Как Эндрю перестал надеяться

До того времени, как Эндрю окончательно охладел ко всем, у него были надежды на хорошие эмоции. Он помнил первый день с Касс, и до семи вечера всё правда было как в сказке. Не нужно было надеяться. Позже эта ошибка не была нарушена. Никогда. Но каково было удивление блондинистого ребёнка, когда, даже ни на что не надеясь, в итоге было больно. Кроме библиотеки, где он был всегда один, ничего не вселяло в этого ребёнка желание жить. Но на новом месте, в новой школе был человек, который вселял умиротворение, и это затмило даже спокойствие библиотеки. К Касс он переехал летом. Прятаться в библиотеке ночью не получалось. Он терпел. Он молчал. И он резал. Самые ужасные три месяца. Хотя, если быть честным, вся жизнь была куском дерьма. Сна почти не было. Скрипучий пол. Эндрю просыпался от любого шороха. Спать под одеялом он не мог. Он тёр себя в душе настолько сильно, что тело было красным. Разбитое зеркало, отражение грязное. Повязки на руках не помогли ему что-то доказать, но он не перестал. Школа. Чёрные волосы учительницы внушали покой, спокойный голос убирал желание задушить себя во сне. Его не трогали. Никаких прикосновений после первого укора: «не трогайте». Многие её боялись, но она была просто немногословной. Эндрю игнорировал её, как и всех учителей. Но спустя месяц молчаливого понимания он задумался. Как человек, который слышал только несколько его базовых, немногословных ответов на литературе, мог прочитать его? Обычно никто его не понимал. Он не хотел думать об этом, ведь знал: если начнёшь надеяться, пожалеешь в конце из-за того, что ожидал большего. Меньше ожиданий — меньше страданий. Его не вынуждали говорить сразу. Она ждала, понимала и никогда не торопила. Эндрю был отличником по литературе. И впервые он почувствовал что-то кроме отвращения. Желание читать. Читать и убегать от реальности. Читать и понимать персонажей. Читать и хотеть обсудить это с учителем. Никакая Касс ни разу после половины первого дня не внушала в него ничего, кроме отвращения. От неё. От монстра, которого она вынашивала. И отвращения от самого Эндрю. Чувство грязного тела не спадало, повязки с рук тоже. И только на уроках литературы его плечи могли перестать быть напряжёнными на несколько минут после занятий. Она разрешала остаться. Остаться там, где было умиротворение. Где он не был грязным подобием человека. Где он просто был. Этого было достаточно. Эндрю последний раз в жизни плакал при ней. Он задыхался, умолял о помощи. Его не коснулись. В пустой кабинет она принесла воды и спросила, как помочь. Она не пыталась говорить. Не давала ложных надежд на то, что всё будет в порядке. Она просто дала ему воды и после молчания не задала вопросов, не требовала объяснений. Ей ничего от него не было нужно. Когда Эндрю успокоился и смог нормально дышать, она расплакалась. Она просто вышла из кабинета, когда слёзы покатились по её лицу. Она рыдала громче, и слёзы полились по щекам Эндрю. Он впервые чувствовал столько эмоций. Через минут десять она вошла в комнату со словами: — Я надеюсь, всё будет лучше. Ты заслуживаешь лучшего. Будь тут столько, сколько захочешь. Ключ отнесёшь на место, когда уйдёшь. Она впервые была такой многословной. Обычно они просто сидели в кабинете: Эндрю читал, а она писала планы для уроков. Это больше походило на наказание какого-то бунтаря-среднеклассника. Но двоих всё устраивало. Иногда были и другие люди, но больше часа они не выдерживали. Всё-таки эти два человека имели слишком большое влияние на окружающих. И Эндрю не надеялся на что-то лучшее. Он привык к этой отвратительной жизни, где его плечи могли расслабиться исключительно в кабинете литературы. Зимние каникулы были отвратительными. Слишком много времени он провёл в этом ужасном месте, которое он должен был считать домом. Руки изрезаны в мясо. Под кофтами ничего не видно. Он привык к боли, так что всё было как обычно. Мысль о том, что скоро он пойдёт в школу, не радовала. Но перспектива молча читать в кабинете литературы вселяла желание не задевать вены во время «отмывания».