наши чувства?...

Но это оказалось сильнее Тины. Слишком долго она держала всё в себе, слишком много ночей просыпалась с этой тягучей жаждой, которую боялась признать даже самой себе. Запретное, опасное, но в то же время манящее — словно огонь, от которого невозможно отвести взгляд, даже зная, что он обожжёт. Может, виновато шампанское или виски? А может, всё сразу? Или эта ночь — особенная, хрустальная, наполненная ожиданием чуда? А может, всё дело было в самой Тине: в её сердце, которое билось не туда и не так. Она потянулась вперёд медленно, словно сквозь густой воздух. Губы почти коснулись губ Олеси, дыхание сбивалось, сердце гремело в груди, будто барабан. А вдруг та оттолкнёт? Осудит? Уйдёт, и Тина потеряет её навсегда? Но женщина не двинулась. Только ладонь её крепче сжала шею Кароль, пальцы дрожали, и в этой дрожи чувствовалось что-то большее, чем простое сомнение. И в тот миг, когда их губы наконец встретились, мир рухнул. Всё — стены, часы, даже собственные мысли — разлетелось на осколки. Тина не ощущала боли: только сладкое, обжигающее чувство, будто реальность переписывалась заново, выстраивалась вокруг них двоих. Она боялась даже вдохнуть. Её ладони осторожно скользнули вниз, нашли талию Олеси, и от этого прикосновения по телу прокатилась волна жара. Закрыв глаза, Тина видела лишь вспышки — не реальные, а воображаемые, будто в её голове зажигалась гирлянда. А потом всё изменилось: губы Иванченко ожили. Осторожность исчезла, поцелуй стал глубже, смелее, горячее, и Тина потерялась в этом потоке. Её охватила жадность — жадность к близости, которой всегда будет мало. Слёзы сами собой проступили на глазах, она не в силах была их сдержать: её тело не умело вмещать такой шквал эмоций. Когда они почти упали на кровать, Кароль забыла обо всём. Простыни оказались холодными, но в ту же секунду жар их тел прогнал этот холод. Тина задыхалась, хватала воздух рваными глотками, но при этом не могла насытиться её запахом, её кожей, её теплом. Одежда спадала с них поспешно, кусками, как ненужная оболочка. Тина дрожала — от волнения, предвкушения, от страха потерять этот миг. И когда их тела соприкоснулись полностью, дрожь сменилась ощущением безмерного облегчения. Она словно вернулась домой. Губы Олеси скользили по её шее, по ключицам, оставляя за собой огненные следы. Тина выгибалась навстречу, закрывала глаза, впивалась пальцами в её спину. Всё было слишком ярко: каждый поцелуй отзывался внизу живота, каждая ласка поднимала её всё выше. Она стонала тихо, но в этих звуках было столько оголённости, что самой становилось страшно. Казалось, ещё мгновение — и она сорвётся, утонет, достигнет того самого чувства, которого боялась и ждала одновременно. — Олесечка… — её голос был похож и на крик, и на шёпот сразу, на молитву, произнесённую в полусне. Девушка отвечала ей страстью: в каждом движении звучала решимость и нежность вперемешку. Их тела двигались в одном ритме, и Тина чувствовала, как приближается к границе, за которой уже нет возврата. Она была так близко, что весь мир сузился до этого ощущения. И именно в тот миг, когда напряжение внутри неё стало почти невыносимым, когда Тина уже не могла контролировать дрожь, — за окном раздался первый оглушительный грохот. Её тело дёрнулось, будто от удара током. Вспышка света заломила тени в комнате, разметала их по стенам. За ней последовал новый разряд, ещё ярче, ещё громче. Салюты. Кароль вскрикнула — от неожиданности, от резкой боли, будто кто-то сорвал с неё последний шаг к освобождению. Она открыла глаза: Олеся остановилась, её движения замерли. Лицо женщины было освещено вспышками — голубые глаза сверкали, но в них уже не было только желания. Там мелькнул страх. Тина всё ещё цеплялась руками за её плечи, дышала рвано, не понимая, почему мир вмешался именно сейчас. Её тело требовало, но момент был сломан. — Салюты… — выдохнула Олеся, будто извиняясь перед самой собой. — Салюты… — повторила Тина, и в этом слове прозвучало отчаяние. Она потянулась вновь, надеясь вернуть ускользающее ощущение, но женщина уже отстранилась. Отвернулась, плотно закрыла глаза, и её ресницы дрожали, как крылья пойманной птицы. — Тин… — голос её дрогнул, но всё же прозвучал твёрдо. — Нам нельзя. Это неправильно. Слова ударили сильнее, чем салют за окном. Тина лежала, ещё дрожащая, вся в напряжении, на полпути к тому, чего так жадно ждала, и не могла поверить, что всё прервалось. Тело всё ещё жило другим ритмом — быстрым, судорожным, требовательным. Казалось, если она закроет глаза, то сможет дотянуться, докричаться до того, чего её лишили. Но глаза были открыты — и рядом сидела Иванченко, отвернувшись, сжатая в кулак, словно боялась самой себя. — Неправильно?.. — голос Кароль сорвался, прозвучал сипло, почти чужим. — А то, что я сейчас чувствую… это тоже неправильно? Девушка не ответила. Только глубоко вдохнула, будто собиралась выдержать эту бурю. В груди у Тины всё рвалось наружу. Она прижала ладонь к животу, будто могла удержать этот пожар. Сердце било так, что казалось — оно выскочит, разорвёт её изнутри. Ей хотелось кричать, биться, умолять, но слова застревали в горле. — Зачем Ты так со мной?.. — прошептала она, и слёзы брызнули на виски. Она тянулась к ней снова, хотя знала — женщина оттолкнёт. И всё же пальцы скользнули по её плечу, задержались на руке, как у ребёнка, цепляющегося в последнюю секунду. Олеся всё так же сидела рядом, но уже не смотрела на неё. Вспышки салюта освещали её лицо — и Тина видела, что ей тоже тяжело. Её губы дрожали, дыхание рвалось, но слова оставались холодными. — Мне нужно в душ, — произнесла она почти шёпотом и ушла. Тина осталась одна. Голова кружилась, всё вокруг плыло. Она натянула одеяло к подбородку, не давая глазам закрыться, но усталость оказалась сильнее. Когда рядом снова раздались шаги — Тина уже почти ничего не чувствовала. Только одно: они не должны были реагировать на эти салюты.