Анатомия отвращения

Макс подошел к зеркалу, трижды, ритуально взмахнул расческой. Это число оставалось неизменным вот уже много лет. Он собирал волосы в привычный низкий хвост. Под глазами залегли тени. Его снова мучили кошмары. Те самые, от которых он, казалось бы, избавился еще в прежнем мире. Те, на которые не пожалуешься всемогущему Джуффину. Из зеркала на него смотрели темные глаза, красные, с полопавшимися капилярами и огромными зрачками. Припухшие губы. Верхняя была разбита. Невнятная серая кофта висела мешком. Синяки виднелись даже за высоким воротом и длинными рукавами. «Убожество», – подумал Макс, встряхивая головой, пытаясь прогнать наваждение. Только из зеркальной глади на него все еще смотрели заплаканные глаза. Он отвернулся, так и не закончив собирать волосы, пошел к выходу, пряча подобие хвоста под тюрбан. Не до того сейчас. Впереди сложный день. У самой двери Макс остановился. Глубокий вдох на восемь, пауза, выдох. Входить в роль беспечного балбеса было на удивление трудно. Он чувствовал, что личность стала слишком сильно давить. Из-под нее просвечивала истинная суть, а сдавливающий горло ворот перекрывал кислород. – Ничего, – подумал он с мрачной мазохистской радостью. – Ничего, – повторил с почти идеальной, дурацкой ухмылкой. – Ни-че-го. Чекая каждый слог. Он вышел из дома.

***

Макс улыбался. Постоянно. То кривя губы в ехидной ухмылке, то растягивая их в ужасающей гримасе. Доброжелательные и обаятельные улыбки давно стали частью его выходного костюма. Иногда он сам себе поражался. Настолько верить своей роли беззаботного, могущественного мальчишки… Он обманул всех, но с собой получалось все хуже. Раньше он безоговорочно верил в любое свое слово, ведь если не веришь всем сердцем, ложь становится слишком заметной. Но эта маска становилась все теснее. Улыбайся, шути, терпи. Не обращай внимания на желание помыть руки после дружеского рукопожатия. Забей на желание содрать с себя кожу после объятий. Иногда давай себе волю: после контакта с чужаками помой руки. По локоть и чуть выше. Простая, но обязательная мера предосторожности. В этом ведь нет ничего такого? Ведь нет, правда? Хвала магистрам, телесный контакт в Ехо не слишком распространён. Сказывается влияние Смутных времен.

***

Макс мало ел. Макс ел слишком много. «Проглот» – так его в шутку называли коллеги. Лучше бы они этого не делали. За мешковатой мантией Смерти почти не было видно торчащих ребер и прочих костей. Не человек, а ходячий скелет. «Уродство». Жалкие сорок девять килограммов одновременно наводили тоску и ужас. Он помнил косые взгляды, советы срочно поправиться и норму в пятьдесят семь–шестьдесят, но ничего не мог с собой поделать. Смотреть в зеркало было противно. Находиться в своем теле еще хуже. Те самые килограммы давили на него, гвоздяии прибивало к земле. Трудности с подбором одежды, трудности с коммуникацией, трудности при выполнении нормативов. Вся его тогдашняя жизнь была одной сплошной трудностью. Он ненавидел выпирающий живот, круглое лицо и щеки. Ненавидел учащенное дыхание и одышку, когда заползал на четвертый этаж. Ненавидел косые взгляды и дурацкие шутки. Ему было противно находиться в этом мягком теле. Его тошнило от осознания, что эти сосиски – его руки. Что весь этот жир – часть его. Он свинья. Отвратительная, как и твердили сверстники. Он ненавидел всех и себя в первую очередь. Это было главным потрясением того времени. Ненависть окружающих - дело обыденное, но ненависть к себе? Что это? Зачем? Тогда он впервые отказался от еды. С этого момента его жизнь окончательно изменилась. Голод и странная диета казались отличным решением. Правда, только на первый взгляд. Жить на воде, кефире или вовсе без еды оказалось сложно. Слишком сложно. Скрывать голодание от родителей, настырных одноклассников, учителей и вообще всех, невозможно. Голодать, срываться, истерить, уходить блевать. О последнем он узнал довольно поздно, но это облегчило жизнь. Когда родители просили поесть с ними, можно было не отказываться. «Ешь, что хочешь, главное – не забудь избавиться от съеденного». Это было его девизом на протяжении долгих лет. После срывов он снова возвращался к голодовке или строгой диете. Он радовался каждому сброшенному килограмму и слишком тяжело воспринимал их возвращение. Поправиться стало самым страшным кошмаром. Как-то незаметно он сбросил лишний вес, а затем и совсем не лишний. Посмотрев однажды на весы, он с удивлением обнаружил сорок семь килограммов. Казалось бы, цель достигнута. Живи, как раньше, но уже не выходило. При виде тарелки с едой в мозгу включалась тревога. Огромными красными буквами светилась надпись: «Не смей это есть. Ты и так слишком жирный. Таким, как ты, вообще есть нельзя». Просто взять и начать снова есть оказалось даже труднее, чем сбросить вес. К студенчеству он более-менее освоился. Он ел понемногу, но в присутствии других и не чаще двух раз в день. Так создавалось впечатление нормального, здорового человека. Торчащие ребра от таких перемен никуда не делись, а после слишком сытного обеда он все еще иногда сбегал в уборную. Но уже далеко не так часто. Каждый лишний кусок вызывал отвращение. Каждый, далеко не лишний килограмм, чувство паники. Джуффин, читавший Макса как открытую книгу, быстро заметил его отношения с едой. Наблюдая за ним меньше четырех дней, как-то за завтраком он невзначай упомянул: – Сэр Макс, я понимаю, что в это трудно поверить, – он умолк, жуя пирожок. – Но прими к сведению. Здешняя еда, приготовленная с использованием очевидной магии, не бывает вредной. Я даже не уверен, что ты сможешь отъесть себе бока. Эта якобы невзначай брошенная фраза не слишком повлияла на его отношения с едой. Слишком долго он жил с установкой, что еда - зло. Макс старался отучить себя от привычки бежать в туалет и избавляться от лишнего съеденного. Пришлось переучиваться. Срывы были, и не раз, но к знахарю его, хвала магистрам, не отправили. Это было… трудно. Кофа любил таскать его по трактирам, как и все прочие знакомые. Каждый норовил его покормить. Это дико раздражало. Чего они пытались добиться? Макс мог жить, забывая о еде по несколько дней, перебиваясь камрой и парой пирожков. При всем при этом умудряясь создавать вид прожорливого существа. Последнее удивляло больше всего.

***

Макс не любил оставаться наедине с мужчинами. Чаще всего они были выше и крупнее его. Они нависали огромной тучей и пытались что-то донести. Они вызывали отвращение, не сильнее, чем он сам, но все же. Их взгляды казались прожигающими насквозь. Руки слишком крупными, а ухмылки - не обещающими ничего хорошего. Макс никогда, ни при каких обстоятельствах, не ходил на вечеринки. В гости тоже приходил не слишком охотно. Мужчины пугали. Женщины вызывали меньше опасений. Единственные, вызывавшие доверие - женщины в возрасте. Они всегда очень своевременно помогали Максу. Со страхом оставаться с мужчинами наедине пришлось бороться. Это было тяжело. Больше всего первое время его пугал Мелифаро. Он и сейчас относился к этому человеку с настороженностью. Слишком громкий, слишком яркий, к тому же намного сильнее. Это было проверено на практике. После той истории Макс еще долго не мог смотреть на Мелифаро спокойно. Все прикидывал, как будет легче его вырубить и сбежать. Привычка продумывать способы экстренного побега осталась в нем еще с жизни в Мире Паука. Повседневный контакт с людьми крайне облегчало наличие безмолвной речи, Смертного шара и ядовитой слюны. Первое время он посылал Джуффину зов каждые пятнадцать минут нахождения один на один с Мелифаро. Парень явно чувствовал его тревогу, но не мог понять, что, собственно, не так. Или понимал, но тактично помалкивал. Не так было все. То, как Мелифаро смотрел на него и окружающих. То, как шутил. Как нависал или напрыгивал с объятиями. Последние нередко доводили Макса до истерик. После столь плотного контакта с мужчиной он подолгу лежал в бассейне. Справедливости ради, напрыгивать с объятьями в обычной жизни Мелифаро все-таки не спешил, а после всего пары раз перестал касаться Макса вовсе. Что-то он явно понял.

***

У мантии Смерти были длинные рукава. Длинные настолько, что в них можно было полностью спрятать кисти рук. В моду уже давно вошли короткие, хотя бы три четверти, но Макс упорно носил длинные. Он не следил за модой, не интересовался своим внешним видом. Рукава мантии скрывали шрамы от сигаретных ожогов. Джуффин убрал их уже довольно давно. С шеи и рук. Большая часть находилась в других местах, но Максу стало стыдно, и он решил не упоминать о них. Хотелось бы убрать все напоминания о той ночи, но у Джуффина были бы вопросы. Да и раздеваться перед ним не хотелось. Следы от ожогов ушли, а привычка скрывать руки нет.

***

Теперь, когда ему хотелось умереть, что случалось не так часто, он шел гулять. Особо настырные знакомые даже пытались составить ему компанию в этих прогулках. Их истинный смысл понимали, кажется, только Джуффин и Шурф. Последний никогда не пытался принять в них участие, но иногда Макс сам его звал. Шурф стал для него великим исключением из всех правил. Собранный, статный, прекрасный. Что самое странное, он видел его насквозь. Первое время он кидал на Макса заинтересованные взгляды, потом изучающие. Но Макс никогда не видел в его глазах осуждения или жалости. Это подкупало. Шурф не судил. Он просто наблюдал и запоминал, не давая оценки его поведению. Возможно, это было связано с его нелёгким прошлым. Комфортно с Шурфом стало не сразу. Всё происходило постепенно, и их отношения не были исключением. Сначала Макс побаивался его за компанию с Мелифаро. За рост, почти на две головы выше самого Макса, за силу, Макс все еще помнил, как тот одной рукой подвинул огромное зеркало, а после испепелил неведомого ктулху. Ему не составило бы труда сделать что угодно с таким, как Макс. По ощущуениям, такими как Макс, сэр Шурф, питался. Вот только, если он когда-то и ел симпатичных мальчиков, то те времена давно прошли. Шурф, кажется, сразу понял его тревогу, что удивило. Он и так не отличался громкостью и назойливостью, а с Максом вел себя еще во сто крат осторожнее. Он никогда не прикасался без разрешения, не пытался навязать свое общество. Даже кормил не слишком много. После стольких совместных передряг Макс перестал бояться Шурфа. Более того, именно Шурфу он позволил залечить ожоги на груди и спине. Жест настолько кричал о полном доверии, что на какой-то момент Максу стало страшно. Сидя в своей комнате, прикрытый лишь одеялом на бедрах, он чувствовал себя слишком беззащитным. Возможно, будь на месте Лонли-Локли кто-то другой, что априори невозможно, Макс схватил бы паническую атаку. На обстоятельства той ночи это, конечно, не походило, но все же. Все же. Он доверился Шурфу, а тот, в свою очередь, полностью оправдал доверие. Спросил, от чего получаются такие странные шрамы. Услышав про сигареты, кивнул и, не спрашивая больше ничего, сосредоточился на работе. Он убрал все, что нашел. После этого инцидента Макс окончательно решил. Это тот человек.

***

Макс довольно давно знал о своей бисексуальности, но предпочитал об этом не задумываться. «Женщины прекрасны и безопасны, – твердил он себе каждый день. – Женщин любить нормально. Только их и нормально…» Максу нередко нравились парни, но он предпочитал не обращать на это внимания. Не обращать внимания на Лонли-Локли оказалось невозможно. Шурф притягивал взгляды и мысли. Чем больше Макс убеждался в том, как сильно влип, тем хуже становилось настроение. Осознание собственной неидеальности и давило сильнее обычного. Наверное, он бы никогда не посмел признаться в чувствах своему другу. Дружба это прекрасно. Лучшее, на что такой, как он, может рассчитывать. У Лонли-Локли на этот счет было свое мнение. Возможно, Макс слишком громко думал или слишком пристально смотрел, но его поняли. – Макс, могу я поговорить с тобой? – Шурф заглянул в пустой кабинет. Из людей там был только Макс, сидящий за столом. – Да, конечно. Проходи. Тебя устроит этот кабинет? – Вполне. – Мужчина был лаконичен, как и всегда. Он зашел в комнату и остановился перед Максом, что заставило ннемного напрячься. Однако Макс быстро взял себя в руки и поднялся из кресла навстречу. Они стояли друг напротив друга. Шурф наклонил голову и смотрел в чужие глаза. Макс так же пристально вглядывался в ответ. Так они молчали около минуты. Наконец Шурф заговорил: – Макс, я знаю, что на твоей родине к этому относились не слишком хорошо, – Шурф замолчал, собираясь с мыслями. Макс лишь молча смотрел в его светлые глаза. – Однако я вижу, как ты относишься ко мне, и смею заверить, отношусь к тебе так же. Посему предлагаю начать отношения. Шурф замолчал, застыв в ожидании ответа. Макс стоял, как громом пораженный. Не может быть. Этого просто не может быть, потому что быть не может. Кажется, это слишком красноречиво отразилось на его лице. Шурф вздохнул, наклонился и поцеловал его. Это было просто прикосновение. Мимолетное прикосновение к щеке. – Шурф, я… — на этом месте он замолчал. Как же трудно формулировать. Он вдохнул, задержал дыхание и выдохнул. Кажется, Шурф остался доволен тем, что он самостоятельно вспомнил о дыхательной гимнастике. – Ты мне действительно нравишься. Но, как ты и сказал, на моей родине это считается ненормальным. В моей голове слишком много тараканов и предрассудков. Я не считаю, что являюсь достойной партией… Он собирался продолжить свой монолог, но его остановила поднятая рука. – Я тебя понял, Макс. Знаю, что тебе потребуется время, и готов его дать. Терпения мне не занимать. А с тем, достойная ты партия или нет, позволь мне разбираться самостоятельно. Не нужно пытаться объяснить мне, насколько ты ужасен. У меня есть глаза. И то, что я вижу, меня вполне устраивает. Макс не нашелся, что на это возразить. Тяжко вздохнул и потянув его за полу мантии, поцеловал в уголок губ. Думал, ответ более чем красноречив.

***

Им предстоял обмен Ульвиара. Шурф предупредил, что после подобной практики тайн друг от друга у них не останется. Макса пробила дрожь. Не останется. Тайн. У. Нас. Слова доходили медленно. Шурф явно ожидал чего-то в таком роде, но всё равно удивился. Наверное, масштабу. Он приобнял Макса за плечи. — Ты же понимаешь, что это не единственный выход? Если ты не готов, мы не станем проводить обряд. Его голос звучал спокойно и уверенно, но Макс отрицательно помотал головой. — Нет, все нормально. Просто… пообещай, что твоё отношение ко мне останется прежним. — Наши отношения изменятся. Невозможно оставаться на том же уровне, будучи практически одним существом, но я могу пообещать, что не отвернусь и не уйду от тебя. Макс лишь кивнул. Прекрасно. Этого было более чем достаточно для согласия на ритуал, но катастрофически мало для собственного спокойствия.

***

Неопределенного цвета глаза, круглые, как у буривуха. Тонкие, изящные, невероятно красивые руки. Он весь тонкий. Слишком легкий, даже по мнению более слабых коллег и знакомых. На взгляд Шурфа, вовсе невесомый. Торчащие ребра, острые локти и коленки. Сейчас Шурф собирался уйти в мир пустынных пляжей. Ничего с собой делать не хотелось, но остатки совести и привычка заставили подойти к зеркалу. Это был… интересный опыт. Взглянув на себя, он почувствовал, как в голове пронесся табун мыслей. Все они пришли к нему вместе с тенью. Уродство. Нескладный, жирный. Отвратительный. Почему ты всё ещё жив? Усилием воли он заставил их замолчать. Так ему показалось, но меньше чем через минуту они вернулись. Это был уже не собственный внутренний голос. Чужие. Грубые, они смеялись, подначивали. Кричали ругательства. Угрожали. Они кричали громко, гулом в голове, затмевая мысли. «Какая же ты блядь. Убожество», – самый громкий и чёткий из всех. Голос звучал насмешливо. Иномирное ругательство было незнакомым. Макс не употреблял таких. Оно отозвалось странной болью в районе бедер. «Ну, что будешь делать, ничтожество?»– голос снова звучал внутри. Гул все нарастал. Это начинало не на шутку раздражать. От тени Макса исходил страх. Очень странное ощущение. Чужие, почти свои страх и боль. Шурф постарался отойти от зеркала. Ноги слушались плохо, руки почему-то дрожали. Голоса продолжали насмехаться. Дыхание сбилось. Кажется, он задыхался и не мог понять, что же происходит. Эти эмоции принадлежат ему. Эта боль, этот ужас. Почему он с ними жил. Живет? Кто причинил их? Много вопросов и почти нет ответов. Легкость и ощущение опьянения переросли в дезориентацию и уже не казались приятными. Окружающая действительность вдруг пошатнулась. Мир мелькал, кружился. И в этом вихре из боли, страха и непонимания кружился и он. Гул голосов не отступал. Ощущение не из приятных. Дыхательные упражнения не спасали, кажется, впервые в жизни. Шурф стоял, привалившись к стене, постепенно сползая по ней. На глаза наворачивались чужие, не выплаканные слезы. Из горла рвался чужой, невысказанный крик. Чужая тупая боль. Или уже не чужая? «Что же с тобой делали?» – с хрипом вырвались слова. Дыхание на счет все же давало свои плоды. Вместе с многолетней привычкой жить со страхом и болью. Чужой привычкой. Да, он замечал за Максом странности. Недоверчивый и мрачный. Параноик под маской веселого глупца. Очень интересно. Макс настороженно относился ко всем, в особенности к мужчинам. Мелифаро он, кажется, до сих пор боится. Странное стремление казаться кем-то противоположным. Этот диссонанс притягивал. Макса хотелось понять. Со временем Шурф понял некоторые аспекты его поведения, но вместе с ответами и чужим доверием приходили все новые вопросы. Макс открывался постепенно, понемногу отпуская свою маску в его присутствии. Сейчас, сидя на песке и видя фрагменты чужой жизни, опыта, слыша слова, сказанные Максу, Шурф удивлялся все больше. Как? Как этому человеку удавалось обманывать всех их?

***

Непонятная темная комната. Совсем маленькая. Кухня в чужой квартире, подсказывала память. Ночь. Макс лежит на полу. Лежит на спине. Бледный, от одежды остались клочья. Пол холодный и отвратительно грязный, но какая теперь разница? Ее больше нет и не будет. Тело болит. Все уже разошлись. Наверное, судя по стоящей тишине. Мыслей не было. Точнее, он очень хотел, чтобы их не было, но, как выяснилось, миру плевать на его желания. Миру вообще на все плевать. Мир есть, и в этом его суть, а до желаний всяких людей ему нет дела. Голос сел от долгих криков. В горле саднило. Глаза болели, их щипало от подступающих слёз. Голова стала на удивление ясной. Да она и была, к сожалению. Двигаться все еще почти не получалось. Каждая попытка заканчивалась вспышкой боли. Сил не было. Желания хоть что-то делать, тоже. Зачем?

***

Шурф встряхнул головой, отгоняя наваждение. Слишком больно. И ему тоже. Перед глазами стояла картина: Макс на грязном полу, в свете луны, на чужой кухне. Думает о смерти. Нет. Хватит. Достаточно.

***

Они держали Макса. Их было пятеро. Отвратительные. Как же он их ненавидел. За эту боль. За это унижение. Кровь стекала по бедрам. За спиной кто-то смеялся. В задымленной кухне играла музыка. Она тоже била по голове. Никто не приходил. Кричать было бесполезно и чревато последствиями. Он пытался. Стоило открыть рот, как за криками следовал пинок в живот и взрыв смеха. «Ну, как тебе?» – спросили насмешливо из-за спины. Его обошли. Схватили за волосы, поднимая заплаканное лицо. Этот человек улыбался, явно наслаждаясь чужой болью. Мерзкий. В зубах сигарета. Макс с трудом сосредоточил взгляд на ней. Что угодно, только не это лицо. Что угодно. «Хочешь? Ну на», – голос звучал злобно. Чем он его разозлил? Что он сделал им всем? Последовала вспышка боли. Сигарета оказалась горячей. Наверное, останется ожог. Как же это отвратительно. Он оставил след на Максе. Им мало искалеченной психики. Им нужно больше боли. Другие, до этого наблюдавшие со стороны, внезапно оживились. Кто-то вновь смеялся. Макс уже ничего не разбирал. Кто-то опять его пнул? Или это был особенно сильный и глубокий толчок? А может, опять потушили сигарету? Какая разница. Все слилось в ужасающую кашу из боли, ненависти и чужого смеха. Музыка отдавалась гулом в животе и висках. Боль от проникновения заглушала боль от ожогов и ударов. Почему никто не приходит на крики и всхлипы? Почему всем плевать? Почему его друзья делают это? Как он называл этих людей друзьями? Все эти вопросы крутились в голове. Но ответов не было. В какой-то момент пропали и мысли. Осталась только боль.

***

Шурф смотрел в одну точку. От воспоминаний было тошно. От того, насколько они подробны и достоверны, вдвойне. Хотелось найти этих людей и выпотрошить. Не используя заклинаний. Просто, по-варварски, голыми руками. Разорвать в клочья, выдирая куски плоти и убивать их криками. Что угодно, но они не должны жить. Таких быть не должно. Не должно. Хотелось убить их. Хотелось одновременно ударить и обнять Макса. За то, что он позволил сотворить с собой такое. За то, что жил с этим. За то, что молчал. И за то, что все еще жив. Песок скрежетал под его пальцами.

***

Максу больно. Он не хочет здесь быть, но он здесь. Макса напоили. Он впервые попробовал траву. Макса не предупреждали и не спрашивали. Ему трудно думать и действовать. Мир плывет и двоится, при этом он слишком хорошоосознает происходящее. Как хочется, чтобы его взяло лучше. Чтобы он видел и понимал только блики света, а лучше, чтобы его не уводили на эту кухню, не закрывали дверь. Чтобы он просто не приходил на эту проклятую вечеринку. Или, как ему уже около часа говорили, не рождался вовсе.

***

Макс стоял перед ним. Глядел в глаза совершенно спокойно. Наблюдал за тем, как друга выворачивает. Наконец он склонился над Шурфом, резко ударил по щеке, схватил за плечи и встряхнул. Это подействовало отрезвляюще. Удивительно. Боль, казалось бы, должна была органично вписаться в наваждение и лишь укоренить его там. Но этого не произошло. Шурф, тяжело дыша, сидел на песке в мире пустынных пляжей. Не было маленькой кухни, не было голосов и боли. С ним все в порядке. Он поднял взгляд на Макса. Желания ударить его не возникло. А вот прижать к себе и прижаться самому росло с каждой секундой. В чужих глазах не читалось ничего