Тайна Жёлтого дома

Я снова бежал. Ноги быстро передвигались по сырой, холодной земле. Лабиринт. Бесконечный и бессмысленный. Стены из белого, почти сияющего в полумраке кирпича теснили меня со всех сторон, а сквозь их швы лезло, извивалось живое растение. Оно было незнакомым и пугающе красивым: голубоватый отлив на жестких стеблях, усыпанных черными шипами. Лозы не просто росли–они охотились. У этого места не было ни начала, ни конца. Я всегда уже оказывался здесь, уже бежал, чувствуя за спиной шелест плетей-лоз. Моих сил никогда не хватало. Сердце колотилось, рвалось из груди, а на кончике языка давно поселился знакомый привкус страха. И в конце сна–неизменное падение. Колени врезались в мокрую глину, боль пронзала остро и ярко, а следом накатывали они. Зелено-голубые «змеи», холодные и цепкие, обвивались вокруг ног, рук, сдавливали ребра. Хуже всего было кольцо на шее. Оно затягивалось с тихим хрустом, выжимая последний глоток воздуха. Казалось, я и вправду умирал–а затем резко проваливался назад, в кровать, срывая с себя тяжелое, удушающее пуховое одеяло, будто это оно душило меня все это время. Я сидел, жадно хватая ртом воздух, и твердил про себя сквозь стук в висках: «Всего лишь сон. Всего лишь сон!» Дрему смывало мгновенно, словно меня окатывало каждый раз ледяной водой. Весь день я потом боялся сомкнуть глаза. Боялся снова стать добычей для этих нещадных, живых стен. Они и были для меня самой что ни на есть реальностью–единственным воспоминанием, которое цеплялось и не отпускало, изо дня в день, из ночи в ночь. Мой личный, жуткий островок в океане забвения. Я не помнил, что было вчера. Не знал, что ел на завтрак. Лица людей расплывались, как под дождем, и я не был уверен, что меня здесь вообще кто-то навещает. Хотя милая девушка–та, что с огненными кудрями чуть выше плеч и широкой, солнечной улыбкой (черт, не вспомню ее имени!)–уверяла, что каждую пятницу в четыре ровно ко мне приходит мама. Я верю ей. Просто потому, что выбора нет. Удивительно: каждый новый сон я помнил с фотографической четкостью, будто записывал на пленку. Мог бы пересказать любой дословно. Да, они были похожи, но в деталях–разница. Иногда я бежал дольше. Иногда казалось, что вот-вот, еще рывок–и я вырвусь, лозы отстанут, их шелест замрет где-то позади. И в этот миг ложной надежды я спотыкался. Замедлялся на долю секунды. Этого хватало. Холодные побеги настигали меня, впивались в кожу, и я снова летел в пропасть, чтобы очнуться здесь, в комнате, где от ночного ужаса оставалось только липкое чувство на коже и колотящееся сердце. А вот на простой вопрос «Сколько мне лет?» вряд ли ответил бы. Хотя нет, поправляю себя: очаровательная девушка оставила мне подсказку. Листок на тумбочке у кровати, рядом с граненым стаканом для воды. Шестнадцать. Если верить календарю и аккуратному почерку на бумажке, мне недавно исполнилось шестнадцать. Интересно, как долго я уже здесь? Сегодняшний сон был… сто двадцать седьмым. Точно. Я веду счет. Очередная черточка ляжет в мой блокнот с серой, потрепанной обложкой. Если каждую ночь–по сну, значит, здесь я уже давно. При условии, конечно, что этот кошмар начался именно в день моего прибытия. Хотя звучит это уже неправдоподобно. И, кстати, самый главный вопрос: где это–«здесь»?

***

Кто угодно мог бы назвать это место пренебрежительно–одним коротким словом, будто ставя на всём здесь жирный крест. «Психушка». Слишком грубо, не правда ли? Слишком… обобщённо. Почему бы не «психиатрическая лечебница»? Звучит куда солиднее, научно и обнадеживающе. Но между нами, здесь, в этих стенах, мы называем его иначе. «Желтый дом». Неофициально, по-домашнему. И ведь правда–стены выкрашены в самый что ни на есть умиротворяющий, солнечно-медовый оттенок. Не кричащий, не давящий, а теплый, почти ласковый. Цвет спелой дыни. Он не режет глаза, но и не позволяет им забыть, где ты находишься. Странная вещь–даже такие, казалось бы, безобидные слова порой нагоняют на людей смутную тревогу. Но что они скрывают? Место, полное безумцев? И да, и нет. Позвольте мне не использовать это колючее слово–«психи». Здесь живут пациенты. Люди, которым требуется помощь, покой и понимание. И здесь они это получают. Внутри этих желтых, поглощающих уличный гул стен им куда безопаснее, чем в той необузданной, хаотичной реальности за окном. Честно говоря, любому человеку здесь может стать спокойнее. Вместо грохота машин–тихий шорох тапочек по линолеуму. Вместо людского гама–размеренный голос диктора по радио да щелканье замков в установленное время. Поэтому окна здесь никогда не открывают. Зачем, если существует совершенная система вентиляции, равномерно подающая стерильный воздух? Это очень разумно. И уж точно не стоит бояться людей в белых, чуть жестковатых на вид халатах–наших «желтых санитаров», как мы их между собой зовём. Они–воплощение заботы и профессионализма. Абсолютно безобидны, если, конечно, следовать их мягким, но не терпящим возражения указаниям. Каждый здесь, от врача до уборщицы, желает только одного–скорейшего выздоровления тем, кто населяет эти светлые, залитые ровным светом комнаты. Сердце по-настоящему сжимается, когда видишь, сколько среди пациентов совсем юных лиц. Как трогательно и вместе с тем горько выглядят их встречи с родителями в гостевой комнате–та самая «пятница, ровно в четыре» для парнишки из одиннадцатой палаты. Мне так хочется верить, что каждый из этих мальчиков и девочек скоро окажется дома, в объятиях любящей семьи, в кругу тех, кто так их ждёт. Ведь как бы ни было хорошо и спокойно в нашем Жёлтом доме, он никогда не заменит настоящего очага, а жизнь по расписанию–не сравнится со свободной, пусть и шумной жизнью за его стенами. Увы, правда такова, что не всем светит скорое и полное излечение. Мы боремся за каждого до конца, пытаемся облегчить страдания, найти ключик к запертому сознанию. Иногда… иногда усилия тщетны. Но поверьте мне, тех, кто смог улыбнуться на прощанье, крепко пожать руку доктору и выйти за ворота навстречу новой жизни,–их несомненно больше. В этом вы можете быть абсолютно уверены. Мы ведём статистику.  А мой пациент–точнее, один из многих моих подопечных, который уже должен ждать меня в своей одиннадцатой палате,–уж точно имеет все шансы на это самое светлое будущее. Мы с доктором Кларком наблюдаем устойчивые, обнадёживающие продвижения. Медленные, да. Порой–на два шага вперёд и шаг назад, но таков уж путь к исцелению. Главное–вектор, а мальчик обязательно справится со всеми предстоящими трудностями. Я в это верю. Впрочем, я верю в каждого, кто живёт за этими дверьми. Однажды все они справятся. Просто кому-то нужно чуть больше нашего терпения и чуть больше этого ровного света, что льётся из плафонов на потолке и помогает не терять надежду даже в самые тёмные часы. Надо лишь дать время и правильный уход. Всё остальное–дело техники и, конечно, доброй воли самого пациента. А её, поверьте, у моего пациента предостаточно. Он борется. Каждую ночь. И мы обязательно поможем ему одержать победу.

***

—С добрым утром, Уилл! Как спалось? Лучистость и искренность рыжеволосой девушки могли бы растопить лёд–и неизменно оттаивали что-то в её пациенте. Парень невольно выпрямился на койке, отложил в сторону потрёпанный блокнот и уставился на девушку глазами, полными сонного недоумения. Она бережно несла на стерильном, идеально белом подносе два стакана: в одном покоились три пилюли–белая продолговатая, красная полупрозрачная сфера и приплюснутая с обеих сторон розовая таблетка; в другом плескалась вода, обычная, безликая, как всё здесь. Взгляд Уилла соскользнул с её улыбки на поднос. Он смотрел на таблетки так, будто видел их впервые–что, в общем-то, было чистой правдой. Каждое утро–как первое. Пустота в его глазах сначала озадачила девушку. Она склонила голову набок, будто пытаясь разглядеть в этих светлых, почти прозрачных омутах хоть крупицу узнавания. Потом, словно решив что-то для себя, мягко спросила: —Опять кошмар? Она знала ответ. Задавала этот вопрос почти ежедневно. Её терпение казалось безграничным, как и эти выкрашенные в желтый цвет стены. Уилл беззвучно кивнул, движение было довольно отстранённым. Да, образы преследовали. Все те же кирпичные стены и те же плети. Девушка лишь мягко улыбнулась в ответ. Ловким движением она перехватила стакан с таблетками и поставила его на прикроватную тумбочку с тихим, но твёрдым стуком. Затем наклонилась чуть ближе, и её шёпот стал интимным, предназначенным только для этого испуганного мальчишки в слишком широкой больничной пижаме: —А меня-то хоть помнишь? На лице Уилла расцвела виноватая, растерянная улыбка. —Имя… никак не вспомню. Пока безымянная для парня девушка без раздражения перенесла и второй стакан. Затем с той же лёгкостью, заправив выбившуюся рыжую прядь за ухо, указала пальцем на маленький металлический бейджик, приколотый к её безупречно накрахмаленному халату. —Викки,—выдохнул Уилл, опознав буквы. Он откинулся на холодную металлическую спинку кровати, чтобы было легче держать с ней зрительный контакт. Та еле слышно хмыкнула. Её взгляд скользнул по полу, нашёл одеяло на привычном месте–скомканным в кучу. Подняла его одним плавным движением, встряхнула и аккуратно сложила у изножья кровати. —Я твоя медсестра,—добавила она, поправляя невидимые складки на халате. —Не забудь выпить. Перед завтраком. Её тонкая рука взмыла вверх, изящный палец указал на листок, приколотый к жёлтой стене–расписание, заполненное ровным почерком,–а затем на стенные часы, тикающие размеренно и громко. —Я приду за тобой ровно в половине восьмого,—Викки в последний раз одарила его тёплой, профессиональной улыбкой. Прозвучал лязг ключей, два чётких щелчка замка–и она исчезла, оставив за собой лёгкий запах антисептика и лаванды. Уилл проводил её взглядом, потом уставился на расписание. «ПОНЕДЕЛЬНИК» «7:00–ПРИЕМ ЛЕКАРСТВ» Он снова сверился с отрывным календарём на тумбочке. Действительно, понедельник. Время–без пяти семь. Его взгляд вновь прилип к стакану. Таблетки не выглядели зловеще. Они выглядели чужими. Он не знал, чего от них ждать, но лучезарная улыбка Викки словно нейтрализовала этот страх. Он просто принимал их, одну за другой, запивая безвкусной водой, доверившись такому настойчивому теплу. И вдруг его осенило. Он лихорадочно пролистал весь свой блокнот–страницу за страницей, покрытую столбиками чёрточек и скупыми, ничего не значащими пометками. Ничего. Но сейчас ему отчаянно, до дрожи в пальцах, захотелось запечатлеть это–не сон, а её улыбку, этот луч утра, пробившийся сквозь жёлтые стены. Он схватил карандаш. Рука повела линию–слишком уверенно, будто делала это сотни раз раньше. Странное чувство. Ему казалось, он не умеет рисовать. Но что он вообще помнил из этого «раньше»? Только бесконечный лабиринт. Только шипы. А на чистом листе под его пальцами уже рождалось лицо–пока лишь контур, тень, обещание. Обещание памяти.

***

Нарисовать Викки не составило труда. Пара уверенных штрихов–и с бумаги уже смотрели на меня два озорных глаза. Жаль, у меня не было цветных карандашей. Тогда бы я смог оживить её профиль: передать тот самый голубоватый отлив в зеленых глазах, медный отблеск рыжих прядей, теплый розовый цвет губ, будто слегка подкрашенных помадой. Не попросить ли у неё карандаши? А есть ли они здесь вообще? Мои руки, ведомые какой-то неосознанной силой, снова потянулись к карандашу и выцветшей бумаге. Странное чувство–не помнить, но делать что-то по памяти. Выводить чёткие силуэты, уверенные линии, узнаваемые черты. И получалось, на мой взгляд, совсем не дурно. Словно сама Викти наблюдала за мной со страницы, только лишённая своей привычной яркости, заточённая в чёрно-белую гамму. Я оглядел комнату в поисках новой «музы». Оказалось, колорита здесь было не так уж много. Жёлтая краска застилала стены, навевая двойственные ощущения: цвет одновременно успокаивал и напоминал–место, где я нахожусь, это не просто санаторий.  Ладно, я немного лукавлю. Конечно, дело не в стенах. Гораздо красноречивее была дверь без ручки с внутренней стороны, окна, затянутые плотным, молочного оттенка пергаментом, который скрадывал живой солнечный свет, и странные дизайнерские решения. Вся мебель–прикроватная тумба, шкаф–была выкрашена в белый, но будто второпях, с подтёками и неровностями, словно её окунули в ту же жёлтую краску, а потом попытались замазать. Смотрелось это неестественно. Даже металлический каркас кровати был покрыт толстым слоем белой эмали–и ножки, и спинка, холодная на ощупь. Места в комнате было ещё меньше, чем казалось на… какой там по счёту взгляд? Узкий проход от койки до двери, на пути–высокий, неуклюжий шкаф, тоже в этих нелепых бело-жёлтых разводах. Меня охватил банальный интерес: а есть ли там мои вещи? Я ступил на холодный кафель, нащупал ногой первую тапочку, затем вторую. Они тоже ничем не примечательны, кроме цвета–не выбеленно-стерильного, а того самого, жёлтого, в тон стенам. За скрипящими дверцами шкафа я не нашёл ничего интересного: запасной комплект постельного белья, пара идеально сложенных полотенец и две пижамы, точь-в-точь как та, что была на мне–из той же мягкой, безликой ткани того же унылого оттенка. Особым разнообразием здесь, видимо, не страдали. И всё же «здесь» оставалось понятием расплывчатым, хоть у меня уже и зарождались смутные догадки. Я вернулся к тумбочке, снова взглянул на календарь–всё ещё понедельник–и поднял глаза на расписание. После «7:30–ЗАВТРАК» красовалась другая, не менее красноречивая строка: «8:15–КАБИНЕТ 35. ПРИЕМ У ДОКТОРА КЛАРКА». Доктора, как и всё здесь, я тоже не помнил. Взглянув в последний раз на портрет Викки, я захлопнул блокнот, оставив карандаш между страниц, и убрал его на прежнее место–в выдвижной ящик тумбы. И снова оглянулся. Всё так же. Ничего в этих жёлтых стенах, что так и просилось бы на бумагу. По крайней мере, в этой комнате. Может, за её пределами всё было иначе. Таким меня и застала Викки–уже живая, не плод моего воображения в блокноте. Она снова сияла улыбкой, такой яркой, что сопротивляться её теплу и радости было невозможно–уголки моих губ сами дрогнули в ответ. —Знакомишься со своей комнатой?—спросила она, и в её голосе не было ни капли иронии. Я лишь кивнул. Наверное, для неё это привычная картина. Вопрос, мучивший меня с самого пробуждения, наконец обрёл форму: —Где я? Он прозвучал тише, чем я хотел, будто я боялся спугнуть эту радость на её лице. Но ни один мускул не дрогнул в её улыбке. —Ты там, где тебе помогут,—прозвучал ответ. Голос был сладковатым, медовым, как эти стены. На удивление, это не раздражало, но едва ли было до конца искренним. В её лучезарности скрывалось что-то ещё–что-то, чего я не мог понять, но ощущал кожей. Это было неважно. Важнее был ответ на мой вопрос. И после её слов у меня не осталось сомнений. «Психушка». Неужели я каждый день, раз за разом, прихожу к одному и тому же осознанию? Как глупо. И как неизбежно.

***

За стенами комнаты пространство оказалось её двойником-великаном. Те же жёлтые, поглощающие звук стены, та же мебель, заляпанная неряшливой белизной, те же окна, затянутые плотным пергаментом, превращающим яркий дневной свет в его тусклый, безжизненный отголосок. Та же плитка на полу, что и в палате. Выйдя в коридор, Уилл первым делом упёрся взглядом в небольшую стойку дежурной части. За ней, склонившись над какими-то бумагами, сидели несколько фигур в идентичных накрахмаленных халатах и аккуратных белых беретиках–клоны Викки, однако лишённые её сияния. Он скользнул по ним взглядом, и одна из них–самая старшая–подняла глаза и бросила на него взгляд, полный немого неодобрения. Это выражение не имело ничего общего с радушной теплотой Викки, которая теперь шла чуть впереди, ведя его по бесконечному, уставленному дверями коридору. Все двери были близнецами его собственной–гладкие, безликие, и он уже не сомневался, что с внутренней стороны у них тоже нет ручек. Они шли одни. Тишина в коридоре была гулкой. Размеренный стук каблуков Викки по плитке отдавался эхом. Неужели завтрак был назначен только для него? Количество дверей намекало на десятки, если не сотни, обитателей. Где же они все? Почему никто не слоняется по коридору, не ищет столовую? Викки не шла–она будто плыла вперёд уверенным, не допускающим отставания шагом. Уилл едва поспевал, ему хотелось вглядеться в каждую щель, каждый след на стенах, но возможность не предоставлялась. Они промелькнули мимо огромного–по меркам его камеры–холла и вскоре остановились. «СТОЛОВАЯ»,—гласила аккуратная табличка. Тишина за дверью была абсолютной, звенящей. Может, он терял не только память, но и слух? Викки без усилия толкнула тяжелую дверь, пропустила его вперёд своей неизменной улыбкой. Уилл неуверенно переступил порог. Первое, что бросилось в глаза–стойка раздачи с небольшим окошком. За ним, будто ожидая его, стояла плоская тарелка с бесформенной серой массой и стакан с мутной жидкостью цвета разбавленного варенья. Только взяв свой поднос, он заметил вторую дверь напротив–ту, что вела, судя по всему, в сам обеденный зал. —Уилл,—окликнула его Викки, всё ещё стоявшая у порога.—Приятного аппетита! Её улыбка вспыхнула в последний раз, и дверь за её спиной мягко закрылась. И тут его сознание наконец уловило звук–монотонное, приглушённое позвякивание ложек о посуду. Оно доносилось из-за той самой двери. Значит, он не один. Мысль одновременно ободрила и сдавила горло ледяным комом. Психушка. Мало ли кто обитает в этих стенах. Чужая близость и манила, и пугала, и это двойственное чувство казалось до боли знакомым. Наверное, он переживал это каждое утро. Просто не помнил. Прежде чем толкнуть дверь, он сделал глубокий вдох. Потом ещё один. Паника была его верным спутником не только во снах. Хотя в реальности она была приглушённой, тупой–и за это можно было быть хоть немного благодарным. Сердце успокоилось. Вернее, он перестал его слышать. Дверь поддалась легко. Звон ложек стал громче, обрёл чёткость. Уилл поднял взгляд и замер, оценивая картину. Столы. Идеально белые, квадратные, на четверых. Их было много–ряды, образующие правильную сетку. Такие же выкрашенные в белый металлические стулья. И всё это–под безжалостным взглядом всё тех же жёлтых стен. Но всё это меркло перед главным: люди. Зал был наполнен ими. Подростки, дети–кто-то старше, кто-то младше. Все в одинаковых пижамах спелого жёлтого цвета. Но лица… лица были разными. Усталыми, опустошёнными, отрешёнными, испуганными. Ни одного похожего. Его мозг лихорадочно пытался сканировать, цепляться за детали, но долго наблюдать не удалось. Сзади его решительно подтолкнули вперёд. Уилл вздрогнул, едва не уронив поднос. Обернулся–перед ним стояла женщина лет сорока с безупречной гладкой причёской, в таком же белоснежном халате. Её лицо было маской бесстрастия. —Садись,—буркнула она без интонации, и это прозвучало как приказ. Уилл выбрал первый попавшийся пустой стол. Подсаживаться к кому-то не решился–было страшно. Он украдкой наблюдал за смотрительницей. Та не излучала и толики тепла, в отличие от Викки. Она была часовым: холодным, бдительным, немедленно шикавшим на любого, чей шёпот превышал допустимый предел тишины. Лучше бы он продолжал смотреть на неё. Вид содержимого тарелки привлекал куда меньше. Серая масса с неопознаваемыми комочками. От одного взгляда во рту появлялся горький привкус. Дела со стаканом обстояли немногим лучше–мутный морс пах неестественно сладко и приторно. Уилл решил, что выпить его будет меньшим из зол. —Еда здесь, и правда, отстой. Голос прозвучал слишком близко, прямо напротив. Уилл вздрогнул и поднял глаза. За столом сидел парень. Откуда он взялся? Худощавый, с резкими скулами и глубокими тенями под глазами, он казался чуть старше. Чёрные кудри падали ему на лоб небрежно, почти вызывающе. Но это было не главное. Взгляд Уилла зацепился, замер, не веря. Пижама. Она была не жёлтой. Она была глубокого цвета индиго–болезненно-ярким пятном в этом море унылой спелости. Этот цвет, идеально гармонирующий с его бледностью, казался дерзким протестом. Он какой-то особенный? С чего вдруг? Незнакомец мягко улыбался, не обращая внимания на его ошеломление. —Спасибо за кофту,—он положил на стол аккуратно сложенную вещь приятного кофейного оттенка.—Мне свою ещё не выдали. Его улыбка была иной. Не ослепительно-лучезарной, как у Викки, а сдержанной, тёплой, предназначавшейся только ему. Уилл не ответил взаимностью. Он лишь перевёл растерянный взгляд с парня на кофту и обратно. И, кажется, только теперь незнакомец заметил ледяную стену отчуждение в его глазах. —Ты чего?—спросил он тихо. Нежность в голосе потухла, сменившись настороженностью. Что-то болезненно кольнуло внутри Уилла. Будто он сам только что задул единственную свечу в тёмной комнате. Но он не мог иначе. —Мы… знакомы?—сорвалось с его губ. Парень на секунду замер, потом невесело усмехнулся. —Это шутка такая? В его тёмных глазах мелькнуло нечто быстрое — беспокойство? Разочарование? Уилл не успел понять. —Нет,—тихо признался он.—Я правда не помню твоего лица. Его собственные слова прозвучали печально. Как можно забыть такое лицо? И этот вызывающий синий цвет? И тогда, робко, как первый росток, пробилась мысль: «Мне нужно его нарисовать». Хоть чёрно-белым, хоть каким. Чтобы завтра, даже если память сотрётся, на бумаге осталось доказательство: этот человек–реален. —Уилер! Резкий голос смотрительницы прорезал пространство. Уилл проследил за взглядом незнакомца–того самого Уилера–и увидел, как та хмуро смотрит именно на него. Разве нельзя было подсаживаться? За другими столами сидели по двое, по трое, а то и по четверо.  —Чёрт,—тихо выругался Уилер, подскакивая. Перед тем как уйти, он сунул Уиллу в руку маленький свёрток, туго закрученный кусок пергамента.—Возьми. И не ешь эту дрянь,—бросил он на прощание, уже отступая.—Говорят, она отравлена. Движения его были стремительными, почти призрачными. Уилл остался сидеть, сжимая в ладони неожиданный дар, с бешено колотящимся сердцем. Кофта так и лежала на столе. Вопросов стало больше, чем когда-либо. Уилл украдкой взглянул на Уилера. Тот сидел буквально за соседним столом, в одиночестве, механически ковыряя ложкой в своей порции. Так почему же они не могли сидеть вместе? И этот цвет… За что ему такие привилегии, если это, конечно, являлось привилегией? И знакомы ли они? Ответ, казалось, висел в воздухе, был очевиден всем, кроме него самого. Конечно, знакомы. Просто Уилл этого не помнил. Забыл, как и многое другое в своей жизни. Убедившись, что взгляд смотрительницы обращен в другую сторону, Уилл развернул свёрток на коленях. Печенье. Три штуки, простое, одно даже слегка надломлено. От него пахло ванилью и чем-то безвозвратно утерянным–может, далёкой кухней, уютом, нормальностью. В груди потеплело, вопреки всему. Он не помнил этого парня. Но эта тихая, рискованная забота касалась чего-то глубокого, забытого. Уголки его губ дрогнули в непроизвольной улыбке. За что? Почему? Сладости здесь, очевидно, были запретным, дефицитным товаром. Значит, это был дар. Настоящий. Он почувствовал на себе взгляд и поднял свои тускло зеленые глаза. Уилер с соседнего стола смотрел на него. Не открыто, а будто краем глаза, из-под опущенных ресниц. И в ответ Уилл–уже не сдерживаясь, уже не думая–улыбнулся ему по-настоящему. Широко и искренне. «Уилер…»—прошептала мысль, намертво вцепляясь в это имя.

***

Викки не спросила про кофту цвета кофе с молоком, хотя, мне показалось, её это и не особо интересовало. Она встретила меня у столовой, и мы двинулись к кабинету 35–приёмной доктора Кларка. Мы снова неслись вдоль вереницы одинаковых дверей, но теперь возле некоторых кучками толпились дети и подростки, сновали санитары. Я не думал о том, что ждёт меня на приёме. Это было неважно. Мой разум был заполнен лишь одним образом–тем парнем из столовой. Я даже не успел бросить на него последний взгляд, выходя: Уилер, судя по всему, покинул обеденную зону раньше. Я снова испытывал это странное, щемящее чувство. Лицо, которое я не помнил. Память о нём, которая когда-то была моей. Я знал–видел его раньше. Но в сознании не всплывало ни одной зацепки, ни одной сцены с его участием. Такой профиль, казалось, невозможно забыть: он не укладывался в шаблоны, был прекрасен своей резкой–выточенные скулы, тени под глазами. Я даже грустил, что не могу прямо сейчас рвануть в свою комнату, схватить блокнот и запечатлеть эти черты, пока они ещё так ясно выжжены в сознании. Завтра ведь я их уже не вспомню. Забуду всё: его сдержанную улыбку, чёрные завитки волос, глубокие карие глаза, на которые почему-то не обратил внимания сразу, а потом уже мысленно дорисовывал на фотоплёнке ещё живой памяти.  Это огорчало больше всего. Не сам факт забвения, а то, что стирались именно лица. Хотя Викки я отдалённо всё же помнил: её образ казался самым живым и цветным–до Уилера. Теперь же он стремительно тускнел на глазах: её солнечная улыбка стала казаться натянутой, шаги–слишком резкими и деловитыми, а рыжие пряди и вовсе обернулись дешёвой краской. Наверное, работать в таком месте нелегко. Может, она просто пытается держать маску успокаивающей безмятежности для всех нас, запертых в этих жёлтых стенах? Не знаю. Но могу точно сказать: мой новый (или старый?) знакомый был куда живее во всех своих проявлениях. Его речь дышала искренностью, в которую хотелось верить. А то печенье… оно было неожиданно вкусным. И сам жест, почти подарок–таким… милым. Странное слово по отношению к человеку, которого я не помнил, но именно оно вертелось в голове. До 35-го кабинета добрались быстро. Я даже по инерции прошёл мимо, уйдя в свои мысли (о ком-то), но медсестра рядом вовремя настигла меня, схватив за плечо. —Пришли,—её голос прозвучал сладко и отчётливо.—Дальше ты будешь один. Не бойся ничего. Она снова одарила меня той сахарной улыбкой, заглядывая в глаза. —Кларку можно доверять. Это неформальное «Кларку» слегка резануло слух. Девушка не казалась той, кто допускает себе подобные вольности: такая юная, но будто закованная в лак и крахмал. Кажется, она сказала это нарочно. Специально опустила «доктор», чтобы мне было спокойнее, словно речь о старом приятеле, а не о враче. Наивная уловка. Однако то самое волнение, что дремало до сих пор, начало накатывать сейчас с удвоенной силой. А что вообще может происходить за этой дверью? И кто такой этот Кларк? Что он делает? Всю эту тревогу пришлось заливать напускной уверенностью. На этот раз я сам открыл дверь и вошёл. Лишь плотно сжатые губы выдавали внутреннюю слабость. Внутри бушевали хаос и смятение. Страх перед абсолютной неизвестностью. Факт, что я забываю всё каждый день, давил сильнее всего. Кабинет, к моему удивлению, оказался почти пустым. Не знаю, чего я ожидал: шприцы, кожаные ремни и аппараты с электродами? Глупо. На деле комната была большой, но пространство в ней ощущалось неправильным, зияющим пустотой. Прямо напротив–стол, заляпанный той же белой краской, с двумя стульями. Справа–низкая кушетка, застеленная простыней без единой складки. Слева–стеллаж, заваленный папками и бумагами. Сам доктор Кларк–мужчина средних лет с безупречно уложенными волосами (неужели здесь дресс-код, от которого свободны лишь кудри Викки?), аккуратными усами, слегка вздёрнутым носом и пронзительным, изучающим взглядом–восседал за столом в таком же безупречно белом халате. Только дверь за моей спиной издала тихий, но чёткий щелчок, он поднял на меня глаза. —Уилл,—его голос прозвучал так же ярко, как у Викки, но без той навязчивой сладости. Он был ровным, профессиональным, оттого–более реальным.—Я рад тебя видеть. Я снова застыл, как тогда в столовой. Ноги будто вросли в плитку, ожидая внешней команды. —Проходи,—команда последовала незамедлительно. Кларк указал на стул рядом с собой. Мои ноги, повинуясь жесту, понесли меня к холодному металлическому сиденью. Во рту пересохло. Я бы не смог выдавить ни звука. Будто читая мысли, доктор тут же придвинул графин с водой и налил в гранёный стакан. Может, так происходило каждый раз, и он уже отточил этот ритуал до автоматизма? Пока я жадно пил, Кларк достал из ящика стола папку–неожиданно ярко-красную, кричащую на фоне всей этой белизны. Вынул несколько листов, испещрённых каракулями. Его почерк был эталонно врачебным–неразборчивым, тайнописным. Он что-то быстро начеркал на верхнем листе–казалось, просто водил ручкой по бумаге–и снова устремил на меня свой взгляд. Как должен проходить сеанс? Мне нужно говорить? Почему он просто молча изучает меня? Я заметил бейджик на его халате, совсем как у Викки. «Скотт Кларк»,—гласила гравировка. Он продолжал молча наблюдать, словно взвешивая что-то, принимая какое-то решение. —Твоя память–удивительный механизм, Уилл. Она стирает монотонные моменты, но оставляет лазейку. Твои сны. Они–твои проводники. Понимаешь?—наконец заговорил он после затянувшейся паузы. Я молча смотрел на него. Спорить было незачем–я и сам не знал, как всё устроено. Оставалось слушать и принимать на веру. Выбора не было. Но и соглашаться было трудно. Сны были моей язвой, они пожирали, а не вели к чему-то. Как они могут быть проводниками, если всегда об одном и том же? —Расскажи, каким был сегодняшний сон,—голос доктора вторил моим мыслям. Вопрос повис в воздухе. Облечь видения в слова было пыткой. Поделиться этим с кем-то–вдвойне. Горло сжал знакомый спазм, загоняя слова куда-то вглубь, не давая им обрести путь на свободу. Мужчина ждал. Терпеливо, не сводя с меня глаз. Кажется, он что-то понимал. —Вы ведь не в первый раз слышите о них,—выдавил я наконец.—Вряд ли я скажу что-то новое. Самые безопасные слова. Если мои подсчёты верны, я здесь уже сто семьдесят два дня. Значит, доктор вдоль и поперёк изучил мой ночной бред. Есть ли смысл повторять одно и то же? Что-то в лице Кларка изменилось. Взгляд стал жёстче, голос приобрёл стальную решимость, почти нажим: —Тем не менее, я прошу тебя рассказать. Что именно ты видел? Во рту снова пересохло. Я сделал ещё один глоток воды, но теперь она казалась безвкусной, почти едкой. Не утоляла жажду, а обжигала изнутри. Или это горело что-то другое. —Белые стены. И лозы. Они снова меня настигли,—выдавил я максимально коротко и сухо. Больше не мог. Кларк снова что-то написал на своём листе—я перестал пытаться разобрать эти загадочные знаки, хотя любопытство жгло изнутри. —А что ты чувствовал в этот момент? Облечь чувства в слова… Наверное, это никогда мне не давалось. Иначе как объяснить эту внезапную, дикую панику, которая поднималась из глубины, будто её запустил кто-то внутри меня, но не я сам. Настойчивый взгляд напротив не помогал, а лишь парализовал. Только сейчас я уловил тихий, размеренный стук настенных часов где-то за спиной. До этого его заглушал грохот собственного сердца в ушах–настойчивый, обнадёживающий ритм, напоминавший, что даже эти минуты с Кларком конечны. На самом деле, я не думал о чувствах. Потому что первым всегда был… —Страх. Живой, всепоглощающий. Я боялся, когда бежал. Ужасался, глядя на эти синеватые стебли и шипы. А потом приходило… —Отчаяние. И ощущение, что… —Я ничего не могу изменить. Лозы настигали снова и снова. Душили каждую ночь. Словно напоминали о чём-то. Словно наказывали. —Что именно нельзя изменить? — голос доктора прорезал пелену моих мыслей, и я понял, что бормотал вслух. Глубокий вдох. Но даже он не придавал храбрости. —Не знаю,—первое слово вырвалось шёпотом.—Они ведь зачем-то гонятся. Будто я сделал что-то не так, а они пытаются меня наказать за это «что-то». Доктор слушал, временами погружаясь в собственные размышления. Только сейчас я заметил, что и его уверенность была наполовину наигранной–ручка в его пальцах слегка подрагивала, он будто постоянно сглатывал слова, которым не решался дать волю. —Интересно,—задумчиво протянул он.—Как думаешь, что ты мог сделать «не так»? Он и вправду ждал вразумительного ответа? Если бы я знал, вряд ли сидел бы здесь, в этих жёлтых стенах, пропитанных запахом антисептика, тоски и медикаментов. —Я не знаю. Я не помню. С тяжёлым, почти раздражённым вздохом Кларк отложил ручку и откинулся на спинку стула, такую же неудобную и холодную, как моя. —Хорошо,—слово сорвалось с его губ чуть нервно. Казалось, запутался не только я. Его глаза забегали по поверхности стола. Доктор будто колебался, решаясь на что-то. На слова, которые, возможно, дискредитировали бы его в моих глазах. Хотя это было глупо–завтра я вряд ли вспомню наш разговор. —Знаешь, у меня есть две теории. И я не могу выбрать верную. Отчаяние в его голосе не звучало явно, но поза, взгляд–всё кричало о смятении. —Какие теории?—мой отклик прозвучал как поддержка, разрешение продолжать. Его пальцы застучали по столу нервной, беспорядочной дробью–ещё один признак внутренней бури. —Первую я тебе уже озвучил: сны–это твоя память. В них ключ. —А вторая? Кларк долго не решался. Тишина в кабинете стала густой, наполненной невысказанным. Наконец, после ещё одной серии постукиваний, слова вырвались на свободу: —Вторая… заключается в том, что эти сны и есть та дверь, к которой нужно подобрать ключ. Не проводники, а сама преграда. Эти аллегории странно контрастировали с его обликом–таким рациональным, выверенным. Но они делали его человечнее. И доносили суть более чем ясно. Две противоположные дороги для решения одной задачи–неудивительно, что доктор зашёл в тупик. —К первой я склоняюсь больше, но вторая… не даёт покоя. Не даёт двигаться дальше. Да, я был прав. Возможно, именно поэтому я всё ещё здесь. Он просто не знает, как меня «починить». И этот вывод не вселял никакой надежды. —То есть, если следовать второй теории, сны–это мой страх. Его нужно победить, чтобы память вернулась? —Именно так. Почему-то вторая теория привлекала меня больше. Она была… честнее. Прямее. Побороть травму, которая стёрла всё. Хотя сама эта задача казалась невыполнимой. Кларк всё ещё выглядел потерянным, будто это признание обнажило его профессиональную беспомощность. Мне захотелось как-то разрядить гнетущую атмосферу. Хотя бы попытаться. —Наверное, тяжело копаться в чужой голове, когда её хозяин сам не знает, где что лежит,—я натянуто улыбнулся. Уверен, это выглядело жалко. Но уголки губ доктора Кларка дрогнули в ответ. Слабо, неуверенно. Всё же это была улыбка. Искренняя, пусть и уставшая. Правда, до той, что я видел в столовой, ей было бесконечно далеко.

***

По пути в палату мысли Уилла занимало лишь одно–необузданное, физическое желание поскорее взяться за карандаш. Кончики пальцев фантомно покалывали, будто уже ощущали шершавую текстуру бумаги. И дело было не столько в самом рисовании, сколько в Уилере. Его лицо требовало быть запечатлённым. Словно только так можно было удержать его в реальности, которая так легко ускользала от Уилла. Пытаться отогнать это чувство было так же бессмысленно, как пытаться вспомнить вчерашний день–действие, заведомо обречённое. Они с Викки молча дошли до одиннадцатой палаты. Девушка заметила непривычную рассеянность пациента, но, по своему обыкновению, не стала спрашивать–не в её стиле. Однако она подмечала эту новую, излишнюю мечтательность. Раньше такого не было. Уилл то и дело врезался плечом в косяки, неуклюже вписывался в узкие проёмы, и задача медсестры теперь состояла не просто в том, чтобы довести его до комнаты, а доставить туда в целости. Что уже не удалось. Уилл потирал локоть–по нелепой случайности он угодил прямо в выступ стены. Хотелось цыкнуть от раздражения или закатить глаза, но Викки не позволяла себе подобного. Она продолжала улыбаться даже тогда, когда на неё никто не смотрел. Возможно, это звучит пугающе, ведь выглядело именно так. —Доктор Генри заболел,—отрапортовала девушка, проворачивая ключ в скважине ровно два раза с отточенным щелчком.—Поэтому сегодня приём у него отменяется. Уилл прошёл внутрь и лишь кивнул. Он уже жаждал остаться наедине с блокнотом. Но вовремя вспомнил, пока она ещё не ушла. Он несколько раз открывал и закрывал рот, пытаясь облечь мысль в правильные слова, но так и не решался. Заметив эти тщетные попытки, Викки лишь ещё шире улыбнулась и своим сладостным тоном уверила: —Ты можешь сказать мне что угодно, Уилл. Уилл подозревал, что это «что угодно» имело весьма узкие границы. Оттого и сомневался. Но желание пересилило осторожность. —Я мог бы… попросить для себя карандаши?—неуверенно начал он, а затем добавил:—Цветные. Взгляд Викки оставался тёплым, но в нём поселилась нотка–острого, живого любопытства. —Зачем?—в её глазках вспыхнули озорные огоньки. Уилл глубоко выдохнул, прикусив нижнюю губу. Уже сомневался в безопасности этого диалога. —Мне захотелось порисовать. Он не соврал. И не сказал, казалось бы, ничего запретного. Каково же было его удивление, когда Викки, эта солнечная и добрая девушка, вдруг стала задумчивой и хмурой. Он даже не узнал её. Что случилось? Он сказал слишком много? Что могло быть плохого в рисовании? —Ты говорил об этом доктору Кларку?—наконец спросила она, разрывая звенящую тишину. Её пальцы нервно перебирали ключи на связке: от самого большого до маленького. Эта нервозность странно напомнила Уиллу вышеупомянутого доктора. —Нет,—не стал лукавить парень, хотя чутьём понимал–зря. Лицо Викки вновь просияло, но уже иначе–холодным светом. —Очень некстати,—начала она, и её голос потерял медовые нотки.—Ты ведь хочешь излечиться. Ему нужно знать как можно больше о тебе: твоих чувствах и мыслях. Слова прозвучали как упрёк. И как откровенная манипуляция. Хочешь вернуть память? Тогда будь добр, выкладывай всё. Странно, казалось, врач здесь–Кларк, а не Уилл. Пациент, вроде бы, не должен разбираться в методах собственного лечения. Идеальная маска чуткой медсестры дала трещину. —Я подойду за тобой в…—она запнулась, не в силах вспомнить время,—сверься с расписанием. —А…—протянул Уилл, но девушка уже скользнула за дверь,—карандаши?—закончил он уже наедине с гулким щелчком замка. Минуты две он стоял в полном оцепенении. Что это, чёрт возьми, было? Он лишь всё испортил своим вопросом? Нужно ли теперь беспокоиться? Ситуация шокировала настолько, что даже навязчивое желание рисовать на мгновение отступило, уступив место холодной тревоге. Но не исчезло полностью. Вскоре он уже сидел на своей койке, облокотившись на холодную металлическую спинку, и держал в руках раскрытый блокнот. На него смотрела черно-белая Викки. Теперь её монохромность казалась не недостатком, а сутью. Она странным образом подчёркивала что-то фальшивое в её улыбке, что-то натянутое. Интересно, что будет, если кто-то увидит этот портрет? А если сама Викки? Изначально Уилл думал показать ей рисунок, полагая, что ей понравится. Теперь он не был уверен ни в чём: ни в том, стоило ли просить карандаши, ни в том, стоило ли вообще тратить на неё драгоценные страницы. На правах автора могу заметить: Викки не любила живопись. Находила её скучной и бесполезной. Но, кто знает, может, дело было не в искусстве, а в художнике. Возможно, рисунок Уилла ей бы и вправду понравился. Но не будем углубляться в эти догадки–в них куда меньше смысла, чем в самом портрете рыжеволосой девушки, который с каждым взглядом казался всё более чужим. Уилл стремительно перелистнул страницу. Перед его взором предстал девственно белый лист, который вскоре будет «осквернён» его рукой. На нём должно было появиться другое лицо–то, что не желало покидать его голову. Это радовало. Прошло не больше пяти минут (а может, и больше–время здесь текло иначе), и вот Уилер уже смотрел на него с бумаги–тёмными, внимательными глазами, с той самой сдержанной, но искренней, улыбкой. В чёрно-белом варианте он казался даже более настоящим, чем Викки. Но именно его хотелось раскрасить, наполнить цветом, оживить. Однако Уилл больше не решится спрашивать у медсестры о карандашах. Мало ли какой реакции ожидать… Парень почти с трепетом выводил каждую линию, каждый штрих, и неожиданно для себя осознал, как глубоко ему нравится это занятие–монотонное, медитативное, единственное, в котором он чувствовал хоть какую-то власть. Он принял решение: блокнот нужно спрятать. Но куда? Если он сам забудет тайник? Завтра он может забыть не только место, но и само желание рисовать. Идея найти укромный уголок пока повисла в воздухе. Он оставил блокнот там же, в выдвижном ящике тумбочки, хотя инстинктивно чувствовал–это небезопасно. Выбора не было. Может, к вечеру что-нибудь придумает. На обед он шёл, роясь в мыслях о потайном месте, которого, казалось, не существовало в его крошечной камере. Они с Викки снова шли одни по безлюдному коридору. Она сияла своей напускной радостью, и Уилл не понимал, как мог ещё утром считать её искренней. Всё в ней кричало о фальши: слишком правильная походка, неестественно расправленные плечи, пальцы, то и дело сжимающие край халата. Наблюдать за ней стало невыносимо скучно, и Уилл смотрел куда угодно, только не на неё. Его слух резанул внезапный, высокий женский крик, сорвавшийся откуда-то из-за угла: —У Уилера снова приход! Уилл замер. Уилер? Тот самый? Его Уилер с чёрными кудрями и печеньем, чей портрет лежал в ящике? Оказалось, крик был адресован Викки. —Робин! Приступ, а не приход!—отозвалась медсестра, и на её лице мгновенно проступила тревога. Эта поправка в неподходящий момент была так на неё похожа. Из-за угла выскочила другая фигура в белом–девушка с прямыми русыми волосами, с огромными испуганными голубыми глазами. Робин, видимо. —Мне нужно довести его до палаты!—встревоженно махнула она рукой за спину. Викки вмиг стала серьёзной. —Не легче переждать приступ?—но, не дожидаясь ответа, уже двинулась к Робин, заглядывая за её плечо. —И распугать всех вокруг?—нервно бросила Робин. Уилл, всё это время безмолвно наблюдавший, поддался порыву и шагнул вперёд. —Эй, куда собрался?—Робин преградила ему путь, но за её спиной он успел увидеть всё. За долю секунды. Пижама цвета индиго. Чёрные пряди, прилипшие ко лбу. Это был он. Уилер лежал на холодном полу, его тело выгибалось в немой, болезненной судороге. Сердце Уилла ёкнуло, пустившись в тревожную, бешеную дробь. —Уилл, иди в столовую!—неожиданно резко, почти грубо крикнула Викки, обернувшись к нему. В её глазах не было ни капли привычной нежности–только холодный приказ. Повторять не пришлось. Ноги сами понесли его прочь, в сторону столовой, подальше от этой картины. Он добрался сам. В обеденном зале, разумеется, не было ни намёка на синий цвет. Пространство блекло под гнётом жёлто-белой палитры, и еда не лезла в горло. Стоит ли говорить, что на ужине Уиллер снова не появился? Лишь та ужасающая картинка–тело, бьющееся в конвульсиях на полу,–не отпускала его, намертво вцепившись в сознание. Она была живее любого сна. И страшнее каждого из них.

***

И вот я снова бежал. Спотыкался, падал, разбивая колени о сырую глину, поднимался и снова бросался вперёд. Лозы сегодня двигались ленивее–неужели я сумел оторваться? Но их шелест, этот влажный, скребущий по стенам звук, преследовал меня неотступно. Я знал–они следуют. Ждут, когда я оступлюсь, когда силы окончательно покинут меня. Я мог бы уже сейчас рухнуть на землю, сдаться, ощутить привычное впивание шипов в кожу. Но сегодня что-то внутри отказывалось. Я слишком устал просыпаться каждое утро с одним и тем же липким ужасом, с памятью о собственном удушье.  В реальности я дышал, но этот страх, словно тень, никогда не отпускал меня до конца. Мысль о том, что моё сердце и вправду останавливалось там, хоть и на мгновение, что холодные стебли выжимали из лёгких последний воздух–не покидала меня. Порой казалось, было бы проще, если бы это случилось наяву. Тогда не пришлось бы вести этот бессмысленный счёт, эти чёрточки в блокноте, отмечающие одну и ту же ночь, один и тот же исход–оглушительный хруст, темнота, падение. Неужели не могло быть другого финала? Хоть какого-нибудь. Не спасения, нет–но чего-то иного. Почему они не утаскивали меня в свою гущу, в самое логово? Оно ведь должно было быть где-то здесь, за одним из поворотов. Зачем было душить? Почему эти безгласные, бездушные плети не могли говорить? Нечестно. А может, никакого смысла и не было–ни в этих петляющих белых стенах, ни в синеватых лозах. Всё, что я понимал–они опасны. Бежать. Бежать, не оглядываясь. Силы заканчивались. Сегодняшний побег казался самым долгим и изматывающим. Легче было бы уже лечь и ждать. Но ноги, будто заведённые, продолжали неуклюже перебирать. Я сбавил скорость до быстрого шага. Никаких лоз. Потом–до прогулочного. В голове, обожжённой адреналином, проскользнула безумная, предательская мысль: «Оторвался?» В тот же миг они настигли. Обе щиколотки сжали ледяные, колючие петли и резко дёрнули. Я рухнул вперёд, неудачно вписавшись лицом в острый выступ камня. Боль пронзила нос–тупая, с отчётливым хрустом хряща. Но это было ничто по сравнению с тем, что случилось следом. Шея. Знакомое, ненавистное давление. Лозы обвили тело, шипы вонзились под одежду, разрывая кожу, но главное–они сжимали горло. Сегодня–с особой жестокостью.  «За долгий побег»,—пронеслось в сознании. Наказание за надежду. И я сдался. Перестал вырываться. Заметил–когда не сопротивляешься, не так больно. Нет, всё равно невыносимо. Но хоть чуть-чуть легче. Они всё равно меня поймали. Я закрыл глаза. Лабиринт без выхода. Либо он так далеко, что мне никогда до него не добежать. Значит, такова судьба. Моя единственная реальность. Сердце колотилось в груди дико, отчаянно–живое, глупое сердце, которое всё ещё хотело свободы. По щеке скатилась солёная капля–последняя? Тёплая, быстрая. А удавка на шее затягивалась туже. Давила. Выжимала из меня всю жизнь. В висках пульсировал страх, но даже он начал отступать, растворяясь в нарастающем гуле. И тогда я услышал. Не шелест лоз. Не хруст собственных костей. Другой звук. Отдалённый, но стремительно приближающийся. Чьи-то шаги. Тяжёлые, быстрые. Неужели… чьи-то ещё? Разве это не мой личный кошмар, не моя одинокая ловушка? Может, это галлюцинация, последняя уловка умирающего сознания, так жаждущего чуда? Но чудо не придёт. Сейчас будет последний вздох. Я почувствовал, как он срывается с губ. И звук повторился. Хруст. Но не мой. Резкий, влажный, отчётливый. И–о чудо–тиски на шее ослабли. Я судорожно, с хрипом втянул в лёгкие воздух. И в тот же миг разлепил веки, почувствовав, что ещё могу. Цвет индиго. В груди что-то дрогнуло–нелепая надежда. —Уилер…—сорвалось с губ само, без мысли, как рефлекс. Я увидел его. Парня с чёрными кудрями и острыми скулами, так странно знакомого. На нём была пижама–не жёлтая, как у меня. Синяя, как бездонная ночь. В его руках–топор. Он заносил его и рубил, яростно, разрубая голубоватые стебли, которые тут же отступали, будто чувствуя боль. Ничто в этой картине не казалось нелогичным. Кроме одного. Его глаз. Они были… пустыми. Лишь белки, без зрачков, без радужки. Слепые и белые, как стены лабиринта. От этого зрелища холодок пробежал по коже. Я не мог поверить. Шею всё ещё сжимало фантомное кольцо, нос горел огнём. Уилер разрубил последнюю ветвь, сдавившую моё запястье. И всё стихло. Последнее, что я увидел, прежде чем реальность снова поглотила меня,–была его рука. Протянутая ко мне сквозь хаос обрубленных лоз. Рука в рукаве цвета индиго. И я успел ухватиться за неё.