мальчишник в вермахте

I. — угадай что! — что? — Куромаку даже не отвернулся от плиты, на которой шкворчала одноглазая глазунья. — он ОПЯТЬ НОЕТ! — да твою ма-а-а-ать, — Куро закатил глаза так же искренне и при том манерно, как и сотни раз до этого. Пик с громким, недовольным стуком опустил телефон «лицом в стол». — у меня какой-то стокгольмский синдром с пабликом Зонта твоего сраного, честное слово, — заговорил он сердито и с расстановкой. — это не «мой» Зонт, — бесцветно ответил Куромаку, — то, что я когда-то близко с ним дружил, не означает его принадлежность ко мне и наоборот. Пик выгнул бровь, посмотрев на него как на рептилоида с планеты Жопа. Куромаку не видел этого, стоя спиной, но точно это знал. когда-то Зонтик был его лучшим другом детства… в другой жизни, когда Куромаку не был таким «бессердечным циничным занудой», а Зонтик еше не превратился в публично самобичующегося манипулятивного нытика. и не догадался на серьезных щщах шантажировать Куромаку тем, что повесится. — ну так это ты мне этого гения доморощенного показал, а значит это твой. и ваще, мы в ответе за тех кого приручили, так что вопрос закрыт. Пик громко отхлебнул крепкого чая с лимоном из кружки с логотипом ООО «ЭМ-КА УЛЬТРА» — Куромаку подарили ее на новогоднем корпоративе. — меня бесит каждый его пост, буквально, бля, каждый, но остановиться я не могу никак! оно затягивает, понимаешь! — если слишком долго взирать в бездну, то бездна начнет глядеть в тебя. Куромаку снял яичницу с огня. — что-то у нас сегодня утро мудрых цитат имени Дантеса. — и не говори. яичница получилась не идеальной, но вполне съедобной. Куромаку было тяжело смотреть в единственный глаз блюда — это было пыткой для его внутреннего перфекциониста, — но его гостя все устраивало, а это главное. Пик притащился к нему аж из Москвы, чтобы хлебать ромашковый чай с медом и есть одноглазую глазунью с сыром и помидорами, просто обалдеть. — я не хочу этого признавать и, тем более говорить вслух, но он… виктимный. это ужасное слово, но… — все правильно. и слово правильное. он именно такой. он провоцирует негатив в свою сторону, а потом бегает и плачется. а я устал от идиотов, которые сначала открывают задницей шампанское, а потом рыдают, что, видите ли не могут срать. удивительно просто. лицом в стол лежали двое: белый айфон Куромаку в прозрачном чехле и битый-перебитый андроид-раскладушка Пика, черный как ночь. — нет, ну серьезно, бля. какой это по счету фандом, где его гонбят? — шестой, — Куромаку поправил очки и вздрогнул, не найдя их на переносице. ах, точно, они на лбу. — его гнобили в крипипасте, травили в гп, сталкерили в геншине, доксили в майнкрафте… — загибал пальцы Пик, — потом были еще два каких-то раковника, о которых я не имею понятия… — ОСД и тот квир-сериал про хоккей. — да, вот эти вот пидрариумы… я ни на что не намекаю, но не находишь ли ты во всем этом, ммм… некоторую закономерность, что ли? ~ — нахожу. Куромаку неприятно царапнул ножом по тарелке, разрезая яичницу. — я скажу больше: я нахожу недопустимым тон, в котором он все это пишет. он, вроде как, выпрашивает жалость, но при этом умудряется своих верных подписчиков обвинить в том, что, образно говоря, пятый муж бьет его по роже. его подписчики, видите ли, виноваты в том, что ставят лайки на его картинки, преисполненные добра и позитива, же. Пик забавно выпучил глаза, из-за чего его и без того фактурная морда типчного тупорылого гестаповца стала выглядеть еще безумнее и злее. — слушай, ты прав! я понял, что меня так бесит! у него какая-то безумная потребность не только быть в позе жертвы, что само по себе уже для меня омерзительно, но, при этом еще и выебываться со своими подписчиками! — не просто скандалить, — Пик не заставит его произносить матерные слова, по крайней мере, пока Куромаку трезв, — это пол-беды. трагедия для меня заключается в его, м-м-м… позиционировании. — раскрой мысль. — изволь. он пишет, что нельзя многого требовать от сублимативных рисунков и, по большому счету, это не нужно воспринимать серьезно и столь же серьезно критиковать. я согласен, в данном случае, это не первично. а знаешь, что первично? — авторское эго? — деньги. деньги у него первичны. критиковать нашего ранимого, надмирного цветочка… — о, да Вы поэт, господин Маку. —… и сырую чепуху про яойного мальчика-мазохиста, который идет на стройку не смей, значит… Пик прыснул от смеха. — читал я одну мангу на досуге… Куромаку покраснел до ушей — благодаря Пику, он тоже ее читал. все, что Куромаку знал о нишевой гей-культуре он узнавал исключительно от Пика и строго против своей воли. — да-да, я знаю! но я ведь не договорил! короче, критиковать его мазню нельзя, а вот купить мерч, пожалуйста, будь любезен! тысячу за набор из десяти стикеров в кассу отвалить обязан! — все правильно — по сотке за стикос. ты ж счетовод презренный, быдло нетворческое, понимать должен. про меня ваще промолчим… а то бедосе так пить хочется, дай покушать — ему ведь ночевать негде. Куромаку потер переносицу. ерничающий Пик — не самое приятное зрелище, но, в глубине души ему нравилось, что он отвешивал словесных пиздюлей направо и налево, ведь сам Куромаку никогда бы не позволил себе такой дерзости. раздался писк уведомления. « … ну посудите сами какова это была низость! в момент моей крайней уязвимости и желании справиться с собственной болью, закидать меня камнями, словно Иисуса на кресте… и тем более говорить что-то в духе «хаха, мальчик гей с синими волосами м ломкими ключицами позорится на весь интернет и хочет паскудного к себе отношения нааа мазохист тупой наааа палучай» ???? когда ребенок регулярно прячась под столом от пьяного ртчима выцарапывает криво сюжеты, как ему делают больно разными страшными способами — это его романтизация?????? это потому что ему нравится и он ждет следующего акта насилия??????? 7? для него это единственный способ сказать об этом…» какой слог. какая патетика. авторская экспрессия бережно сохранена. — а ты еще издеваешься, мол: «Зонтик лежит в канаве с раззявленной рогаткой», или как там было, — подытожил Куромаку тоном прокурора, — неважно. как тебе не стыдно. Пик посмотрел на собеседника с нежностью. II. непонятно, чего именно ожидал Куромаку от анона с никнеймом Archvillain и с майором фон Шварцкопфом XII из «Железного капута» на аватарке, но получил он ровно то, что получил. форма идеально соответствовала содержанию. III. — когда мы только познакомились, нам с Вару было лет по четырнадцать… с тех пор мне двадцать шесть, а ему до сих пор четырнадцать. на мостовой стояли двое: изящный молодой человек в сером пальто и очках в роговой оправе как у советского физика ядерщика (или, скорее, как у Андрея Чикатило) и его лохматый спутник, одетый в кожаный плащ, берцы, ремень с цепочкой, очки-гоглы и самодельную фуражку — прикид не по погоде и с явным опозданием на десять лет. один из них — офисный клерк в бартачке Валерия Кабаныча, другой — госслужащий на выгуле. ответ вас (не) удивит. Пик облокотился на железные перила, исписанные похабным граффити. он бесцельно уставился в непроглядно-серое, низкое зимнее небо, такое же непроглядно-серое, как и все в городе, в котором жил Куромаку. в сером-сером городе, под серым-серым небом, в сером-сером доме, находящемся между помойкой и промзоной жил серый и скучный человечек и однажды к нему приехала озлобленная на весь свет кожано-шипастая клякса. на мостовой стояли двое, а под ними замерзла, словно кровь в жилах, какая-то и без того вялая река, грязная. — о, я соболезную… — осторожно сказал Куромаку. ему было сложно понимать эмоции других людей, но если он понял Пика правильно, то, — что с ним случилось, если не секрет? я понимаю, не этично такое спрашивать, но… — с ним? он отстал в развитии, вот что. Пик глухо рассмеялся. — извини, я ввел тебя в заблуждение… ну, короче, он жив и относительно здоров, просто он долбоеб. Куромаку не знал Вару близко, впрочем, память подкинула ему образ хамоватого и юркого заморыша-матершинника с выжженной зеленой краской волосней, в зеленых очках со спиральками и в давно не стиранном худи с анимешной девочкой. кажется, с Аской из Евы. первое что он сказал о себе, это то что он детдомовский, а потому «на хавчик падкий генетически», а потом достал из широких штанин заточку и принялся ею играть на глазах у изумленной публики. они пересекались вживую лишь однажды, — на дне рождении Пика — тогда Вару торчал у трона Полевого Командира, болтал под локоть, не смог симетрично порезать торт, а в конце вечера занял у Куромаку сотку и, естественно, не вернул. этого Куромаку было достаточно, чтобы составить мнение. с другой стороны, это, наверное, как с Зонтиком. — жизнь часто разводит людей по разные стороны. — типа того… просто, с одной стороны, мне не нравится, что с ним происходит. я хочу взять его за шкирку из того перманентного треш-стрима с бухлом, наркотой, блядями и гопниками, в котором он варится заживо… типа, взять, встряхнуть, навешать пощечин, сказать: «очнись, мудак! ты спускаешь себя в унитаз, бля! я тебя больше не узнаю!». он очень важен для меня… я до сих пор чувствую за него что-то вроде ответственности, хотя я понимаю, что… Пик понял, что слишком уж разоткровенничался и, исправившись, сплюнул с моста в ледяную бездну. — ну типа… был мне важен. когда-то. когда мы жили в другой жизни. и, помолчав, добавил: — с другой стороны, человек сам осмысленно выбрал для себя быть долбоебом. — послушай, он, судя по тому, что ты говорил о нем, просто запутался. люди не выбирают становиться им зависимыми или нет. задействуются сложные биохимические процессы, обойти которые невозможно… — не выбирают. но вот конкретно Вару однажды сказал мне, что осознанно выбирает путь саморазрушения и дурости. что считает вот это вот все развитие и умничанье — всего лишь дрочевом и «ментальными цацками». не прям так слово-в-слово, но суть такая. с этого, я думаю, все и началось. где-то в небе пронеслась перемазанная сажей птица. — а раз так, то и воспринимать я его буду так. очки металлически блеснули на морозе. — здравое решение. а то я боялся, что сейчас начнется типичный «спасательский» нарратив. в конце-концов, чего ожидать от детдомовского мальчика из небольшого пгт? Пик посмотрел на Куромаку изучающим, рентгеновским взглядом. — ты как-то не по-марксистски рассуждаешь нихрена. а скорее как фашист обыкновенный. — Маркс и Энгельс были Марксистами-утопистами. бытие формирует сознание — это не я сказал, это сказала жизнь. повисла тишина. — пойдем отсюда, — наконец скомандовал Пик, — я замерз. — пошли… только вот сходить нам особо некуда, как я и говорил — зимой здесь скучно. — чепуха. мир интересный, если ты интересный. — это тоже что-то из репертуара Данте? — ага. из Алигьери. IV. Пик не ждал ничего конкретного от анона с ником Coldness_In_My_Heart и с Штирлицем-Тихоновым на аватарке, когда с ноги вламывался к нему в личку. он просто хотел вкинуть ему самодельный мем про дельфинов, отравление хлором и Гаврилу Принципа и уйти, но по чистой случайности немного задержался и сидит там до сих пор. V. — в какой-то момент я перестал понимать, что вытворяет Феликс. это просто хаос… чистейшее безумие. неописуемое-ненарисуемое, как хтоническое чудовище Лавкрафта! это настолько, сука, ужасно, что я не могу это осознать до конца! это катастрофа! казалось бы, у Зонтика пиздец и ахуй, ну что может быть хуже, — Куромаку знал о чем говорил, он несколько лет редактировал сюжеты в комиксах Зонтика, — ну, Вару, может твой… — не гони на Вару — он пишет эстетичные хентай-открытки из нулевых в прозе. ничего лишнего, чистейший сисечно-писечный синематограф. — ну как бы… но нет! Феликс! вот реальная катастрофа! когда Куромаку пил, у него развязывался язык и Пик этим пользовался. они сидели в уютном баре, стилизованном под школьный класс — за исписанными старыми партами, в окружении пыльных книг и учебных пособий, в свете приглушенного неона они слушали Aphex Twin и потягивали пивко из граненных стаканов. точь-в-точь из таких, как в родной столовке. — сука, какие-то таблицы, квадратики, которые он все время зачеркивает, редравы редравов, редизайны редизайнов и очень. очень. много. пиздежа! о великом величии, о громадье наполеоновских планов, о черте лысом! он, сука, в суперпозиции находится! на шпагате едет, как Ван Дам! он энтузиаст с горящим сердцем и при этом профессионал великий. он делает откровенно детский контент для детей и разводит сточасовой пиздеж о глубинном смысле, епт! он свой лор разорвал на части из-за ебучих ТРЯПОК! — на слове «тряпки» он сорвался на смешной визг, — ну не могу, бесит это! так не делают проекты, никакие! Куромаку стукнул по столу так, что пикова фуражка подпрыгнула. — сейчас я, с твоего позволения, затравлю тебе поучительную притчу. чисто как наш мудрый друг-Дантес из конфы, который уехал в экспедицию, там все осознал и понял. археолог-Данте и правда оказался мудрее всех — однажды он просто уехал на раскопы во Владивосток и больше никто не видел его онлайн. лишь иногда получали письма. раз в пару лет, между двумя и тремя часами ночи по Москве, разумеется. — короче. был у меня в школе кент, назовем его Ромео. потому что он был большим романтиком… конечно. он был дико творческий… — о, ну естественно! — и у него был свой собственный опус-магнум под кодовым названием: «моя Николь». почему так? потому что он любую тему умудрялся свести к этой проклятой… штуке. и начинал он свои излияния неизбежной кодовой фразой. «Прям как моя Николь»… или «а вот моя Николь»… ну, мысль, думаю, ты понял. Пик драматично отхлебнул пива, темного, как его мятежная душа. Куро слушал. — о чем было это произведение, спросишь ты? а я не знаю! никто не знает! Ромео переписывал сюжет, хронологию и мир между гулянками со мной! в субботу у него была одна концепция, а в пятницу была уже совершенно другая! да что уж там, я тебе больше скажу: Ромео даже не мог определиться, какой формат ему выбрать. на моей памяти Николь была книгой, потом комиксом, потом фильмом, потом опять книгой… — мы любим такие формы, форматы, о-о-о! это было настолько тупо и неожиданно, что заржали они оба, напугав сидящих за соседней партой девочек-анимешниц. — единственной константой могла бы быть пресловутая Николь… но нет, нихуя! на моей памяти он редизайнил её пять раз! она была негритянкой, наци-фемкой-бучихой и её звали Эмма, альбиноской… в последней реинкарнации я видел эту Эмму-Николь рыжей, очкастой и сисястой аниме-вайфу — это Ромео упал в Персону и открыл для себя Футабу, я так понимаю… — «Доктор Кто» какой-то. — ага. «Телка Когда»… и были те же разговоры о великом величии и о том, какая это будет бомба, когда он напишет, какой Николь сложный и комплексный персонаж и как мы все тут ахнем от восторга. пфт, виабу тупорогий. Пик откниулся на спинку стула и посмотрел на снег за окном. Куромаку взял немного жареного сыра из его тарелки — друг не возражал. — ну, да, у них с Феликсом похожая симптоматика… хотя у твоего знакомого это в терминальной стадии. а он не пробовал… не знаю, писать свой опус-магнум? — а это самая страшная часть нашей истории. Пик придвинулся ближе и заговорил зловещим, приглушенным голосом, как в страшилке про черную руку: — не спрашивай, откуда я это знаю, но, в общем… мысль Ромео начала простираться дальше, к звездам ввысь и теперь это у нас будет визуальная новелла. Куромаку схватился за пьяную голову. — ты прав… по сути-то ведь, то что делает Феликс, это вот эта дрисня, только в промышленном масштабе… — с Феликса никто ничего не требует, потому что он, в первую очередь, блогер. а к блогерам относятся как к интернет-друзьяшкам, которые делают полную хуйню, но они друзьяшки и у зрителей с ним парасимпатия. и поэтому хавают. а по сути, что то, что это — детско-подростковый невроз, который надо бы отпустить, забыть как кошмарный сон и идти с гордо поднятой головой, вздыхать и благодарить Бога, что все это кончилось. Aphex twin в динамике сменился каким-то холодным индастриал-техно. Пик поднял голову: — о, нихрена себе… это же klack, сто лет их не слышал… песня называется faith in me, вроде… или это lost without you… нет, это все-таки faith. Пик слушал много нишевой, темной электронной музыки, которую невозможно было откопать где-то кроме как просторов аудиозаписей ВК. интернет-друг Куромаку жил не в Москве, а в какой-то своей стремной, вархаммерообразной-эквлибричной антиутопи. это страшное тоталитарное государство нельзя было найти ни на одной карте мира, лишь внутри черепной коробки автора и где-то в ворохе его письменного стола и заметках, гниющих битыми пикселями в памяти телефона. и, был он в нем, должно быть, либо диктатором и единоличным владыкой, либо правителем-в-изгнании. или, на худой конец, благородным узником; одиноким дезертиром, которого предала отчизна. но уж точно не жалким программистом 1С в филиале «Московского долголетия», после того, как шесть лет учился на не связанную со всем с этим гуманитарную профессию и не смог в неё вкатиться. — давай выпьем, — внезапно предложил Куромаку, хотя, вообще-то, ему было уже «хватит», — чтобы любые наши проекты, неважно, творческие они или нет, не превращались в «мою Николь». — давай, — абсолютно серьезно согласился Пик. — на брудершафт. Пик кивнул, пусть и с промедлением. когда они целовались, впрочем, больше по дружески, чем с искренней стастью, сидящие по соседству анимешницы захихикали. VI. некоторые встречи бывают судьбоносными. так встретились, например, Дилан Клиболд и Эрик Харрис. Никита Лыткин и Артем Ануфриев. Генрих Гиммлер и Адольф Гитлер. и так встретились Архизлодей и Холод_В_Сердце. в одной комбинации попались сразу Король Пик и Король Треф. темные пятна на разноцветном пано из макарон. VII. — Я ваще считаю, что от Габриэля надо отстать… удивительное качество Пика было в том, что насколько связно он говорил, будучи пьяным, настолько же плохо он контролировал свое тело. шатаясь и перекатываясь, они перебирались в следующий кабак. вообще-то, они сейчас должны были лежать у Куромаку дома, есть картошку с сосиками и смотреть по ноуту «Отель Хазбин» и плеваться, но что-то пошло не по плану. — ну типа… посмотри на него, он просто же нейр… нейроотличн… скорбный на башку даун-аутист он, блять, короче! который просто не отдупляет, где он и на каком свете он находится. и пишет свои фанфики он тоже, не приходя в сознание! трогать его это все равно что пинать и обоссывать лежачего… — именно в этом и прелесть его писанины. они поднимались по лестнице с высокими, сбитыми ступенями из пульсирующего красным неоном чрева подвала — раньше здесь был магазин дисков, потом скупка краденного и теперь ночной клуб для фриков, достаточно злобный и закрытый, чтобы отпугивать всяких гопников, гламурных кис, нормисню и прочих хмырей. сегодня они будут бесоебить до утра. Пик вцепился в лацканы пальто Куромаку, пока тот обхватывал железное перило, чтобы не свалиться и не сломать себе шею. в мутном зеркале показались Платон и Аристотель в текстурках говнарей-неудачников. — то, что делает Габриэль — это культурный феномен. в лучших традициях фанфиков старой школы. если бы я был бы ученым-культурологом я бы… клянусь… я брошу все и исследовательскую работу однажды напишу. сейчас выйдем на улицу и я объясню. на улице им поплохело (или, наоборот, похорошело). Пик принял из пальцев Куромаку сигарету и закурил… и тут же закашлялся. Куромаку ухмыльнулся — ну что за позер. — послушай меня внимательно и восприми верно. — так точно, мой командор… — то что делает Габриэль — это чистейшее, инфернальное, нефильтрованное хаотическое зло. там не то что нет логики и здравого смысла, там отсутствует любая этика и мораль. фанфики обычно пишут дети, у которых только-только формируется личность, а значит, представления о морали и этике… а Габриэль-то по физиологическим причинам застрявший в глубоком детстве взрослый. это пятилетний ребенок в теле тридцатипятилетнего же. — и-и-и? Куромаку затянулся. — вот и-и-и то. нет у него нет этой «типа взрослой» позиции. у него отсутствует внутрненний цензор и, как следствие, маркеры «это хорошо, а это плохо». ему дали пространство где можно сливать агрессию и негатив — и он это делает. в его «стране друзей Флаттершай» четко описывается картина повального, беспощадного зла. и пугает это зло не смехотворными описаниями кишков по стенам и кинками маркиза Мазосада, а тем, что вот такая нефильтрованная… сколько раз я сказал это слово уже? нефильтрованная, в общем, хуйня, я извиняюсь, реально существует — в голове автора. Пик прислонился лохматой башкой к стеклянной двери — фуражку он проебал где-то между Солевым проездом и улицей Сорокина. — глубоко… но, ты все равно не продашь мне Гаврюху. — и не думал. я… Куромаку выдохнул дым в морозный воздух. — я хочу вернуться к фанфикам. — да ты че… а-бал-де-е-еть. Пик улыбнулся улыбкой собаки Баскервиллей. — да. я два года мучил себя и окружающих… ходил вокруг дa около… посжигал все свои тетради и снес «союз трефовой масти» с винта… все сто пятнадцать страниц, таймз нью роман, 14 шрифт, 11 кегель! я мод на Хартс оф Айрон год делал и не доделал, понимаешь! голос предательски дрогнул — модик на хойку реально было жалко. Пик зацокал языком, сочувственно и издевательски. — о, да, я помню. ты пялился в окна фандомщиков и прочих творческих инфантилов с мордой типа: «ну че, веселитесь, суки?». — так ты тоже! глупый смех, за который утром будет стыдно. —… а потом почитал всю, с позволения сказать, библиографию Габриэля и познал дзен, прямо как Данте. Пик, ты… Куромаку затянулся отчаяннно, как кислородом перед прыжком в воду. — ты будешь моим соавтором? Пик, в отличие от него, не раздумывал ни минуты. должно быть, он ехал сюда ради этого. — говно-вопрос. из открытой железной двери валил сизый пар и отголоски Front-242. точнее, какого-то очень странного ремикса на Front-242. любимый коллектив — обскурные бельгийцы, у которых в каждой песне есть революция, террор и смена власти. в тексте, в оформлении пластинки (которым, к слову, члены команды занимались сами), в выступлениях, в каждом использованном семпле. — за это нужно выпить, — сказал Пик. и они нырнули в бездну морального падения. обратно. IX. домой они приползли под утро. в прямом смысле, приползли. в суматохе рейва Куромаку разбил колено, но чувствовал себя абсолютно счастливым. Пик был абсолютно прав — он просто не умеет веселиться. что было между пятью утра и двумя часами дня никто никогда не узнает. X. — значит так, концепт фикла, — приказным тоном вещал Пик, — берем всю эту макароновую разноцветную Ваху Феликса и-и-и-и обнуляем её нахуй. просто на помойку все эти его «17 мгновений кретинов» выкидываем и помещаем персонажей в однушку где-нибудь, ну, скажем… пусть будет Одинцово… или, не, ща еще круче. в Химки, епт! — почему в Химки?.. — потому что я там живу, вот почему. это селфинсерт такой. Пика, кажется, вообще не мучило похмелье. видимо, сказался некоторый стаж игры в литробол. — и, короче, заставляем наших пластелиновых варлордов справляться с повседневной унылой всж-рутиной. пусть типа, не знаю, Канцлер Рицхоген сражается с засорившимся унитазом в соло всю главу и у него в очке рука застрянет, например… — опять самовставка?.. — а даже если так, то что? – с вызовом спросил Пик. Ему не ответили. Он продолжил разгонять, поймав желчное вдохновение, — у него в такие моменты загорался сумасшедший огонек в глазах, совсем как у Вару: — ... или, н-не знаю, пусть Генрих работает в пивнухе на кассе, а министр Ренц в той же пивнухе оператором адинэски, лол. а хозяином хаты будет Феликс. но не тот Феликс-желтый демиург-бог-отец из комикса, а наш реаловый солнечный пиздодуй-любитель квадратиков, донатов и шмоток из детского мира. Куромаку откинулся на изголовье и смиренно закрыл глаза. он испытывал в этот момент противоречивую смесь эмоций и неприятный холодок на шее и спине. — и назовем этот шедевр «Мальчишник в Вермахте»… э-э-э, Куромаку?.. ты че, спишь, что ли? Куромаку замычал что-то неразборчивое. он сидел по грудь в теплой, пенной воде, подогнув под себя колени. он впервые завтракал, сидя в горячей ванне. чашка кофе, бутерброд с маслом, куриный бульон и конфета. Мишка на Севере. абсолютное нарушение порядка, недопустимое, невозможное… но такое кайфовое! запотевшие очки нежно поблескивали на бортике. старательно зализанные волосы спадали ему на высокий, мокрый лоб смешными белесыми сосульками. затылок приятно холодило мокрым кафелем. голова уже не болела, — алкозельцер начал действовать, — просто слегка кружилась и плохо думала. — мне неудобно, что ты видишь меня… в таком виде, — признался он и не узнал свой голос. — ой, да что я там не видел, собственно. и вообще, Курочка, после того, что ты вытворял вчера, ты должен на мне жениться. Пик сидел на бортике ванной и болтал ногой в воздухе, почти пиная кособокую стиралку. теперь он был без своего «боевого облачения», просто в растянутой футболке на голое тело. из комнаты долетали отголоски Breakfast in Vegas. Пик, судя по всему, действительно, не слушал никакой музыки, кроме электронной. «Cruisin' for trouble and begging for pain Craving for pleasure, a sickening game…» — а разговоров-то было… — за... замолчи. пожалуйста... Куромаку глупо и жалобно засмеялся. Пик, конечно же, не заткнулся. XI. — во-о-от, а ты говорил, что в Новосибирске заняться нечем.