Попался на качели, качайся, чёрт с тобой.

Еле вынырнул с Гороховой, чуть не засосало людское море, не поволокло за собой в неизвестные дали, впрочем, пожевала-пожевала бы людская гидра, да выплюнула у трактира или у чайной. Улочка узенькая, а движение на ней непрестанное, магазины, рестораны, лавки — не Невский, попроще, но и живее даже, а к вечеру и вовсе не улица, а какая-то сплошная живая лента. Каразин опаздывал уже даже не неприлично, а непристойно. В голове рассчитал, что точно пропустил поэтические чтения, вынос пунша и первые здравницы, особенно витиеватые, когда чашу брали декаденты и энергично-сжатые, когда поднимали её социалисты. Пропустил, пожалуй, и танцы, половина общества разошлась, а он ещё даже не рядом. Впрочем, успокоил себя, и не нужна ему эта половина, разве только вот Виктора Афанасьевича застать очень хотелось бы, дело к нему было и срочное. На перекрёстке толкнулся плечом об прохожего и чуть не упал, но спружинил ногами и прыжком вернул себе равновесие. Толстый, заиндевевшей городовой, приставленный к костру (еловые дрова в цилиндрической решетке из железных прутьев плевались искрами) неодобрительно покачал головой, но ничего не сказал, должно быть усы и борода смёрзлись. Мысль насмешила и Пётр вслух рассмеялся, не сбавляя шага, хотя костёр и манил погреться. Отогревались у него пара бродяжек и собака с поджатым от холода хвостом. Пётр свернул в переулок и ускорил шаг, от быстрой ходьбы стало жарко и он расстегнулся. Силы и жизни в нём было много, слишком много даже, покоя не давала ему эта сила, требовала-требовала применения и не казались ей удовлетворительными ни торговая часть, ни военная. От счётных книг Каразин впадал в тоску, война ему нравилась, но слишком мало требовалось от солдата смекалки, слишком много нужно было тупого, смиренного подчинения. Он твёрдо был намерен найти стезю по себе, а не найдёт, так выдумать и с этим намерением погрузился в Петербург по самое горло. Свёл знакомства, наслушался речей, по началу каждый второй ему казался светочем мысли, в каждой идее виделось рациональное зерно, но он быстро разобрался в действительном весе ораторов и занял насмешливую, едкую позицию — она даже сделала ему кое-какое имя. Почти бегом он обогнул снеготаялку, здоровый деревянный ящик, внутри которого, в железном шатре должны были бы гореть дрова, но, видимо, посчитали, что снега маловато, да и упёрся взглядом в газетчика, притоптывающего на месте от морозу. Про себя загадал, что сейчас предложит «Копейку», приняв за рабочего, но тот протянул «Речь» — любимую газету интеллигентов и Каразин на него вдруг рассердился, погрозил пальцем, не сбавляя хода, и дальше дёрнул. Уже был недалеко и поневоле сбавил шаг: мостовая обледенела; Каразин повертел головой выглядывая темно-малиновую фуражку рассыльного. Условлено было так, что надо найти рассыльного третьей артели, сказать ему пароль, а тот подскажет дорогу. Рассыльного нигде не было и Пётр топнул ногой, неужто настолько опоздал? Будто бы... А, вот он! Каразин направился к концу улицы, у рассыльного замедлился и в сторону бросил: «Порою в воздухе, согретом // Воспоминаньем и тобой», рассыльному полагалось ответить двумя другими строфами, но он устало покачал головой, поёжился в дырявом армяке и пробормотал: — Налево вам барин, за забор, а там сразу дверь в нижний этаж. Пётр выудил из кармана две копейки за труды, едва ощущая монетки сквозь толстую кожу перчаток, рассыльный их мигом слизнул посиневшими от мороза пальцами, сунул за пазуху и отвернулся. Прошёл куда сказано, про себя веселясь: «Секретности навели! А на деле-то детский лепет, одни стихи и мелкий развратец!». Спустился по пяти обледенелым ступеням, пригнувшись, чтобы не обтесать фуражку о низкую притолоку, да толкнулся в дверь. Только отворил — пахнуло теплом, спёртым духом пролитого шампанского, загудели вокруг невнятные голоса, поскорее за собой прикрыл дверь, да закрыв весь свет от уличного фонаря и отрезал. С непривычки в темноте совсем ослеп, но быстро понял, что не так уж и опоздал, вовсю шёл вечер, приглушённо говорили, играл граммофон, что-то звенело. Каразин выпутался из тяжёлого пальто, сбросил фуражку на шаткую вешалку, заваленную тужурками, стряхнул с сапог приставший снег и ворвался на праздник жизни. В первой гостиной было пусто, все собрались во второй, играли в фанты. Пьяны были все, Виктор Афанасьевич, как оказалось не являлся, дам было мало и по большей части некрасивые, серенькие, какие-то курсистки, одна влажноглазая барышня с беломраморными плечами от которой пахло фиалками, но с мелкими, неприятными глазами. Распорядительницу Каразин знал шапочно и особого внимания ей не уделил. Остальные составляли народ разношёрстный: три студента, бывший офицер, какой-то заезжий мелкий дворянин, народ странный, но местами даже дельный. Время серьёзных разговоров прошло — играли в фанты. Каразин выпил один за другим три стакана шампанского, изящных бокалов не хватило на всех, закурил папиросу и устроился на диване рядом с незнакомым юношей. Представлять никто никого не собирался, на таких сборищах сходились накоротке, в момент. Все в комнате были ему шапочно знакомы и не интересны, а вот сосед оказался кажется, как раз того сорта человеком, которого Каразин в этот вечер и искал. Пётр в таких вопросах себе доверял больше, чем кому либо и в рекомендациях не нуждался. Тепло разморило его, от угольной печки шла упругая жаркая волна горячего воздуха, шампанское наполнило тело лёгкостью. Фант он вытянул скучный, требовалось какой-нибудь даме сказать изящный комплимент. — А почему, собственно, даме? — засмеялся Пётр и щёлкнул пальцами — за равноправие мы воюем или нет? Вы вот, вас как зовут? — Илларион Степанович Дашков, — ответил его сосед по дивану, поправляя шейный платок. — У вас исключительно интересные глаза, Илларион Степанович. — Позвольте, вы меня сейчас с барышней... перепутали? — что-то мелькнуло в его голосе такое, что Каразин про себя хмыкнул и всмотрелся в него с живым интересом. — Вы оскорблены... Считаете женщину существом более низким? — Нет, — Дашков смешался, потрогал зачем-то запонку, но быстро пришёл в себя и посмотрел Петру прямо в глаза, — я не о том. — А о чём? — Каразин осклабился и фамильярно похлопал его по плечу, сжав на третий хлопок пальцы так, что почувствовал под пиджаком плоть — в наш просвещённый век, Илларион Степанович, ай-яй-яй... — Я уважаю женщину, но мои глаза тут не при чём... — Дамы, — Пётр возвысил голос, — красивые глаза у Иллариона Степановича? Дамы засмеялись и разноголосо подтвердили. Дашков не нашёлся что возразить и ситуация сошла на нет. Пётр для приличия поболтал с распорядительницей вечера, сделал круг по залу, наступил на чей-то ботинок, сделал два круга вальса с курсисткой, пренебрёг самоваром, окинул сытым взглядом тарелку с сельдью, примостившуюся на подоконнике и сам себе мысленно пошутил, что он сюда явился за рыбкой поинтереснее. Впрочем, пришло время и подсекать, вечер ему не нравился. Вернувшись на диван поймал взгляд Иллариона и вскинул брови, чуть кивнув на дверь. С секунду думал, что они друг друга не поняли и он в Дашкове обманулся, но тот подобрал мягкую фетровую шляпу, стряхнул с рукава пепел и попрощавшись вышел. Пётр отсчитал про себя две минуты, оглянулся вокруг и покачнувшись для вида хлопнул в ладоши, привлекая внимание. — Господа! Фанты — это для институток! Давайте в живые картины! Глухо прошли чьи-то сани по улице, ставшей вдруг слышимой в тишине, но тут же оживились дамы, захлопали в ладоши курсистки, влажноглазая барышня поднялась с места. — Живые картины! — подхватил студент в косоворотке, уронив папиросу в пепельницу. — Каразин прав, надоели фанты! — Нужна простыня! — захлопотала распорядительница. — И лампу переставить! — Я знаю превосходный сюжет, — Пётр развёл руками, — но мне нужна большая драпировка... в гостиной была скатерть, помнится... Принесите кто-нибудь. — Я! — вызвалась курсистка пониже. — Нет-нет, там посуды снимать... вы сходите! Вы вот, — он ткнул пальцем в долговязого студента с всклокоченными волосами. — Как вас? — Игнат Алексеевич. — Отлично! Игнат Алексеевич, мне нужно совершить некоторые приготовления, удерживайте общество здесь и ни в коем случае не выпускайте. Дело займёт минут двадцать, но... — он сделал многозначительную паузу. — Вы все ахнете! Общество зашумело, затеяв перестановку мебели. Венские стулья заскрипели по полу, кто-то опрокинул бокал, полетели брызги на отсыревшие обои, своротили пепельницу, полную окурков. Решали куда поставить лампу, где расположить зрителей, принесли и принялись вешать скатерть. — Удаляюсь готовиться, — сказал Пётр и в дверях обернулся, — Только нужна полная темнота! Гасите лампу! Барышни запротестовали, но их мигом принялись уговаривать и Пётр пользуясь моментом вышел. Уговоры перетекут в поцелуи минут за пятнадцать, это он знал наверняка. Чуть не рассмеялся в голос, вышел в прихожую, снова ослеп и подумал было, что новый знакомый ускользнул, но нет, тот отлепился от стены. Успел сказать: — Вы... Каразин толкнул его к стене обратно, без церемоний, залепил губы поцелуем и с удовлетворением отметил, что не ошибся, а впрочем если и ошибся — Бог простит.