Half return

Комната наполнялась ритмом «Should I Stay or Should I Go», лёгкая гитарная партия тихо дрожала в воздухе, прокатываясь по стенам. Музыка не давила и не тянула за собой, она просто существовала, вплетаясь в тишину и делая её плотнее. Кассетный плеер стоял на тумбочке, рядом лежали другие кассеты, подписанные неровным почерком. Стены заняты постерами фильмов, а между ними — детские рисунки. Листы крепились неровно, часть держалась на одном уголке, края других давно начали загибаться. На них — дома, фигурки людей, линии, оборванные на полуслове. Бумага местами выцвела, но это не портило яркие рисунки. На поверхности стола лежал лист с недорисованной ракетой, корпус уже выведен, но верх оставался пустым, словно полёт был отложен. Вокруг рассыпались карандаши, разной длины и цвета, некоторые со следами зубов, другие заточенные слишком остро. На кровати, рядом с младшим братом, сидел Джонатан. Он опирался локтями о колени и едва заметно покачивался в такт музыке, позволяя ритму вести себя. Свет лампы ложился на его плечи и пол, смягчая углы комнаты, соединяя постеры, рисунки, стол и кровать в одно целое — Нравится? — поинтересовался Джонатан, продолжая покачиваться в такт музыке, будто вопрос был частью ритма и не требовал немедленного ответа. — Да, — сразу ответил Уилл. — Очень, — и это было правдой, не только про песню, ему всегда нравились такие моменты, когда звук делился на двоих и не нужно было объяснять, почему он важен. — Можешь взять послушать, — произнёс старший брат, повернув голову лишь на мгновение, ведь это решение не нуждалось в подтверждении. — Точно? — шатен понизил голос. Ему было радостно, что музыка теперь будет доступна в любое время, от чего на губах сама собой появилась улыбка. — Да, точно, — отозвался Джонатан. — В этом сборнике лучшие: Joy Division, Bowie, Television, The Smiths. Точняк расширят взгляд, — он сказал это без нажима, как говорит тот, кто хочет не убедить, а поделиться. Пауза снова заняла своё место, не оставляя чувства неловкости, только спокойствие, к которому Уилл давно привык рядом с ним. — Да, — после короткого молчания подтвердил младший Байерс. — Точняк, — и позволил музыке остаться главной, потому что в такие моменты слова были лишними. — Где тебя носит, Лонни? — голос матери донёсся с кухни, прорезая музыку. — Слышать ничего не хочу, даже не начинай. Идиот. Шатен слегка повернул голову в сторону открытой двери. Улыбка, ещё секунду назад державшаяся уверенно, медленно сошла с лица, будто её стерли одним движением. Музыка продолжала играть, но теперь отошла на второй план. — Я устала от бесконечных оправданий, — голос стал выше, резче, и в нём слышалась не злость, а вымотанность. Джонатан поднялся быстро, почти резко, не глядя на брата. Он пересёк комнату за пару шагов и закрыл дверь, отсекая кухню вместе с голосом матери. Звук щелчка вернул тишину на прежнее место. — Он не придёт, да? — спросил Уилл, не оборачиваясь, слова прозвучали тихо, ведь ответ был известен заранее. — Тебе нравится бейсбол? — вместо ответа спросил старший Байерс, возвращаясь на кровать и снова устраиваясь так же, как раньше. — Нет… — Уилл замялся, пожал плечами. — Ну… я не знаю, — он отвернулся к плееру, к медленно вращающимся катушкам. — Зато я провожу с ним время. — Вот скажи, — Джонатан посмотрел на него внимательнее, — вы хоть раз занимались тем, что нравится тебе? Вроде аркадных игр. — Я не знаю, — повторил парень, снова пожав плечами. С отцом он никогда не говорил о том, что ему действительно было интересно. Любая попытка заканчивалась одинаково — насмешками, грубыми словами. Проще было кивнуть, сделать, как сказали, и не объяснять. — Нет, ни разу, — резко сказал Джонатан, в голосе не осталось мягкости. — Он принуждает якобы к нормальному, но ты не должен любить что-то только потому, что тебе так сказали, понимаешь? Шатен замолчал на секунду, затем добавил тише: — Особенно он. Уилл кивнул пару раз, не поднимая взгляда. Этого было достаточно. — Понравился The Clash, честно? — Джонатан сменил тон так же быстро, как и тему. Улыбка снова появилась, на этот раз сразу. — Честно, — Уилл закивал активнее. — Однозначно. Джонатан добавил громкости, и музыка заполнила комнату увереннее. Он снова начал покачиваться в такт, поднял руки, будто сжимал невидимые палочки, и стал изображать игру на барабанах. Шатен повторил за ним, неловко, но с удовольствием, позволяя ритму взять верх. Звонок телефона прорезал музыку резким визгом, который мгновенно вытеснил остатки сна и сосредоточил внимание Байерса на одном источнике. Он потянулся к тумбочке у края кровати, но пальцы нащупали лишь пустоту. Внезапно парень осознал, что не дома, и это ощущение смещения усилило дезориентацию. Через силу разлепив веки, он приподнялся на локтях, стараясь собрать мысли, и тут же заметил, что комната напоминала скорее тюремную камеру, чем отель. Белые обои выцвели, кое-где отклеивались, воздух был сыроватым и сухим одновременно, не оставляя пространства для дыхания, а почти полное отсутствие мебели делало комнату чуждой и сжатой. Рядом на кровати лежал тёмноволосый парень, погружённый в сон и совершенно не обращавший внимания на навязчивую вибрацию.  Уилл попытался найти источник звука, но быстро понял: телефон не видно. Память о прошедшей ночи расплывалась под тяжестью алкоголя, оставляя только смутные ощущения и едва различимые движения, которые казалось невозможно упорядочить. С тяжестью в спине Байерс встал с кровати. Каждое движение отдавалось болью в пояснице, напоминая о том, как крепко держал его парень прошлой ночью — будто боялся, что Уилл убежит, заметив его маленький член. Раздражение и тревога пробегали по телу, оставляя странный осадок, который нельзя было прогнать словом или действием. На полу среди разбросанной одежды он нащупал свои джинсы. В кармане вибрировал телефон. Шатен откинул крышку раскладушки. Пластик тихо щёлкнул, и экран загорелся холодным светом, выхватывая из полумрака имя Макс и цифры в верхнем углу — 9:36. Поздно. Слишком поздно по его меркам. Обычно утро начиналось раньше, с привычного полусонного движения, с попытки зацепиться за день до того, как он окончательно развалится на части. Сейчас же казалось, что это утро уже успело уйти вперёд без него, а он остался догонять. Парень принял вызов и поднёс телефон к уху, стараясь не делать резких движений. — Доброе утро, родной. Как у тебя дела? — голос Макс звучал бодро и живо, будто она нарочно говорила громче, чем нужно, просто потому что могла себе это позволить. Байерс перевёл взгляд на кровать. Тёмноволосый парень безмятежно спал, повернувшись на бок, лицо утонуло в подушке, дыхание оставалось ровным и глубоким. Его совершенно не волновал ни резкий писк телефона, ни то, что утро уже давно наступило. — И тебе привет, — тихо отозвался он. — Могло быть и лучше. Макс, очевидно, уловила заспанный тон. — Наш жаворонок всё ещё в гнезде? — в её голосе появилась знакомая насмешка. — А я-то думаю, чего солнце сегодня ленится. Оно же обычно ждёт, пока ты проснёшься. Шатен медленно закатил глаза, упираясь взглядом в выцветший потолок. Несмотря на раздражение, на губах всё равно проступила улыбка. — Ты сегодня подозрительно довольная, — сказал он, отходя от кровати и скользя взглядом по полу. Среди разбросанной одежды не нашлось самого важного. Парень понизил голос ещё сильнее, будто стены могли подслушать, и прошёлся по комнате, стараясь не шуметь. Трусы нашлись у самой кровати, со стороны ночного спутника. — Я всегда в хорошем настроении, — без колебаний ответила Макс. — По крайней мере, до тех пор, пока кто-нибудь не решит это исправить. Кстати… ты не против, если я сегодня загляну к тебе? У меня выходной, и я не собираюсь тратить его на уборку или людей из офиса. Уилл тихо усмехнулся. Он слишком хорошо помнил моменты, когда её «всегда» трескалось по швам: резкие слова, сжатые зубы, ощущение, что она вот-вот взорвётся. Сейчас в её голосе не было ни намёка на это, только лёгкость и привычная уверенность. Натягивая бельё и джинсы, он выпрямился и медленно выдохнул, позволяя телу прийти в себя. — Конечно, приходи, — ответил он. — В любое время. Я всё равно скоро буду дома и, кажется, сегодня никуда не планировал выбираться. Раздался приглушённый щелчок, ознаменовавший конец звонка. Уилл вздохнул и захлопнул раскладушку. Он поднял сумку с пола, не глядя убрал телефон внутрь и перекинул ремень через голову, привычно устраивая его по наискось. Дверь за спиной закрылась. В этот раз секс оказался настолько плохим, что даже мимолётная мысль о второй ночи не возникла. Впрочем, и при другом исходе ничего бы не изменилось: Уилл никогда не оставался с парнями дольше одного раза. Это было правилом, которому он следовал без исключений. Коридор встретил ярким светом и запахом чистящих средств. Здесь было проще дышать. Ковровая дорожка тянулась к лифту, фойе раскрывалось стеклом и зеркалами, будто отель пытался казаться лучше, чем был на самом деле. За стойкой дремал администратор, часы над входом отсчитывали утро без лишнего шума. Уилл вышел наружу и сразу почувствовал прохладу. Конец сентября умел быть точным, без крайностей, с воздухом, который освежал мысли и не требовал куртки. Район нижнего Манхэттена просыпался медленно. Лавки и небольшие магазины ещё держали металлические ставни опущенными, их поверхности были исписаны слоями граффити, местами стёртыми, местами свежими, будто оставленными этой же ночью. Кофейни выпускали пар через приоткрытые двери, смешивая запах обжаренных зёрен с утренней сыростью. Асфальт хранил следы недавнего дождя, отражая вывески ломаными бликами. Уилл шёл уверенно, не торопясь, зная каждый поворот. За три года район стал понятным, почти родным, со своими голосами, ритмом шагов, шумом мусоровозов и редкими окнами, где уже играло радио. По мере приближения к Union Square людей становилось больше. Кто-то спускался в метро с бумажным стаканом в руке, кто-то спорил по телефону, прижимая трубку к уху плечом. Вход в подземку пах металлом и старой краской. Турникеты щёлкали в одном темпе, создавая фон, к которому легко привыкнуть. На платформе было тесно. Плечи, сумки, газеты, сонные лица. Уилл встал ближе к колонне, опираясь на холодный кафель спиной. Усталость ощущалась отчётливо, без лишних причин и объяснений. Она медленно расползалась по телу, задерживаясь в шее и плечах, делая движения чуть более тяжёлыми. Это состояние не требовало внимания, но и игнорировать его не получалось. Ночь снова оказалась беспокойной, оставив после себя следы, которые не исчезли с первым утренним светом. Джонатан. Мысль о брате возникла неожиданно и сразу стала центральной. Когда они в последний раз созванивались? Уилл попытался вспомнить дату, повод, хотя бы примерный месяц, но память ускользала. Это раздражало сильнее, чем хотелось признать. Уилл любил брата, даже на расстоянии это чувство оставалось таким же устойчивым и неизменным. Иногда он отправлял картины, написанные специально для Джонатана, вкладывая в них больше, чем привык отдавать заказчикам. Так было проще поддерживать связь, даже если разговоры случались редко. В памяти всплыл образ из сна — старая кассета, та самая, которую они когда-то слушали вместе, сидя на кровати и деля музыку на двоих. Джонатан подарил её Уиллу перед своим переездом, в момент, когда всё ещё казалось временным и легко обратимым. Уилл был уверен, что она где-то лежит, затерявшись в коробке среди старых вещей, которые он так и не разобрал. Мысль о том, чтобы найти её, показалась важной, будто это могло вернуть нечто утраченное, пусть и ненадолго. Гул из тоннеля постепенно вытеснил посторонние мысли. Байерс выпрямился, оттолкнулся от колонны, и в этот момент поезд вкатился на платформу. Двери раскрылись резко, и толпа без пауз двинулась внутрь, увлекая его за собой. В вагоне сразу стало душно, и шатен ухватился за поручень, позволяя движению задать темп вместо него. Несколько остановок пролетели почти незаметно. Когда объявили нужную станцию, он вышел вместе с другими, поднялся по ступеням и вдохнул чистый воздух. Знакомая четырёхэтажка появилась из-за угла неожиданно быстро, словно дорога сама привела его туда. Фасад выглядел ухоженным: светлая кирпичная кладка, аккуратные окна, тёмная дверь подъезда, потертая временем. На подоконниках кое-где стояли растения, а за стёклами уже мелькали силуэты — дом просыпался. На лавочке перед подъездом сидела миссис Дорис. Она устроилась с прямой спиной, сложив руки на коленях, в лёгком свитере, который, кажется, видел не одну осень. Женщина жила в соседней с Уиллом квартире уже несколько лет, и за это время они успели перейти от вежливых кивков к разговорам ни о чём и редким чаепитиям. Она была из тех людей, с кем легко — без лишних вопросов и неловкости. — Доброе утро, — шатен замедлил шаг, кивнув ей. Миссис Дорис подняла голову от своих мыслей и прищурилась, разглядывая его, а потом улыбнулась. — И тебе доброе. Господи, ты что, уже успел где-то побывать? С утра пораньше людей обычно из постели не вытащишь. Если быть точнее, кое-кто успел побывать в нём этой ночью, и от одной мысли об этом стало почти тошно. — Решил прогуляться, — Байерс пожал плечами, едва заметно морщась от собственного вранья. — Голову проветрить захотелось. — Ну да, конечно, — протянула она. — Вы, молодые, вообще когда спите? — Когда получится, — Уилл пожал плечами, на мгновение задумавшись. А ведь действительно, когда он в последний раз нормально высыпался? Почти всё свободное время уходило на рисование. Картины на заказ или просто для души, каждый штрих забирал кусочек дня. Последнее время он работал над одной особенно важной: решил нарисовать Макс с Лукасом, как подарок на пятую годовщину их отношений. — Ага, — кивнула миссис Дорис. — В наши годы мы тоже думали, что сон подождёт. Потом, правда, он своё всё равно берёт. Она усмехнулась и, помолчав секунду, добавила уже мягче: — Ты смотри, не простудись. Ветер сегодня прохладный. — Постараюсь, — ответил Уилл. В такие моменты миссис Дорис напоминала ему Джойс: заботливая, внимательная, немного тревожная. В детстве он часто болел, и мама всегда особенно следила за его здоровьем, поэтому привычка заботиться о себе осталась. — Ты давай не «постараюсь», просто смотри за собой, всё куда-то бежишь, а потом будешь с температурой неделю дома валяться. — После вашего чая мне никакая простуда не страшна, — шатен благодарно улыбнулся и сделал шаг к двери. Ему было приятно, что кто-то действительно заботится о нём. — Хорошего вам дня. — И тебе, Уилл. Не пропадай. Внутри подъезда его встретил запах кофе, видимо кто-то из соседей уже успел пожалеть что проснулся. Он поднялся на второй этаж, не торопясь, прислушиваясь к приглушённым звукам за дверями чужих квартир. Прямо у своей двери он заметил коробку. Уилл остановился, нахмурился и посмотрел на неё внимательнее. Коробка была аккуратно запечатана, без следов повреждений, будто её поставили совсем недавно. Но он не помнил чтобы что-то заказывал. Первая мысль — Джойс. Вторая — Джонатан. Но ни один из них не стал бы отправлять что-то, не предупредив заранее. Версия о случайной ошибке продержалась недолго. Лучший способ разобраться был очевиден. Подхватив коробку, парень отпер дверь и вошёл внутрь. Квартира встретила знакомой тишиной. За время что Байерс здесь жил, он сумел обустроить её так, чтобы чувствовать себя комфортно и на своём месте. Уилл оставил коробку и сумку в комнате, не задерживаясь, словно любые действия, не связанные с душем, требовали лишних усилий. Тело настойчиво напоминало о себе: усталость, липкость кожи, следы ночи, от которых хотелось избавиться как можно скорее. Макс приедет через полчаса. Этого времени должно было хватить, чтобы снова почувствовать себя собой. Хотелось смыть с себя ночь — чужие прикосновения, запахи, обрывки воспоминаний и всё, что к ним прилагалось, даже если память упрямо цеплялась за детали. В ванной комнате Уилл начал раздеваться, не поднимая взгляда на зеркало. Одежда ложилась на стиральную машинку. Он уже потянулся к крану, когда взгляд всё же зацепился за отражение — и остановился. На коже проступали фиолетовые пятна. Сначала одно, затем ещё. Следы располагались неровно, их явно оставляли не задумываясь, не считая нужным останавливаться. Байерс раздражённо выдохнул сквозь зубы. Он просил не оставлять следов. Говорил об этом прямо, без намёков, но просьбы редко воспринимались всерьёз. Слишком часто это заканчивалось одинаково, и каждый раз он злился скорее на повторяемость, чем на сам факт. Парень отвёл взгляд, не желая рассматривать себя дальше, и включил воду. Шум льющейся струи заполнил пространство. Разбираться с этим можно позже. Сейчас важнее было другое — дать воде сделать своё дело, смыть лишнее, вернуть ощущение контроля хотя бы над собственным телом. Душ действительно помог прийти в себя. Горячая вода била по плечам, стекала по спине, задерживалась в изгибах ключиц, и с каждым мгновением в теле становилось легче. Напряжение, накопившееся за ночь, не исчезало сразу, но ослабевало, будто его постепенно смывало вместе с пеной и паром. Шатен долго стоял, упираясь ладонями в холодную плитку, позволяя воде заглушать мысли. В такие моменты он всегда чувствовал одно и то же — тишину внутри. Он не спеша вытерся, оставив полотенце перекинутым через шею. Влажные пряди цеплялись за лоб и виски, с них капала вода, оставляя тёмные следы на ткани. Пол под босыми ступнями оказался холодным, но это даже нравилось — возвращало в реальность. Коробка ждала там, где шатен её оставил. Уилл опустился рядом на корточки, канцелярский нож легко скользнул по скотчу. В голове вспыхивали догадки, сменяя друг друга без логики и порядка. Забытый заказ. Ошибка службы доставки. Чужая посылка, оказавшаяся не по адресу. Любая из этих версий должна была успокаивать, но почему-то вместо этого внутри нарастало странное чувство ожидания. Под крышкой лежало письмо. Бумага была плотной, без логотипов и отметок. Под ним — аккуратно сложенный белый свёрток. Первым Уилл взял конверт и вытянул из него листок. Почерк был ровным, без индивидуальных черт, будто человек сознательно старался не оставить следов. «Дорогой Уилл. В последнее время ты выглядишь обеспокоенным. Надеюсь, мой подарок сможет скрасить твои дни. С любовью, Э.» Он прочёл письмо ещё раз, медленнее. Потом провёл пальцами по бумаге, словно это могло что-то прояснить. Слова не менялись, а тревога только усиливалось. Байерс отложил письмо в сторону и осторожно развернул свёрток. Краски он узнал сразу. Профессиональные пигменты, редкие, сложные, с оттенками, которые невозможно получить простым смешением. Те самые, за которыми нужно было ехать в Бруклин, в маленький специализированный магазин, о существовании которого знали немногие. Он не раз ловил себя на мысли, что хочет туда выбраться, но постоянно откладывал — усталость, заказы, нехватка времени. Рядом лежали новые кисти, подобранные с пониманием, не случайные, не универсальные. Он говорил об этих красках только одному человеку. Макс. Но она не стала бы подписываться чужим инициалом. И уж точно не стала бы превращать это в загадку. Буква «Э» не вызывала в памяти ни лиц, ни голосов. В его окружении не было ни одного человека, чьё имя начиналось бы на эту букву. Резкий писк дверного звонка разорвал тишину квартиры. Уилл вздрогнул, будто его застали за чем-то личным. Он быстро прикрыл коробку, оставив всё как есть, и вышел в коридор. Как только дверь открылась, Макс шагнула вперёд и обняла друга, как делала всегда. — Привет, — сказала она бодро. — Ну что, жив? Он невольно улыбнулся. С ней всегда было проще. Макс заполняла пространство собой — резкая, громкая, настоящая. Рядом с ней он мог просто быть собой. — Пока не уверен, — ответил он честно. Она отстранилась, прищурилась и внимательно посмотрела на него. — Похоже у нас намечается разговор, — усмехнулась Макс. — Я, между прочим, с кексами. Она подняла пакет, будто это был весомый аргумент. — Ставь чайник, художник. Они прошли на кухню. Уилл поставил на плиту чайник и сел за стол напротив неё. Мысли упрямо возвращались к комнате и коробке, оставленной за стеной. Подпись «Э» будто прожигала изнутри, не давая расслабиться даже рядом с самым близким человеком. Стоило зайти издалека — не потому, что он хотел скрыть что-то от Мэйфилд, а потому что сам ещё до конца не понимал, как правильно сформулировать происходящее. Слишком многое не складывалось, и каждое слово, сказанное вслух, делало ситуацию реальнее, чем ему хотелось. — Слушай… у тебя есть знакомые, у которых имя начинается на «Э»? Макс подняла голову не сразу. Сначала посмотрела на гревшийся чаник, а потом уже на самого Уилла. Взгляд был внимательный, с лёгкой тенью недоверия — такой появляется, когда разговор внезапно сворачивает не туда. — Ты бы ещё спросил, у кого из моих знакомых есть цифра два в дате рождения, — усмехнулась она. — У меня столько коллег, что я давно махнула рукой на попытки запомнить всех по именам. Я их по голосу в рабочих созвонах различаю. Уилл улыбнулся, но улыбка вышла вялой. Он отвёл взгляд, словно проверяя, не появилось ли на столе что-то новое, хотя прекрасно знал, что нет. Шатен поднялся, не объясняясь, и ушёл в комнату. Вернулся уже с коробкой и осторожно поставил её на стол, будто та могла оказаться хрупче, чем выглядела. Уилл достал письмо и протянул его Макс. Она взяла листок, пробежалась глазами по строкам. Чем дальше читала, тем заметнее менялось выражение её лица — сначала нейтральное, потом заинтересованное, а затем неожиданно оживлённое. — «С любовью», — протянула она. — Сильно. У тебя появился тайный поклонник? Рыжеволосая посмотрела на Уилла с выражением, в котором смешивались шутка и попытка понять, насколько всё серьёзно. — Скорее сталкер, — сухо отозвался Уилл. — Никто не знал, что я хочу купить такие краски. Кроме тебя, конечно. И, как видишь, этот человек знает мой адрес. Коробка стояла прямо под дверью. Макс нахмурилась, отложила письмо и без лишних церемоний открыла коробку. Достала баночку, покрутила её в пальцах, прочитала этикетку и прищурилась, будто краска могла ей что-то объяснить. — Дорогие, — заметила она. — И редкие. Такие не в каждом магазине найдёшь. — Вот именно. Она задумчиво постучала ногтем по стеклу. — Ладно, — сказала наконец. — А если это кто-то из твоих ночных приключений? Есть варианты? Макс говорила об этом так спокойно, что Уиллу каждый раз становилось немного неловко. В её тоне не было ни насмешки, ни осуждения — будто речь шла о погоде или расписании поездов. Она никогда не делала из его ориентации проблему. И всё равно каждый раз он ощущал лёгкое смущение. — Макс, — выдохнул он, — за последние три года я спал не с пятью, не с десятью и даже не с тридцатью парнями. Половина имён уже давно стёрлась из памяти. В этот момент чайник засвистел, сигнализируя о кипящей воде. Уилл встал, отвернулся к столешнице и занялся чаем. За его спиной Макс продолжала рассматривать краски, будто пытаясь вычитать в них ответ. — Ладно, — протянула она, — допустим, это кто-то из клиентов. Не в счёт работы, а просто так. Иногда люди странно выражают благодарность. Кстати, — добавила она уже между делом, — моя коллега хочет заказать картину. Я дала ей твой номер, так что жди звонка. — Мне скоро прийдётся платить тебе за рекламу, — усмехнулся Уилл, ставя чашки на стол и возвращаясь на своё место. Он откусил кекс и невольно улыбнулся — Макс готовила потрясающе, и он это знал. Она часто приносила ему еду, потому что понимала: сам он легко пропустит приём пищи, увлёкшись работой. Обычно этого хватало, чтобы вернуть его в реальность, но не сейчас. Коробка, письмо и одна-единственная буква не выходили из головы. — Клиент это или нет, — сказал парень наконец, — но этот человек знает обо мне больше, чем хотелось бы. И я понятия не имею, как теперь спокойно возвращаться домой, если есть шанс, что меня кто-то может ждать. По спине пробежал холодок. Взгляд скользнул к краскам — такие желанные ещё пару дней назад, а теперь вызывающие тревогу своей внезапностью и точностью. Заметив беспокойство Байерса, Макс накрыла его ладонь своей и ободряюще улыбнулась. Уилл на мгновение задержал взгляд на их руках, будто проверяя, действительно ли рядом есть кто-то настоящий, а не очередная тревожная фантазия. — Уилл, не нервничай. Понимаю, ты переживаешь. Всё это выглядит очень странно, особенно эта записка, но, может, кто-то просто не умеет нормально благодарить. От слов подруги становилось легче… или шатен просто очень хотел в это верить. Он медленно выдохнул и позволил её голосу заполнить сознание, вытесняя из головы навязчивые вопросы. Где-то внутри всё ещё оставалось чувство, что что-то не сходится, но сейчас оно отступило, приглушённое её уверенностью. Решив разрядить обстановку, рыжеволосая перевела тему. Она чуть наклонилась вперёд, опираясь локтями о стол, и в её глазах мелькнул живой блеск, который появлялся всякий раз, когда разговор касался чего-то по-настоящему важного для Уилла. — Кстати, что по поводу выставки? Парень отвёл взгляд, словно это движение могло скрыть всё, что он не был готов произнести вслух. Пальцы машинально сомкнулись вокруг чашки, и на секунду он будто застрял в собственных мыслях. Девушка тут же изменилась в лице, мгновенно уловив это колебание. — Только не говори, что этим галерейным снобам не понравились твои работы. Потому что, если так, я лично пойду туда и… Она уже собиралась разразиться привычной бурей возмущения, готовая защищать его, но шатен мягко, почти смущённо, перебил её, не давая этой вспышке разгореться. — Выставка через две недели. Макс замерла, а потом медленно встретилась с ним глазами. Несколько секунд она просто смотрела, будто не до конца веря услышанному, пока наконец не заметила ту улыбку, которую Байерс больше не пытался скрыть. Осознание накрыло слишком резко. — Боже мой, — выдохнула она, и уже в следующую секунду радостный визг прорезал кухню. — Ты серьёзно?! Она вскочила на ноги и бросилась в объятия сидящего Уилла, так внезапно, что тот не удержался и рассмеялся от этой вспышки чистой, искренней энергии. Руки подруги обвили его плечи, а сама Мэйфилд сияла так, словно это была её собственная победа. — Я так за тебя рада, — тараторила подруга, крепко его обнимая. — Ты даже не представляешь насколько. Это же огромный шаг! Не так давно Уилл наткнулся в газете на объявление о выставке, посвящённой памяти утерянных городов и забытой архитектуре — теме, которая всегда привлекала его внимание. В каждом здании он видел не только кирпичи и бетон, а истории людей, потерянные жизни и забытые мечты. Он связался с организаторами, и они сказали, что его картины идеально вписываются в концепцию экспозиции. Это была редкая возможность показать свои работы широкой публике, завоевать внимание критиков и, возможно, наконец почувствовать, что его творчество может иметь значение за пределами собственной комнаты. Уилл улыбнулся и прикрыл глаза. В мыслях всплывали краски и кисти, которые он использовал для каждой работы, долгие часы за мольбертом, момент вдохновения и уверенность, что каждое полотно — это его личная история. Сердце постепенно успокаивалось, и впервые за долгое время он почувствовал, что впереди его ждёт что-то действительно важное.