Тишина

В таверне сегодня, впрочем, как и всегда, было душно. Выпив два бокала полуденной смерти, капитан пустым взглядом наблюдал за монеткой, что подпрыгивала от его ловких движений, задорно звеня. Теплый свет, отражающийся в металлической поверхности иногда попадал в глаз, заставляя сморщиться, но прекращать Кэйа, кажется, не собирался. С приходом зимы точно что-то изменилось. Пушистое одеяло снега укрыло улицы, переливаясь и зазывая обманчивой мягкостью в свои объятия, и Альберих подчинялся, ложился и подолгу рассматривал звезды на темном небосводе, не в силах оторваться. Состояние транса спадало только тогда, когда все тело начинала пробивать лихорадочная дрожь, а пальцы уже были не в силах двигаться, отзываясь лишь колющей болью. Щеки с носом становились красными, как волосы знакомого бармена, но внутри зарождалось что-то непередаваемое. Холод отрезвлял, помогая пробудиться, осознать, что он все еще жив. Звучало абсурдно, но Кэйа уже и в этом сомневался. Вот и сейчас, немного оттаяв — чтобы можно было обхватить бокал с вином — капитан по привычке пришел в таверну, растворившись в ее теплоте. Сейчас он казался себе лишь частью интерьера, вроде одной из многочисленных бутылок или грязных стаканов, что бармену еще предстояло сегодня отмыть. Но Альберих знал, что стать чище он не сможет, сколько бы не пролежал в белоснежном сугробе. Такая мысль почему-то заставила его ухмыльнутся. Меланхоличный настрой, похоже, подхватил и Дилюк, что за весь вечер не отпустил ни одного едкого комментария, лишь иногда поглядывал за движениями его пальцев, но Кэйа и сам был очарован блестящим предметом, а потому и этого не замечал. Вообще блеск он обожал еще с детства, и это не было секретом: данный факт можно было понять и по его вычурному наряду, которым капитан до смешного был горд. Ухмылка стала шире, и Кэйа вдруг поднялся, положил горстку моры на стойку и, обнажив зубы в привычной всем улыбке, попрощался и направился к выходу. Как добрел до дома он ни в жизни не вспомнит, но свой сон он до сих пор отчетливо видит перед глазами. Перед ним снежная тропа, окруженная по бокам кистями елей, словно покрытых ватой. Теплый свет фонарей заставляет снег мерцать, а впереди — непроглядная тьма. Сколько бы он не шел вперед — все было без толку. Смирившись, он сел под одним из светящихся столбов и стал наблюдать за падающими хлопьями, которых ласкали лучи противоположного светильника. Царила мертвая тишина, не было ни звука, лишь снег, морозный ветер, ели и чернота спереди и позади. Здесь не было ни прошлого, ни будущего, и царил такой покой, что ощущался каждой клеткой тела, несмотря на такую неизвестность вокруг. Будто все вокруг было естественным для него. Его родина, кажется, тоже была холодной и темной, может поэтому колючий ветер на щеках ощущался так приятно, словно невинный поцелуй. В памяти тут же возник родной образ. Дилюку, кажется, только исполнилось четырнадцать и тот радостный прибежал делиться тем, как прошла его тренировка. Альберих был искренне рад успехам названного брата, потому теплая улыбка (совсем не такая, какой он обладает сейчас) заставила его на мгновение прикрыть глаза, прежде чем он ощутил что-то обжигающе теплое на щеке и чуть не задохнулся от крепких объятий. —Архонты, Кэйа, как я рад, что ты у меня есть, —Дилюк весь искрился, смеялся, словно колокольчик, а Кэйа чувствовал, что скулы начали пылать, прямо, как сейчас. Он сидел здесь совершенно один, но не сожалел абсолютно ни о чем. Со временем пришлось смириться, что чему-то уготовано навеки остаться в прошлом. Вечно горевать ведь неприлично, а вот вспоминал об их детстве Альберих частенько, не давая себе заморозиться окончательно. Такой открытый Рагнвиндр до сих пор согревал душу и вызывал легкий румянец.

***

На следующую ночь его встретил все тот же лес. День был очень суматошным. Наверное, все рабочее время он пробегал с поручениями, а потому сейчас просто послушно осел наземь. На небе блистал лунный диск, и засмотревшись, Кэйа услышал в голове знакомый голос. Тогда они, толкаясь, пытались пробраться к телескопу, что Крепус подарил Кэйе на первый год, что он провел с ними. — Эй, подвинься, я хочу увидеть ее! —пихаясь, ворчал Рагнвиндр. —Кого? — непонимающе спросил будущий капитан, не прекращая попыток отвоевать свой подарок. —Ты же говорил, что на твоей Родине небо было таким звездным, что кроме блеска ничего не увидишь. Значит, ты с другой планеты! Такое заявление вызвало дикий страх поначалу, но когда Дилюк заговорил про космос, грудь расслабилась, а воздух покинул легкие, давая успокоиться. Наверно, именно его искренность и поразила тогда Кэйю, заставив привязаться несколько больше, чем стоило бы. В любом случае, даже сейчас, когда возможности так непринужденно поговорить с братом не было, он точно не сожалел, только скучал. Совсем немного. Снежный пейзаж уже давно стал привычным для Альбериха. Он впервые увидел его в день ссоры, когда в бессилии упал на жесткую кровать в казармах. Тревожный сон на время отвлек его от реальности, как и сейчас, но некоторые отличия все же были. Фонарей тогда не было, а снежинки кружились не в медленном вальсе. Была настоящая метель, что выла и терзала ветки елей, заставляя деревья протяжно стонать. Снег хрустел под ногами, глаза щипало от колких частиц, но он упорно шел вперед, пока не поскользнулся и не завалился набок. Вставать не было ни сил, ни смысла. Неожиданно он почувствовал влагу не щеке, протер глаза руками и ощутил, что плачет. Нет, это были не те тихие слезы, что он проливал в первые дни в поместье, когда не знал, что ему делать в новой обстановке. Кэйа плакал навзрыд, капли градом падали вниз, растапливая снег и создавая лунки. Время не имело тогда значения, но когда он проснулся, ощутил неизвестную легкость и влагу на подушке, что промокла насквозь. Именно тогда он понял, что все же жизнь продолжается. Отпустить удалось еще не скоро. Каждую ночь ему снился один и тот же лес. Хотелось найти выход, подобрать слова, оправдаться, пообещать что-нибудь, лишь бы не было так больно. Обидно было и за себя, и за Дилюка. Иногда он плакал, иногда вспоминал, иногда просто следил за окружением. И понемногу начало проходить. Однажды он осознал самую ценную мысль: он благодарен. Кем бы Кэйа был без этих воспоминаний? Дилюк даровал ему самые теплые моменты его жизни, которые он будет с трепетом вспоминать еще не раз, а остальное ведь совсем неважно. Все клятвы, что они давали друг другу вмиг оказались бессмысленными, ну и что с того? Здесь больше нет клятв, есть только он и бескрайний простор. Нет обязательств, нет сожалений, есть только легкий свист прохладного ветра, теплый свет и какое-никакое чувство уюта. Раз большего ему получить не суждено, так пусть он насладится тем, что имеет сейчас. Какой смысл уже думать о том, чему не суждено произойти? После этого он более не тяготился мыслями. В голове все было занято работой и догадками о том, какое же воспоминание он увидит, когда сон укроет его, защитит от неприглядной реальности. Пускай колкости Рагнвиндра порой задевали до глубины души, капитан понимал и его тоже. Жизнь размеренно протекала день за днем и такая стабильность была все еще лучше яркой неизвестности. Но почему же ему снится этот лес, понять Кэйа не мог.

***

Подтягивая озябшие ноги к груди, Альберих скучающе оглядывал окрестности. Все вокруг было до боли знакомым: те же деревья, та же тропа и лунный свет, только фонарей нет совсем. Темно. Он сам вызвался отправиться на Драконий хребет, Джинн была против, но вот он здесь, и какой-то детский восторг заставлял сердце трепыхаться в груди. Будто он обманул маму, забыл шапку и шарф и вернется домой намного позже обещанного. На самом деле все это было безумно глупо. Он как ребенок решил просто сбежать, когда его задели до глубины души. Наверное, у Рагнвиндра был на редкость паршивый день, что было видно сразу, как он вошел, но отказываться от компании близкого человека Кэйа все равно не хотел. Как бы часто он не вспоминал его, это не могло заменить настоящих встреч, потому он довольно часто приходил сюда. Он уже и не помнит, что сказал тогда, но Дилюк нахмурился сильнее обычного и процедил: — Может, если бы я и дальше преследовал Фатуи в полном одиночестве, я был бы более доволен своей жизнью, ведь в ней мой «названный брат» не приходил бы ко мне только за выпивкой. — Слова «названный брат», тот практически прошипел, а затем отвернулся и больше ничего не говорил. Сказанное вызвало волну боли где-то под ребрами, хотелось оправдаться, обвинить в ответ, сказать: «Да как ты не понимаешь, что я прихожу только ради тебя?! Ты —самое светлое, что было у меня, зачем же ты говоришь мне такое?», но губы сами собой поджались, и Кэйа закусил нижнюю до крови. Ведь мастер был прав. Со стороны все так и выглядело. Он ведь сам выстроил такой образ, чтобы не давать никаких надежд. Альберих лишь ветреный капитан кавалерии, у которого нет забот, а есть лишь всегда наполовину полный бокал. С вином конечно же. Горькое сожаление впервые за долгое время охватило нутро, хотелось сбежать, что он собственно и сделал тогда. Широко расставив пальцы, Кэйа вдавил руки в снег, оставляя след, а затем резко сжал их в кулак. Холод обжег ладонь, а мозг предательски воссоздал в памяти то, что вспоминать было крайне стыдно. Луна в тот вечер сверкала так же ярко, лаская их лица своими лучами. Его пальцы крепко захватили простыню, а взгляд метался из стороны в сторону в конце концов уцепившись за глаза напротив. Он никогда еще не видел Дилюка таким. Тот нависал над ним, уперев руки по обе стороны от его головы, и смотрел так решительно, что в этот раз краснел только Альберих. Накрыв его ладонь своей, такой горячей, что Кэйа слегка вздрогнул. Рагнвиндр склонился к его уху, давая кожей почувствовать каждый звук, он прошептал: —Это будет нашим маленьким секретом, ладно? Весь воздух вышел в прерывистом выдохе, зрачки расширились, стараясь уловить как можно больше, а Дилюк неторопливо провел носом линию от нижней челюсти до виска, ласкаясь, как кот, убрал выбившуюся синюю прядь за ухо и, немного отстранившись, остановился возле губ, пронзительно смотря в глаза. Кэйа, кажется, был вовсе не там тогда: все казалось нереальным. Тяжело сглотнув, Альберих приподнялся, касаясь Рагнвиндра в невинном поцелуе. О, Архонты, как же это было хорошо. Дилюк улыбнулся и Кэйа сам прочувствовал каждое движение, а затем шершавая ладонь легла на его щеку, поглаживая и опуская его голову обратно на подушку. Чужой язык протиснулся меж губ Альбериха, и все вокруг будто начало плыть. Поцелуй был ужасно неумелым, никто из них еще не имел опыта в этом, из-за чего происходили столкновения зубами, воздуха категорически не хватало, но, Архонты, что же происходило внутри! Желудок сжался от трепета, а Дилюк стал выглядеть совсем уж растерянным, от уверенности не осталось и следа. — Я скоро тебе кое в чем признаюсь, — тихо, почти одними губами сказал Кэйа, боясь своих слов. Рагнвиндр тогда воспринял его слова немного иначе, и, широко улыбнувшись, произнес: — Буду ждать с нетерпением! Кэйа крепко сомкнул веки, желая прогнать их образы из мыслей, голова болела и было очень стыдно: он сам не понимал от того, что вытворял Дилюк или от его собственых слов. Да уж, неловко как-то вышло. Во рту появился привкус металла, — наверное, из-за прокушенной щеки — а пальцы попытались сжать ткань брюк, но они так промерзли, что не смогли даже согнуться. Он уже почти ничего не чувствовал, а в глазах начало темнеть, окружение плыло и растягивалось. Странно.

***

Сегодня его маленький лес предстал перед ним в последний раз. Деревья медленно поглощал огонь, а сам Кэйа чувствовал, будто горит изнутри. Все внутри кричало о том, что нужно бежать как можно дальше от этого треска и языков пламени, но сил не было. Иголка за иголкой, ветка за веткой, дерево за деревом: огонь яростно сжирал все на своем пути. Пытаясь привстать, капитан лишь зря тратил свои силы. Он оставался на одном и том же месте. Страх впервые сковал его нутро, вынуждая и дальше пытаться спастись, — все же огонь до сих пор пугал его до ужаса — но пламя приближалось. Привычная уютная тишина исчезла, как и пышные ряды елей. Он кричал, что есть силы, казалось, что он горит изнутри, пламя касается острыми языками его кожи, оставляя вслед собой нестерпимую боль. Сердце билось загнанным зверем, Альберих катался по земле, рыдал, звал на помощь, но никого не было рядом. В конце остались лишь пепел и безмолвие. Может, тишина все же не являлась его спасением? Но вдруг его руку обхватили, и он очнулся, задыхаясь, словно выбрался из-под толщи воды. Не понимая где находится, Кэйа вцепился в чужую ладонь и все пытался отдышаться, быстро осматривая окружение. Перед глазами было мутно, но, кажется, это был лазарет. Рядом сидел не кто иной, как Дилюк, что очень удивило. Альберих не знал что сказать, лишь открывал и закрывал рот, как рыба, выглядя наверняка очень глупо, пока собеседник вдруг не уложил его обратно на подушки и не прижался губами к его лбу, похоже, измеряя температуру. Долгое касание и такая непринужденность выбивали из колеи еще больше, и капитан смог выдавить из себя какой-то вопрос, на что Рагнвиндр лишь тяжело вздохнул и продолжил молчать, поглаживая большим пальцем чужую кисть. Тот выглядел крайне уставшим, будто сидел здесь уже немало времени. Они еще немного посидели, а затем Дилюк, судя по взгляду, принял нужное решение и встал со стула. — Я позову Барбару, у тебя снова температура. Не переживай, скоро станет полегче, я никуда не уйду — вдруг нарушил тишину мастер. Кэйа кивнул, все еще не понимая, почему его здоровье до сих пор заботит названного брата, а затем вновь почувствовал, как липкие объятия сна охватывают его, но в этот раз он чувствовал лишь странное спокойствие. Очнувшись, Альберих вновь был не один, Рагнвиндр забавно уснул сидя, что вызвало слабую улыбку у больного. Пользуясь возможностью, капитан изучал лицо напротив, зацепился за торчащие алые пряди, напоминающие огонь из сна, затем прошелся по морщинке на лбу, заметил чересчур бледный оттенок лица, и темные круги под глазами. Похоже, кто-то переиграл в Полуночного героя. Улыбка сползла вниз, а слабая ладонь потянулась к родному лицу и легла на теплую щеку. Вот так просто, будто не было никаких ссор и обид. Дилюк даже не вздрогнул, лишь нехотя открыл глаза и улыбнулся так устало, с облегчением, что от такого жеста сжалось сердце. — Я волновался, — коротко поделился Рагнвиндр, и Кэйа убрал руку неловко отвел глаза. Почему-то стало очень стыдно. Мастер же, увидев такую реакцию, лишь вздохнул и прислонился своим лбом ко взмокшему от болезни лбу Альбериха, что, кажется, его вовсе не смутило. Затем, отстранившись тот тихо заговорил. — Я за это время обдумал многое. Тебя случайно нашел Альбедо, ты чуть не замерз насмерть и три дня не просыпался. Я понял насколько ты…— Договорить Дилюк не смог. Было ясно, что слова давались ему нелегко, он делал паузы, обдумывал сказанное и хотел сказать еще многое, но не мог правильно выразиться. Но они провели вместе так много времени, что все было понятно. Слова сказанные с обидой забылись, теперь это было не важно. Они так долго боялись, считали свою привязанность слабостью, думали, что не нужны друг другу, и вот во что это вылилось. Стоило с самого начала просто поверить друг в друга, поверить, что все еще существует то самое «мы». Нежность растеклась внутри, наполняя собой каждую клетку тела. Кэйа просто посмотрел ему в глаза и Рагнвиндр понял все. Они так и сидели, наслаждаясь уютной тишиной, которой обоим так не хватало, потом мастера все же выгнала Барбара, ведь он провел немало дней без отдыха, но тот продолжал упорно приходить изо дня в день, пока Альберих не выздоровел. Дилюк тогда крепко обхватил его руку и повел за собой. Оба чувствовали себя так, будто вновь оказались в юношестве и просто возвращаются домой после тяжелого дня в Ордо, но эта мысль так и осталась невысказанной: оба знали, что думают об одном и том же. Они сели у камина в гостиной, в поместье не было никого кроме них, —Рагнвиндр позаботился об этом — Кэйа беззастенчиво положил голову на плечо мастера, и оба приняли этот жест, как что-то само собой разумеющееся. Поленья трещали под натиском пламени и Альберих в умиротворении прикрыл глаза. — В тот день я тоже хотел признаться тебе кое в чем, — робко проговорил Дилюк, не решаясь рушить уют, которого он так давно не ощущал. Догадки Кэйи подтвердились, но сейчас действия казались гораздо весомее слов. Пальцы вплелись в волнистые локоны у самых корней и притянули Рагнвиндра так близко, как только могли. Хотелось вплавиться друг в друга, ощутить все то же, что чувствует чужое сердце. Их губы слились, пробивая тела приятной дрожью. Целоваться они теперь оба умели, а потому никуда не торопились, тягуче сплетаясь языками и тихо вздыхая. Шея Дилюка оказалась в плену у прохладных рук, отчего позвоночник пробило волной мурашек, но и мастер не прочь был обхватить поясницу партнера покрепче. Все же ни один снежный лес не смог бы даровать ему душевного спокойствия. Зато у Рагнвиндра это отлично получалось. Как в тот раз, надавив на плечи, Дилюк уложил его на спину. Сердце забилось чаще обычного, наслаждение узлом скручивалось где-то внизу. Никто из них не волновался ни о возможности заболеть, ни о том, что совсем недавно они с натяжкой могли бы показаться знакомыми — если и вовсе не врагами — сейчас они были выше всех обид. Ведь между ними теперь не было слов, остались лишь обжигающие касания и стук сердец в унисон. Одежда была также откинута и каждый старался прижаться ближе, ощутить как можно больше. Томные вздохи заполнили комнату, а искры синхронно рассыпались перед глазами, стоило шершавой ладони обхватить оба члена, собрать капли выделившейся смазки и, не торопясь, провести по всей длине. Судорожный выдох раздался у уха Кэйи и глаза сами собой закатились в удовольствии. Чувства переполняли обоих, а горячее дыхание сливалось в единый томный стон. Дилюк нежно водил ладонью по напряженному животу, что резко поднимался и опускался в такт его неторопливым движениям, а иногда переходил на грудь, желая ощутить как быстро бьется чужое сердце. Альберих же сам собой обхватил поясницу мастера ногами, чувствуя как пальцы сами собой поджимаются от удовольствия, а руки вплелись в мягкие волосы, освобождая их от резинки, что сейчас только мешала. Надавив на затылок, Кэйа приблизил родное лицо и принялся целовать-целовать-целовать, да так, что глаза Рагнвиндра прикрылись сами собой, лишь бы чувствовать только трепетные касания. Поцелуи прерывались лишь необходимостью в кислороде, из-за чего капитан невольно обдавал лицо напротив теплым дыханием, что еще больше заводило обоих. Движения становились все более смазанными, в голове у обоих была приятная пустота, и Дилюк, чувствуя, как мутнеет разум, уткнулся в открытую шею и сделал последнее движение рукой, прежде, чем оргазм захватил обоих. Раскрасневшиеся, со сбитым дыханием, они не все не могли отстраниться друг от друга. Не было ни стыда, ни сожалений. — Ты мне так дорог, Кэйа, — Рагнвиндр наконец смог договорить то, что не сказал еще в палате. Альберих лишь улыбнулся. Никому из них уже не нужны были извинения или клятвы любви, все казалось таким очевидным, не требующим подтверждения. Кэйа хотел выразить так много, поведать все то, что хранилось внутри долгие годы разлуки, но с Дилюком хотелось просто прижаться как можно ближе, показывая свои чувства точнее, чем это смогли бы сделать слова. Просто пускай они еще не одну ночь будут здесь, у камина, слушать шепот огня и дыхание друг друга и делиться всем, что взбредет в голову. Пускай они вместе будут возвращаться домой, проводить вечера, любуясь закатами, ловить кристальных бабочек и получать выговоры от Аделинды за излишнюю безрассудность. И пускай они и дальше будут понимать друг друга без слов. Как-никак впереди у них еще много времени, чтобы отточить этот навык до совершенства. По крайней мере, Кэйа искренне так считает, а потому хитро улыбается на такое робкое признание и лишь прижимает Дилюка к своей груди, почти полностью укладывая его на себя, а затем начинает лениво поглаживать теплую спину, чувствуя пальцами каждый шрам. Невесомые прикосновения мурашками оставались на коже, а размеренный стук, который можно было услышать из-за такой близости, умиротворял обоих, отчего глаза закрывались сами собой. Но спать они лягут еще не скоро, наслаждаясь моментом. По крайней мере, они не могут не принять душ и смущать горничных никто из них точно не хотел. Альберих ухмыльнулся от таких бесстыдных мыслей, зная, что мастер наверняка сейчас думает о том же. Ну, ничего, до рассвета они точно успеют. Поэтому капитан позволяет себе оставить еще один поцелуй на растрепанной голове Рагнвиндра. Все же он тоже сильно скучал.