казалось, что её недостаточно. В ней всего — женственного, красивого, того, что мужчинам нравится — недостаточно.  Недостаточно гладкая кожа. Недостаточно упругое тело. Недостаточно красивое белье (а вы попробуйте в красивом, от фарцовщика, с жуткими синтетическими кружевами хотя бы пару часов побегать! Нет уж, лучше умереть от позора при любовнике, который обнаружит хлопковые трусы, чем мучиться весь день в немецком пыточном наборе с бантиками ради непонятно каких целей!). Она с двадцати лет ни с кем любовью при свете дня — да и вообще при свете — не занималась, да уже и тогда к ней были какие-то претензии. Но теперь, с трудом сдерживаясь, чтобы не стонать во весь голос от вида чужой растрепанной макушки у себя между ног, Кира вдруг впервые, кажется, за всю свою жизнь, ощутила, что хочет, чтобы на нее смотрели. Киврин вдруг сделал какое-то невероятное движение языком, прибавив ему в помощь пару пальцев, и Кира, инстинктивно распахнув глаза, вдруг увидела в висевшем напротив на стене маленьком зеркальце свое отражение — разлохмаченное, порочное, с красными щеками, с приоткрытым алым ртом, оголенной грудью и ногами врозь, между которыми она сама — своей собственной подрагивающей пятерней! — удерживала голову увлеченного её ублажением мужчины. И, черт возьми, она бы нагло соврала, если бы сказала, что это отражение ей не понравилось. Оно было восхитительным —настолько, что Кира, ощутив, как от осознания собственной наконец-то дозволенной развратности у нее подгибаются пальчики на ногах, поняла, что долго не протянет. — Ваня, стой! — прохрипела она и, не особо соображая, что делает, потянула Киврина к себе за волосы. Тот, охнув от неожиданности, поддался, поднимаясь, и Кира с восторгом прижалась к его липким, терпким, расплывшимся в улыбке и совершенно не напоминающих по вкусу селедку губам. — Что-то не так? — на всякий случай спросил он. Дыхание его было сбитое, будто это он, а не она, только что тонул в удовольствии от умелых движений. — Я не хочу так, — прохныкала Кира ему в губы, — я хочу… вместе!… Киврин, растянувшись в похабной улыбке, вдруг неожиданно нежно поцеловал её в подбородок. — В спальню пойдём, — прошептал он, не прекращая ласкать её рукой, — а то я до тебя не дотянусь… Кира на это вдруг совершенно несвойственно себе хихикнула — глупо, как старшеклассница, которой под юбку залезли. И сама спрыгнула со столешницы, тут же оказавшись в крепких объятиях. Киврин, лохматый, раскрасневшийся, не хотел отпускать её ни на секунду, и Кира даже не поняла, как они до спальни-то добрались, ведь он не отрывал своих губ от её тела — скользил, как самый настоящий средневековый искуситель, поцелуями то по груди, то по шее, то по всему лицу, то даже, извернувшись как-то, по спине и по чувствительному месту под лопатками, так что, к тому моменту, как они все-таки рухнули на постель, Кира не ощущала бы ни единого сантиметра своей кожи, где бы еще не коснулись её все еще пахнущие её собственным соком губы. Киврин же не успевал даже думать — действия шли куда быстрее, чем его затуманенный обожанием мозг мог их хоть как-то сформулировать.  Любой на его месте был бы горд вот так вот довести своего директора до состояния полной покорности, заставить наконец слететь маску строгой начальницы, под которой — что ожидаемо — все это время пряталась женщина, голодная до ласки. Но ему плевать было и на маски, и на то, что, вообще-то, осмелевшая красавица, тянущая руку к поясу все еще чудом держащегося на нем халата, была выше его по статусу в календарном плане.  Он был в восторге просто от того, что был с ней — с настоящей. Он ведь всё прекрасно видел: и робкое смущение, прячущееся за едкостью и сарказмом, и трогательную нежность, забитую под суровый командный тон, и бесконечное, неутолимое желание нравиться, которое постоянно было заперто за трудовым долгом и должностью директора. Кира Анатольевна Шемаханскся, как ни крути, при всех её регалиях, заслугах и несомненно мужской лидерской силе, была очаровательной женщиной, которую хотелось целовать, лелеять, ублажать бесконечно и никогда не давать ей даже задуматься о том, что она может показаться непривлекательной. Ему теперь казалось, что он бы хотел и любил её любой — даже если бы у нее клыки отросли и щетина, как у снежного человека. И потому Киврин, хоть и удивился, но не сильно расстроился от того, что, когда он особенно страстно поцеловал Киру в шею — в то самое, самое чувствительное место, — ее язык из обычного человеческого, вдруг, вылезши изо рта, превратился в змеиный. Он и говорить ничего не стал — просто глубоко поцеловал её, касаясь любовно кончиком своего языка её и млея от того, как длинный змеиный атавизм — видно, признак древнего магического рода — оплетает его, почти до корня, и непроизвольно водит образовавшейся петлей то вниз, то вверх. «Знаю я, чего тебе хочется» — усмехнулся про себя Киврин, ликуя от того, что Кира, раззадоренная, входит почти в то же страстное состояние, в каком была ночью, из-за магии инкуба, — «но оставим это на следующий раз». И вдруг в подтверждение своих слов почувствовал, как длинные, дрожащие пальцы грубовато схватили его собственное изнывающее достоинство. Почувствовал, улыбнулся и заметил, что Кира будто сама смутилась своих действий — снова во взгляде появилась сталь, как будто скажешь хоть слово поперёк этой грозной ведьме, и она тебя испепелит. Она всегда смотрела так, когда в чем-то сомневалась, но не могла признать. — Хватит время терять, — зашипела, совсем уж смутившись Кира, отдергивая руку, как от огня, но Киврин, успокаивая, глубоко поцеловал её, переплетя её руки со своими. Всё они еще успеют, еще поймут, как правильнее друг к другу прикасаться. Но, несмотря на всю всколыхнувшуюся в нём нежность, не смог удержаться от дурацкой шутки: — Кира Анатольевна, можно я войду? — спросил он насколько возможно деловитым тоном, и с удовольствием отметил, как задрожали ресницы над чуть закатавшимися змеиными глазами. Ох, и нравилось же Кире никогда не терять своего положения руководства — даже будучи распластанной по постели и прижатой так, что не вырвешься. — Входите, товарищ заместитель по науке, — в тон ему ответила Кира, засмеялась, но тут же сорвалась на протяжный стон, когда он незамедлительно, но аккуратно, чтобы не дай бог не навредить с непривычки, выполнил её просьбу.  — Вот это да, — вдруг заговорила Кира, каким-то чудом вклинивая слова в череду собственных загнанных вздохов и криков, ведь темп Иван Степанович взял такой, что ей и во сне не виделось, — я и забыла, как это… потрясающее… ты потрясающий… ты… Киврин, не сдержав смешка, запечатал ей рот поцелуем. — Болтушка, — простонал он, спускаясь губами по шее и осторожно прикусывая нежную, уже изрядно малиновую от поцелуев кожу. В этом была какая-то магия: не инкубова, не научная, не поддающаяся никаким формулам и не видимая глазом, но иначе, чем магией, Кира, улыбающаяся во весь искривленный от стонов рот, не могла объяснить то, что всё происходящее ощущалось совершенно — как идеально выписанное заклинание — правильно.  Каждое движение, отзывавшееся сладостной судорогой во всем теле. Каждый вздох. Каждое смазанное движение губ. Каждый неосторожный удар носа об нос, когда они сбивались с ритма и давали себе возможность забыться на секунду в поцелуе.  Она, чувствуя очень скорый финал, сжимала пальцами изящную, но удивительно крепкую спину своего любовника, вдыхала аромат его кожи и ощущала такое огромное счастье, которое, казалось, должно было разорвать её изнутри и излиться испепелявшим солнечным светом. Что-то такое говорил инкуб, прошлым вечером хватая ее за запястье и внушая загадочные слова через прикосновение: «Ты создана для него, а он — для тебя» Кажется, теперь она понимала, что это значит.  А когда пришла та самая секунда, и она, не сдерживаясь, не думая о соседях и о том, как выглядит, протяжно, в голос вскрикнула, Кира ощущала счастье не только в собственном постыдном удовольствии — а в том, что губы, накрывшие её в крике, в унисон с ней исторгают сладостный стон, а тело, так крепко её державшее, обмякает, опускаясь в её объятия.  Это было идеальное заклинание. Идеальная формула любви, приведенная к абсолютной величине. Они, кажется, долго еще лежали, соприкасаясь лицами и так и не выпуская друг друга из крепких объятий. Кира, как паучиха, обвила любовника своими длинными, тяжелыми от пережитого удовольствия конечностями, и Киврин ощущал себя будто в коконе, теплом, уютном, из которого не было ни сил, ни желания выбраться. — Знаешь, — почему-то шепотом сказала Кира, потеревшись носом об его щеку, — это было гораздо лучше. — Лучше, чем что? — лениво отозвался Киврин, ловя губы в миллиметре от себя в мягкий поцелуй. — Лучше, чем с инкубовой магией. Киврин взглянул, млея от счастья, на разморенную, довольную улыбку, расплывшуюся на припухлых от поцелуев губах, и вдруг ощутил в душе — впервые за очень долгий срок — абсолютную лёгкость. Будто всё наконец-то в его жизни встало на свои места. И он очень хотел, чтобы первое место в этой жизни навсегда заняла ведьма со змеиными глазами, которая так отчаянно краснела утром, и которая так фантастически возбуждающе шептала ему всякие глупости на ухо, пока он доставлял ей удовольствие.  — Давай поужинаем сегодня? — вдруг спросил он, поднося к губам Кирину ладонь и медленно целуя каждый пальчик, — в Китежграде, конечно, ни одного приличного заведения, но… я вообще-то неплохо готовлю. Кира хитро прищурилась. — Вы зовете меня на свидание, товарищ заместитель по науке? Это была игра, в которую играть, как Киврин с улыбкой понимал, они будут теперь, кажется, бесконечно. — Да, Кира Анатольевна, я зову вас на свидание. Уж простите, что без букета. Немного не успел. Был занят очень интересным делом под названием «любовь» с одной восхитительной ведьмой. — Как интересно, — лукаво прошептала Кира и потянулась было за долгим и обещавшим новое интересное продолжение их утра поцелуем, но вдруг на кухне раздался грохот, и любовники, вздрогнув, подскочили, едва не столкнулись лбами: Это миска с блинным тестом, забытая в заклинании и обиженная на то, что ее хладнокровно проигнорировали, заговорив об ужине, а не о завтраке, грохнулась на пол, разметав по полу все содержимое.