Операция «REM»

      В комнате было невыносимо душно.       Вернее, душно было под одеялом. Соуп скидывал его с головы, высовывал ступню — но этого было недостаточно. Зато стоило оголить ногу по икру — и, наоборот, спустя время начинало пробирать холодом.       Он маялся, весь покрытый испариной, ворочаясь с бока на бок. Сбитая простыня ощущалась неприятно: слишком жёсткой, слишком нагретой от его тела. Несколько раз он порывался плюнуть и встать, но останавливал себя. Лучше уж хотя бы так, с закрытыми глазами в темноте поваляться, чем снова бодрствовать.       Соупу не спалось.       Ему, сука, не спалось уже недели полторы, и он был близок к тому, чтобы пойти к местному доктору за таблетками. Забитое изматывающими тренировками тело болело, мышцы ныли, но то ли он упахался недостаточно, то ли, наоборот, слишком себя перегрузил — заснуть оно не помогало от слова совсем. В голове царила странная, липкая пустота. Думать о чём-то, делать что-то было слишком: мозг противился, но и отключиться не мог.       Даже сраная дремота не приходила, хотя раньше он легко мог вырубиться по дороге на миссию.       Соуп открыл глаза. Выдохнул. Какое-то время гипнотизировал рисунок света от незашторенного окна на полу, но надолго его не хватило. Похоже, сегодня поспать ему не светило.       Предпосылок для внезапно настигнувшей его бессонницы не было никаких. Он только недавно прошёл медосмотр, и, судя по заключению, ему хоть завтра в космос можно было. Даже пулевое, полученное от Теней в Мексике, затянулось, оставив после себя лишь едва заметный шрам.       Он мог клевать носом весь день, но к вечеру, когда все остальные расходились по своим комнатам, сраная бессонница настигала его с новой силой и не отпускала до самого утра. Соуп чего только не перепробовал: от йоги до медитации и специальной диеты — ничего не помогало.       Вся эта срань настолько на него действовала, что утром, в столовой, вместо того чтобы привычно обмениваться шутейками с Газом, он на него нарычал. А потом и вовсе, не выдержав осторожных вороватых взглядов, встал и прошествовал к кофемашине.       Кофе он в последнее время пил столько, что должна была уже развиться язва, но ему было плевать. Тёмная сладкая до усрачки жижа поддерживала его в более-менее живом состоянии весь день, так что это был компромисс.       Тем более что кофе Соуп любил. В отличие от...       — Хэй, Гоуст!       ...да. Единственной возможной причины его невесть откуда взявшейся бессонницы.       Лейтенанта Саймона Гоуста Райли.       Явно шедшего налить себе крепкого эрл грея и резко сменившего траекторию, стоило ему заметить Соупа.       Он от злости клацнул зубами так, что во рту появился мерзкий металлический привкус. Соуп добавил ещё кубик сахара и потянулся за длинной палочкой для размешивания. Его действия были медленными, очень медленными. Он потянулся к баночке со специями, щедро высыпая горсть в кружку. Ярко запахло корицей и перцем. Соуп вздохнул и невесело усмехнулся.       Сегодня, как и последние полторы недели, Гоуст его избегал. И не подошёл бы за сраным чаем, даже если бы мучился в ломке. А они ведь, вроде как, подружились. Насколько это вообще было возможно с кем-то вроде нелюдимого, покрытого сотней слоёв защиты Гоуста.       Они ведь... работали вместе. Идеально сработанная боевая двойка, прошедшая не одну миссию. Повидавшая говна с лихвой. Это ведь благодаря ему Гоуст вообще стал приходить на завтраки, обеды и ужины вместе со всеми и усаживался за общим столом, иногда даже поддерживая видимость беседы. До его появления в сто сорок первой Гоуста обходили стороной прямо как... сам Гоуст сейчас его.       Чёрт.       Соуп ведь думал, что у него правда получилось. Что элти принял его.       Что он забалтывал его тогда, в Лас-Альмас, пока Соуп добирался до часовни с простреленным плечом, не просто так. Травил свои ужасные анекдоты, пугал его «целой ночью напролёт», будто это могло — в самом деле — напугать Соупа. Что беспокойство в карих цвета крепкого кофе глазах было настоящим.       Оно и было, МакТавиш был твёрдо уверен в этом даже теперь.       Вопрос в том, что изменилось?       Они устранили Гассана, и можно было бы списать реакцию Гоуста на его (Соупа) браваду; на то, что он чуть не сдох; если бы не меткий выстрел элти — валялся бы ещё одним трупаком в стеклянной высотке, но они ведь... Они ведь после всего собрались на попойку — корпоратив, как назвал его Прайс — в любимом баре, и если до этого Райли все их приглашения пропускал мимо ушей, то в тот раз он пришёл. И они прекрасно провели вечер.       А может, дело было в том, что он понял? Понял, что Соуп его... что он в него...       Да нет, херня.       МакТавиш и сам допёр только после того, как его заигнорили.       Что Гоуст как-то незаметно, резко — до удушья, до рвано бьющегося за рёбрами сердца, до стиснутых кулаков — был ему небезразличен. Не как старший по званию, напарник или друг. Нет.       Он вдруг стал тем, на кого Соуп залипал, стоило заметить высокую широкоплечую фигуру. От кого глупый МакТавиш не мог отвести взгляд, жадно рассматривая вязь татуировок на предплечье, тёмные, почти чёрные глаза, обрамлённые светлыми ресницами, выделяющиеся под тонкой тканью спортивной футболки мышцы. Длинные, покрытые шрамами пальцы, если получалось увидеть того без извечных перчаток.       Соуп слишком часто вспоминал его лицо, оно яркими образами вспыхивало под сомкнутыми веками, когда он дрочил в душе или собственной комнате. Он, как настоящий придурок, надевал наушник и представлял — получалось слишком хорошо, слишком живо — хриплый низкий голос с бархатными интонациями. Соуп никогда не слышал, чтобы Гоуст говорил так с кем-то ещё.       Сержант Джон Соуп МакТавиш был полным придурком, вмазавшимся в своего лейтенанта по самую жопу. И, очевидно, о взаимности можно было даже не мечтать.       И, будто этого ему было мало — этого непрошенного открытия, озарения, мать его, — как Гоуст стал обходить его стороной. И Соуп понял с переламывающей кости болью — даже друзьями остаться не получится.       Сколько раз за последние полторы недели он хотел подойти, схватить его за грудки и оттащить в пустую переговорную. Подловить в курилке или в раздевалке после тренировки. Выпытать, какого хера происходит.       Спросить прямо, в лоб — как он всегда и делал, — а сейчас необъяснимо боялся.       Боялся услышать, что Гоуст разочаровался в нём, как в напарнике и бойце. Что он понял, какие чувства испытывал к нему Соуп, и — извини, боец, — не мог ответить взаимностью.       Что Соуп сраная заноза в заднице, от которой элти очень хотел избавиться.       Возможно, если бы не бессонница, вытянувшая из него все силы, он бы повёл себя как обычно — попёр бы напролом, как танк, но сейчас... Сейчас его едва хватило на то, чтобы забрать кружку с дымящимся кофе, бросить злобный, затравленный взгляд на сидящего рядом с Роучем Гоуста и свалить куда подальше.

***

      Это было просто невыносимо.       Соуп как раз собирался прикорнуть в комнате отдыха, на мягком, новеньком диване, в благословенной тишине, как его самым бесцеремонным образом выдернули в ангар. Будто приезд бойцов КорТак для проведения совместной миссии — хуй знает какой по счёту — требовал его обязательного присутствия.       Будто с этим не могли разобраться Прайс и Гоуст, стоящие чуть поодаль от него и коротко о чём-то переговаривающиеся.       Соуп вдруг почувствовал приступ тошноты и внезапно накатившей слабости. Перед глазами плыло. Это было нихуя, ни-ху-я-шень-ки не нормально, и, если бы не крепкая хватка на плече, он бы ёбнулся прямо перед сраным вертолётом.       — С тобой всё нормально?       Этот голос, волной непрошенной дрожи отозвавшийся в теле, жар чужих пальцев, дыхание на шее заставили Соупа вздрогнуть, одёрнуть руку резче, чем нужно и можно было. Отвести взгляд, так и не рискнув посмотреть на Гоуста.       Я не уверен, что не вцеплюсь в тебя и не стащу эту сраную маску, чтобы засосать прямо здесь, знаешь, элти?       — Всё пучком. Оступился.       Судя по нахмуренному лицу — да, он даже за сраной маской научился различать все его выражения — Гоуст ему не поверил. Но ничего не сказал, отпустив, отступив на пару шагов, и у Соупа хер знает как получилось не потянуться вслед ускользающему прикосновению.       Самая настоящая дурка.       Бедлам.

***

      Соуп снова не мог уснуть.       Ему казалось, что вот оно — совсем рядом! — расслабленное тело после оргазма (очередной одинокой дрочки на своего лейтенанта) почти провалилось в сон, но в какой-то момент, будто тумблер рубанули, — как отрезало.       Снова стало невыносимо душно, грязно, стыдно. Мысли роились в бедовой голове, и ни одну у Соупа ухватить не получалось. Он даже долбанных электроовец считал — тщетно.       Волна усталости схлынула, оставив после себя абсолютный вакуум, и Соуп, смирившийся с тем, что и сегодня поспать не выйдет, встал.       Когда он вышел из душевых — согласно умным статьям в интернете, горячая вода должна была помочь ему расслабиться, — на часах было почти четыре часа утра.       Спать, ожидаемо, не хотелось.       Соуп скинул полотенце, потоптался у кровати и решил, что раз уж уснуть не может, то хоть кофе выпьет, чтобы взбодриться.       В столовой оказалось неожиданно многолюдно: Прайс, стоя у мойки, споласкивал кружку; Хоранги, один из бойцов КорТак, сидел за столиком и читал мангу, потягивая какой-то странного вида молочный коктейль через трубочку.       — Тоже не спится? — ухмыльнулся Прайс и тут же посерьёзнел, вперившись взглядом в его осунувшуюся рожу. — Эй, Джон.       — А? — Соуп наклацал себе самую большую порцию эспрессо, которую могла выдать их кофемашина, и гипнотизировал взглядом пышущую паром струю.       — Сходи-ка к врачу. И это не совет, — сделал голос жёстче, — это приказ, сержант. Выглядишь как живой мертвец.       — Ага, — выпрямился, поймав на себе обеспокоенный взгляд, — так точно, капитан, будет исполнено.       Прайс фыркнул, но оставил его в покое, сказав напоследок, что сам запишет его на ближайшее время.       Это было паршиво. Просто охуеть как, учитывая предстоящую миссию, и то, что Гоуст наверняка узнает о произошедшем. Что он, возможно, попросит у Прайса другого напарника. Более стабильного и менее... непрофессионального.       Соуп плюхнулся с горяченным кофе наперевес прямо напротив Хоранги, и похуй ему, что тот думал. Похуй ему на всех упрятанных за сто слоёв одежды придурков, к которым не подойдёшь без риска обломать все зубы.       Но тот, судя по всему, не возражал. Только бросал длинные, задумчивые взгляды, пока терпение Соупа не треснуло, как туго натянутая ткань.       — Что?       — Ничего, — тот пожал плечами и снова уставился в разворот манги. Прошло немало времени, прежде чем он заговорил снова. — И давно ты не спишь?       — А что? Боишься, что я промажу и вместо врага пулю схлопочешь ты?       Соуп, вообще-то, не собирался срываться, тем более на Хоранги, который ко всему этому отношения не имел. Который был неплохим парнем и отличным бойцом. Он и сам не раз говорил Прайсу, что неплохо бы его и Кёнига завербовать к ним.       Это всё сраный недосып, помноженный на недотрах и разбитое к хуям сердце. Они делали из всегда весёлого «в доску своего» сержанта МакТавиша натуральную суку.       — Нет, — Хоранги совсем не казался обиженным. Скорее заинтересованным. И продолжил на ломаном английском: — Знаешь, у японцев есть одна легенда. Если не можешь уснуть, значит, ты сейчас бодрствуешь в чьём-то сне. Ты можешь быть участником или наблюдателем. Можешь даже повлиять на него, если силёнок хватит.       И умолк, рассматривая его смеющимся взглядом.       — Ага, тогда половина населения планеты мучилась бы от бессонницы, — Соуп отхлебнул горячего кофе и поморщился, сахар забыл положить.       — Нет, не всё так просто, — Хоранги даже мангу отложил, уперев локти о стол. — Человек должен испытывать к тебе сильные эмоции: влюблённость, или же наоборот ненависть. Хотя чаще я слышал истории про влюблённых. И ещё, расстояние. Чем ты ближе к тому, кто не даёт тебе спать, тем оно сильнее на тебя действует.       — Интересно, кому я так сдался, — хмыкнул в ответ МакТавиш, — если узнаю, выбью, нахуй, все зубы.       — Выясни это побыстрее, сержант, — ухмылка напротив была беззлобной, — я не боюсь получить пулю в голову, но не хочу забирать с поля боя твой труп.       Они проговорили ещё какое-то время, пока у Соупа не кончился кофе, а у Хоранги — его коктейль, и разошлись каждый по своим комнатам.       С единственной разницей — до своей Соуп так и не дошёл.       Ему вдруг приспичило выяснить, что между ними происходило. Между ним и Гоустом. Почему тот сторонился его. Почему избегал.       Он был готов признаться и убедить в том, что его блядские чувства ни на что не повлияют. Не изменят решений, не сделают его сраной фанючкой с помпонами, что он, типа... взрослый мужик, способный принять отказ.       Заткнуться и больше не лезть.       Что Гоусту необязательно вот так — показательно — избегать его.       Объяснить, что Соуп, неиронично, спать из-за этого вторую неделю не может.       На тихий стук в дверь никто не ответил. МакТавиш помялся у закрытой двери, постучал ещё несколько раз, а потом осторожно толкнул, и та неожиданно поддалась.       Он был уверен, что Гоуст спит, закрытый на все замки.       Соуп пробрался внутрь, стараясь даже не дышать. Замер, привыкая к темноте, пока не получилось выцепить массивную фигуру на узкой кровати.       Гоуст не заметил его присутствия и продолжал спать, мерно и глубоко дыша.       Он подошёл ближе, замер у самого края кровати, разглядывая Гоуста. А потом, поддавшись внезапному порыву, улёгся рядом.       Это было той ещё задачкой, учитывая, что армейские койки на двоих рассчитаны не были, но тем ближе он оказался к Гоусту. Тем волнительнее она была, эта заполученная без спроса близость.       Пружина натужно скрипнула, когда он подался чуть ближе. Соуп не понимал, как Гоуст может продолжать спать, когда он так близко, но сейчас был этому до пизды рад. Балаклава скрывала лицо даже во сне, и это отозвалось недовольством где-то внутри. Соуп всего пару раз видел элти без маски, и рассмотреть так, как ему бы хотелось, не вышло ни в один из них.       А Соуп хотел, просто пиздец как сильно.       Хотел увидеть полные, расчерченные глубоким шрамом губы, ровную линию носа, высокие скулы. Хотел коснуться колкого от светлой щетины подбородка, тонкой, почти прозрачной кожи на виске. Соуп мечтал прижаться губами к его длинным, невероятно светлым ресницам, на которые он уже с десяток раз дрочил в душе.       Соуп лежал, облокотившись головой о руку, и беззастенчиво пялился на лейтенанта Райли. И наверняка, если бы его застали, то свернули бы шею и прикопали где-нибудь за пределами базы, но насколько же сейчас было похуй.       Он соскучился по Гоусту. Сам даже не понимал насколько, зато теперь смотрел-смотрел-смотрел, будто можно было впрок. Вдыхал аромат геля для душа, порошка и бергамота. Слушал мерное дыхание, любовался руками Гоуста, длинными пальцами, увитыми дорожками выступающих вен предплечьями, шрамами. Хорошо, что хотя бы перчатки тот перед сном снимал.       От Гоуста исходил жар, как от живой печи, и одетый в одну тонкую футболку МакТавиш поёжился, едва справившись с соблазном забраться под одеяло.       Соуп не знал, сколько пролежал вот так. Сам не понял, как потянулся к нему, обвёл кончиками пальцев контур рисунка черепа на плотной ткани. Склонился ближе и, коротко выдохнув, прижался губами к чужим губам прямо через балаклаву.       Один длинный, бесконечный миг ничего не происходило, только сердце бешено билось, заглушая собой все остальные звуки. Губы горели, из горла рвался стон — этого было так мало, так недостаточно. А потом — Соуп готов был поклясться, что правда почувствовал — будто удар в солнечное сплетение и по затылку одновременно.       Будто душу из тела вырвали, и он падал, и падал, и падал, кажется, целую вечность.       — Этому больше не наливать, — ржал Газ, забирая у него стакан с недопитым скотчем. — Гоуст, ты у нас самый трезвый, проводишь его?       Тот кивнул и, спустя короткую заминку, подошёл ближе.       — Давай, сержант, вставай. Не заставляй меня тащить тебя до машины на руках.       Горячее дыхание должно было обжечь кожу, привести его в чувство. Соуп схватился за шею и понял вдруг, что... буквально смотрел на себя и Гоуста со стороны. Рванул было к стойке, но получилось лишь со всей дури въебаться в невидимую стену, и вот боль от удара об неё он ощутил буквально каждой косточкой.       — Что за нахуй, — пробормотал, глядя на то, как Гоуст после нескольких неудачных попыток заставить его встать, вздохнул и закинул его руку себе на плечо, перехватив за талию.       Соуп огляделся. Это была... та их попойка в честь ликвидации Гассана, первая, на которую Гоуст пришёл с ними. На которой сам МакТавиш ужрался в слюни, и... Наверное, он просто заснул? Вырубился, убаюканный близостью Гоуста, и этот пиздецки реалистичный сон — просто откат за двухнедельную бессонницу?       Это было бы самым логичным объяснением, если бы Соуп помнил всё то, что видел сейчас перед собой. Проблема была в том, что Соуп ни хрена не соображал уже к середине вечера, и вот этого — знать не мог. Если только не приобрёл суперспособность пьянствующим умом запоминать и складировать воспоминания прямо в подкорку.       — Двигай ногами, Джонни. Чёрт, — Гоуст остановился в дюйме от него, вздохнул, перехватывая что-то лепечущего его удобнее, — не делай всё ещё сложнее.       Соуп подавился вдохом, вжался ладонями в невидимую стену, царапая короткими ногтями, глядя на то, как Гоуст — никто бы не заметил, если бы не стоял так близко, как он сейчас — прижал его теснее. Соуп с замершим сердцем смотрел на мягкое осторожное поглаживание чужой руки. На лицо Гоуста, скрытое балаклавой, вжавшееся в его висок.       Он почувствовал это всё — своим телом. И громко сглотнув, пошёл следом.       Строго говоря, Гоуст знал его адрес. Он же был лучшим лейтенантом, мистером «я знаю всё обо всех», но почему-то, усадив его на переднее сиденье и защёлкнув ремень безопасности, — от наблюдения за этой сценой у Мактавиша запекло скулы, — повёз его к себе домой.       Это Соуп знал, потому что утром проснулся в чужой кровати, в чужом доме совершенно один. Записка, оставленная Гоустом на тумбочке, гласила, что тот уехал по делам и ждать его не нужно. И он ушёл, кинув запасной ключ в почтовый ящик. Всеми силами пытаясь вспомнить, как вообще так вышло.       Ожидаемо — не смог.       Гоуст всю дорогу бросал на него короткие, напряжённые взгляды и стискивал руль с такой силой, что оплётка жалобно скрипела. А Соуп — чёртов суицидник — то и дело норовил то включить радио, то облапать крепкие бёдра и нёс такую чушь, что он — настоящий он — готов был сквозь землю провалиться.       В первый раз за все полторы недели его посетила гениальная мысль: видимо, он тогда натворил что-то такое, за что теперь и отдувался полным игнором со стороны элти.       Но это «что-то» явно должно было быть посерьёзнее пьяного дебоша в машине.       МакТавиша, должно быть, разморило тогда в полумраке салона, потому что не свалиться носом в лужу ему удалось только благодаря ремню безопасности и Гоусту, рванувшему к нему со скоростью олимпийского чемпиона.       — Твою мать, Джонни, — Гоуст, вопреки всему, разозлённым не выглядел.       Скорее смертельно уставшим, а ещё... он улыбался. Это было видно даже сквозь балаклаву. Чёртов лейтенант Райли тихо посмеивался над его совершенно идиотскими пьяными шутками и неловкими комплиментами его мощным сиськам и охуенной заднице.       Гоуст даже не въебал ему, когда Соуп, очевидно уставший ждать, пока тот нашарит в карманах джинсов ключи и откроет дверь, обвил руками его шею и уткнулся носом в плечо. И потёрся, как огромный кот, господи, убейте его кто-нибудь, так было бы милосерднее.       Конечно, Гоуст его теперь десятой дорогой обходил, он же, почувствовав безнаказанность, и ноги попытался у него на талии сцепить, упёршись спиной в кирпичную кладку. Чёртов придурок.       Настоящий Соуп, наблюдавший всё со стороны, уже весь рот в кровь разодрал. Мечтая провалиться сквозь землю. Желая оказаться там, в собственном теле, и чувствовать всё то, что чувствовал тогда. Чувствовал — и не запомнил. Жадно вглядываясь — со стороны они с Гоустом выглядели самой обычной парочкой, вернувшейся домой после вечеринки.       Как было бы охуенно, будь это правдой.       — Соуп, раздевайся сам, иначе, богом клянусь, я за себя не отвечаю, — прорычал Гоуст, отходя от него на противоположную сторону маленькой прихожей. Так, будто... будто боялся сам себя.       Соуп не должен был видеть ничего в кромешной темноте, но он видел. Тяжёлый, переполненный голодом и затаённой жаждой взгляд почерневших глаз. Напряжённого, как струна Гоуста, сжимающего руки в кулаки. И себя, неловко пытающегося выбраться из куртки. Это заняло достаточно времени, но он смог.       Гоуст успел раздеться, помыть руки и вернуться в прихожую.       — Пр-родолжим? У тебя же есть бухло, да? Спорим на отсос, что я тебя перепью, элти, — он пьяно улыбался, подбираясь ближе, а потом и вовсе просто завалился на Гоуста всем своим весом.       И надо же, ему простили даже это.       — Ты пьян, Джонни, тебе нужно поспать.       — Мне нужен твой хер во рту, — упрямо гнул своё, и никогда ещё в своей не такой уж долгой жизни Соуп так сильно не желал сдохнуть, и в то же время...       Было бы здорово, если бы Гоуст поддался. Он бы, конечно, жалел потом, что не запомнил их первый раз, но воспользовался бы этим по полной. Гоуст с его крючка бы не слез, но тот... перехватил вдруг его за подбородок, сжал до боли, Соуп так ярко её почувствовал, что вздрогнул, и проговорил в самые губы:       — Если ты не заткнёшься, я вышвырну тебя на улицу.       — Не вышврнешь, — Соуп из видения перехватил чужое запястье, — ты слшком хрош-ший.       Дверь в гостевую спальню, куда отвёл его Гоуст, осталась приоткрыта. Тонкая полоска света легла на пол, а он так и стоял напротив.       Соуп не был уверен, что хотел увидеть то, что там произошло. Он уже и так насмотрелся достаточно. Сначала напился как свинья, потом начал приставать. Нарушил субординацию и половину сраного устава, выдал себя, блядь, с потрохами — как же глупо было всё это время страдать от собственных чувств, когда Гоуст уже был в курсе — но знал, нутром чуял, что там случилось то самое «что-то», пересёкшее черту.       Когда всё же решился, шагнул в залитую светом ночника спальню, Гоуст стоял рядом с ним, уже распластавшимся звёздочкой на кровати, и переводил напряжённый взгляд со сложенного стопкой домашнего комплекта одежды на него. Но так и не решился переодеть.       Соуп хмыкнул, осторожно ступая по мягкому ковру, проверяя, где та самая черта, что не пускала его ближе. А Гоуст тем временем подошёл, упёрся коленями в матрас, продолжая рассматривать его, и это... было похоже на то, как сам Соуп пялился на него, перед тем как вырубиться.       — Джонни, — Гоуст уселся на краешек кровати, — накройся, иначе простынешь, — и не дождавшись никакой реакции, взял из шкафа плед и укрыл его.       Соуп, кажется, даже дышать перестал. Его двойник из видения, очевидно, спал без задних ног, так что же...       Да нет, не может быть.       Этого. Просто. Не. Может. Быть.       Гоуст стоял какое-то время, прикрыв глаза, будто сам с собой боролся, а потом, выругавшись, стянул с рук перчатки. Подцепил длинными пальцами края балаклавы и, чуть помедлив, поднял до переносицы. Нагнулся, умостив колено на кровать, и, очертив линию его подбородка мозолистыми подушечками... поцеловал.       Накрыл приоткрытые губы своими, потёрся, с шумом втягивая воздух. Осторожно провёл кончиком языка, размыкая сильнее, толкаясь внутрь. Соуп смотрел и не верил.       Соуп орал себе — тупорылому идиоту — проснуться, ответить. Сбил все костяшки в кровь, пытаясь прорваться через чёртову стену. Неужели это было на самом деле? Неужели Гоуст тоже его...       Сначала показалось, что начало получаться. Препятствия больше не было, но и приблизиться у Соупа не вышло. Его будто засасывало в воронку, вытягивало, он был всё дальше:       — Нет-нет-нет, какого ж хрена...       Вспомнились вдруг слова Хоранги в столовой. Та сказка про сны, и Соуп лихорадочно, обливаясь потом, подумал: а что, если это оно? Он был уверен, что заснул, но что, если его в самом деле каким-то образом утянуло в сон Гоуста?       Что, если именно поэтому он не спал сам — потому что снился каждую ночь Гоусту?       Гоусту, который, очевидно, корил себя за этот поцелуй, за несдержанность. С этого придурка сталось бы загнаться по этому поводу, даже несмотря на то, что буквально несколькими минутами ранее Соуп разглагольствовал о его хере в своём рту.       Соуп так отчаянно не хотел, чтобы это заканчивалось. Он так хотел оказаться там, распростёртым на кровати, с чужим поцелуем на губах, с руками Гоуста на плечах...       — Не отталкивай меня! — прокричал так, будто Гоуст из сна мог его услышать.       И он не услышал, нет, но их чувства — желания — будто срезонировали, и Соуп на короткую яркую вспышку перестал видеть и чувствовать что бы то ни было, а когда очнулся, оказался на самом желанном месте.       В теле Соупа из сна.       Он уже догадался, как оно всё было, после. Гоуст, разорвав поцелуй, ушёл бы, оставил Соупа одного, лишь бы не сорваться, не пересечь черту, которую сам же и возвёл.       Это совершеннейшим образом не устраивало сержанта Мактавиша.       Когда хватка чужих рук, тяжесть губ исчезли, он распахнул глаза и уже сам потянулся навстречу. Стащил ненавистную балаклаву, притиснулся к сильному, пышущему жаром Гоусту и лизнул приоткрывшиеся от удивления губы.       — Джонни, что...       Вместо ответа, Соуп вернул ему поцелуй. Совсем не такой осторожный, нежный, нет, на это его бы не хватило. Он кусал оказавшиеся неожиданно мягкими губы, втягивал непослушный язык, вылизывал ребристые выступы нёба. Нетерпеливо запустил пальцы в короткие светлые волосы и сжал что было силы — ну же, ответь мне, я сдохну, если так и будешь сидеть тут каменным изваянием.       Соуп не знал, было ли дело в том, что Гоуст тоже понял, что всё это не по-настоящему, или же просто сдался его напору, но он получил желаемое.       Жадное рычание над ухом. Сильную хватку на бёдрах и придавившего его всем весом своего тела к матрасу Гоуста. Соуп с диким, почти восторгом съехал ниже, раздвинул ноги, чтобы тут же одну закинуть на поясницу. Застонал в новый поцелуй, Гоуст не церемонился, лапая его везде, где мог дотянуться руками. Забираясь мозолистыми пальцами под футболку. Толкаясь бёдрами навстречу в имитации толчка. Спускаясь мокрой, болезненной дорожкой поцелуев к ключицам.       — Я тоже хочу, элти, — Соуп заполошно дышал и пытался ослабевшими вдруг руками стащить с него рубашку и майку, — дай мне тоже.       При виде обнажённого по пояс Гоуста он застонал в голос — какое же ты блядское божество — и тут же приник к твёрдой груди, вылизывая как огромный пёс. Кожа была горячей, бархатной под языком, терпкой и солоноватой на вкус. Соуп спускался ниже, не переставая шептать что-то про то, какой Саймон горячий и как он всё это время его хотел. Сгорая под пристальным, жадным взглядом. Соуп знал, что его поведёт, но всё равно посмотрел снизу вверх, обхватив рукой твёрдый, такой охуительный даже через плотную джинсу член.       Гоуст был жадным, когда смотрел на него. Движения его руки, когда перехватил его за могавк и направил пылающей рожей к ширинке — хищными. И Соуп душу был готов продать за то, чтобы это никогда не заканчивалось. Он послушно открыл рот, высунул язык и очертил контуры. И тут же сжал плотным кольцом губ, до совершенно изумительного хриплого стона.       У него руки дрожали, а в голове было абсолютное ничто. Он так хотел отсосать Гоусту, а чёртовы джинсы всё не поддавались, и Гоуст — почему ты перестал гладить меня, по-че-му? — схватил его за плечи и рванул выше, снова уложил на кровать и раздел. Пульсирующий от возбуждения член влажно шлёпнул по животу, и Соуп чуть не заорал. Гоуст выласкал его всего, не упустил ни единого дюйма, кроме того самого, где нужен был больше всего.       — Бля-а-а-дь, ты чёртов...       Фраза потонула в новом поцелуе. В кольце пальцев и грубой ласке. Соупа выломало, выгнуло, он укусил Гоуста со всей силы и притёрся ближе, хныкнул, пытаясь толкнуться навстречу, навязать свой ритм... Гоуст, улыбнувшись ему в губы, отстранился.       Смотрел на него, и это ощущалось как самая настоящая ласка. Соуп закусил губу и раздвинул ноги шире, чуть приподнимаясь в пояснице. Показывая Гоусту всего себя.       — Такой красивый, — этих бархатных ноток Соуп никогда раньше не слышал. — Давай, Джонни. Покажи мне, как ты меня хочешь, — и увернулся от его рук, попытавшихся вернуть себе вес чужого тела.       Гоуст продолжил смотреть, чуть насмешливо, жадно, нетерпеливо, словно подгоняя Соупа.       Соупа, который далеко не сразу понял, что от него хотят. Только когда Гоуст направил его пальцы в приоткрытый рот, до него дошло. Он вылизал каждый медленно, основательно, не прекращая смотреть на Гоуста. Показывая, как бы он делал с его руками. С его охуительным хером.       Перехватив себя у основания и сразу набирая быстрый, рваный ритм.       — Го-уст, — выхрипел, запрокидывая голову, дрочка под чужим взглядом была чем-то совершенно новым, волнительным, крышесносным.       Особенно когда он услышал шорох ткани и, резко подняв голову, смог в полной мере оценить внушающие размеры. Хер у Гоуста был, сука, огромный. И пусть это был лишь сон, пусть он уже почти свихнулся от желания, без подготовки ничем хорошим это бы не закончилось.       Он ждал, что Гоуст займётся им сам, но тот лишь кивнул ему и, сплюнув на ладонь, начал дрочить себе почти лениво, то и дело касаясь коленями его бёдер. Соупа каждый раз подбрасывало от этого. Он нетерпеливо вставил себе сразу два пальца и услышал хриплое:       — Полегче, Джонни.       Совсем не вязавшееся с безумием, плескавшимся в чёрных, как колодезная бездна, глазах.       — Иди... ты, — выстонал, добавляя третий, растягивая тугие стенки и выворачиваясь, чтобы было лучше видно.       Чтобы Гоуст окончательно свихнулся — вместе с ним.       Чтобы спустя несколько бесконечных минут с хриплым стоном навалился на него, распластал по кровати, устроился между бёдер и потёрся на пробу крупной головкой. Снова и снова.       — Трахни меня уже, — Соуп нетерпеливо вскинул бёдра и зашипел, член вошёл едва ли на головку, но жжением продрало до самой шеи.       Гоуст тут же перехватил его руки, толкнулся глубже, преодолевая сопротивление мышц, и поцеловал его висок, шепча что-то нежное, жаркое, стыдное.       — Я могу?.. — вышло бархатным стоном, опалившим ухо.       Едва сдерживаемой похотью.       Соуп чувствовал, как его хер пульсирует внутри, увеличивается ещё, и как мало этого вдруг стало.       — Д-да, чёрт возьми, да, — всхлипнул и сжал чужие плечи.       Зажмурился до выступивших в уголках глаз слёз, которые Саймон тут же сцеловал — с глубоким резким толчком. Охуительно правильно проезжаясь по простате и лишая его последних связных мыслей.       После этого Соуп мог только кричать, стонать, скулить. Цепляться за него, оставляя на светлой коже красные борозды от коротких ногтей. Кусать заботливо подставленное плечо и сжиматься вокруг этого толстого, восхитительного, охренительного члена, вырывая из груди Саймона голодные стоны. Беспорядочно двигать бёдрами, толкаясь навстречу. Он даже не касался себя, хватало трения тел, рельефного горячего Саймона на нём, вжимающего в себя так, что не вдохнуть.       То ускоряющего темп, то, наоборот, двигавшегося почти издевательски медленно. Сжимающего его задницу до синяков, разводя шире, чтобы Соуп заорал, чтобы начал умолять. Чтобы кончил под ним, на сбившемся ритме, на особенно глубоком, почти болезненном толчке и ощущении разливающегося внутри тепла.       — Джонни, — шептал Гоуст, покрывая поцелуями его лицо, шею, дрожащие руки, — мой Джонни...       Соуп настолько потерялся в этом, растворился, что упустил момент, когда всё оборвалось.       Он лежал, тяжело дыша, зажмурившись, и боялся... да хер знает чего.       Того, что это было только его сном. Что Гоуст выгонит его.       Что Гоуст откажет ему и велит никогда больше не приближаться. Соуп не представлял, как выполнил бы такой приказ теперь, зная, каким Гоуст мог быть. Каким он был — рядом с ним.       — Джонни, — тихое, осторожное, так, словно Гоуст тоже боялся.       Он раскрыл глаза, и Гоуст замер, так и не коснувшись его протянутой рукой.       И Соуп потянулся сам. Потёрся щекой, дал перехватить себя, вжать в сильное горячее тело, полной грудью вдохнул аромат Гоуста и чуть не заурчал от удовольствия.       — Я не уйду, даже если ты меня за ноги потащишь, — предупредил и услышал над головой тихий смешок напополам со вздохом.       — Я никуда тебя не отпущу.