Пообещаешь мне одну вещь?

      Иногда проснуться от кошмара хуже, чем спать под свистом пуль или безбашенно бросаться в бой. Но как бы то ни было, очнуться с гудящей головой и лихорадочно бьющимся сердцем ожидаемо ровно настолько, насколько неприятно. Привкус перегара во рту не добавляет шарма мгле первого утра в году. Первое января.       Джон завалился на диван, как только добрался домой после кооперативного празднования конца очередных двенадцати месяцев. Главное, что не на четвереньках. Порой всё сливается в бесконечный белый шум; казалось бы, ему нужно радоваться очередному прожитому дню, но... Не сильнее ли это загоняет в пучину раздора? Спасибо хоть в этот раз нормально выдалось отдохнуть, кто знает, через сколько часов его дёрнут в другую страну по одному звонку и будут ли сжигать его кости после бойни? Жизнь коротка, а жизнь военнослужащих, в большинстве, ещё короче.       Стоило ли оно того? Временами ответ ускользает сквозь пальцы песком, и нечего тут поделать. Свободное время вторит.       Тик-так, тик-так.       Сколько вообще этого ебучего времени у него осталось?       Он не знает, впрочем, и не хочет. МакТавиш не тот тип людей.       Боль встречает первее, чем открываются усталые глаза. Мышцы шеи в правой стороне жестоко ноют от свежей раны похлеще звона в голове. Это было близко. Очень.       Гирлянда сменяет оттенки, подобно плавным морским волнам. Уехать бы на пару дней на пляж… Безусловно, зима - фаворит, но никто не запрещает тайно желать морской глади в купе со знойным солнцем.       Растирая лицо руками, он долго и мощно зевает, растягивая момент, пока дрожь от ужаса не сгинет. Интересно, как там родные? Кто зашёл первым после Хогманая¹ и стал тем самым почётным человеком, наречённым принести удачу? Будет ли она у них? Отгоняя мысли, Джон встаёт с дивана и бредёт на кухню с бутылкой недопитого скотча². Наливать стакан воды и глотать таблетки.       Курение вряд ли можно назвать лучшим решением, но МакТавиш рассчитывает сигарету за десерт. Приоткрыв окно, вдыхает кусачий мороз Лондона, покрываясь мурашками моментально. Снежинки прекратили вальс несколько часов назад, теперь лишь изредка лениво опускаясь на землю последним штрихом сахарной пудры на кекс. Кругом праздничные огни и снег. Стоит как вкопанный и пялится со всем своим мальчишеским восхищением, одинаково тому как смотрит за взрывами. Снайпер-подрывник. Немудрено, что все «фейерверки» в душе сыскали особое место. А может, взять наконец отпуск и свалить куда-нибудь кататься на сноуборде и копаться в снегу как лайка? Джон пропускает слабую улыбку и стряхивает пепел. Доживёт ли в нём огонь до тридцати? А хотя бы до двадцати восьми? Всего лишь капля, но шансы распрощаться с жизнью соблазнительно дышат в затылок.       — Мда, — подытожил Соуп, туша сигарету и закрывая окно.       Духа праздника здесь не ощущается, невзирая на ёлку и несколько гирлянд. Всё-таки атмосферу задаёт компания, а у него даже кота не водится. Гробовая тишина, как на похоронах в отблесках свечения. Если бы он верил в призраков, ей-богу, насильно бы одного приволок. Какое-то время то и дело возникало маниакальное желание завести собаку, но с его ебанутым графиком одним барным вечером во Вьетнаме Джон осознал, что животное издохнет раньше, чем хозяин, и вот тогда-то он согласен начать рыдать как ребёнок. Потому что в их паре будто бы обязано быть наоборот и никак иначе. Надежда остаётся всегда, но чем меньше ожидаешь, тем меньше разочаровываешься. Могут ли мёртвые быть разочарованы? Неважно.       Взяв в руку злополучную бутылку, Джон открывает холодильник с воображением, как через день-два прикончит хмельную жидкость под какое-нибудь беспонтовое шоу по телеку или новое самокопание, потому что чтобы вломиться к Саймону всей своей наглостью. С ноги. Надо нечто более предпочтительное для манчестерской жопы и новое. Открыв дверцу, втыкает пару-тройку морганий и, ляпнув что-то на шотландском, закрывает обратно. Смешно. Ещё шутки будут? Решив, что недостаточно отошёл ото сна или же алкоголь был явно палёным, вновь открывает холодильник.       Присвистывает достаточно тихо. — Да ты ёбнулся, МакТавиш.       У солдат не должно быть страха, они не опасаются призраков или зомби, потому что страшнее человека - нет никого. Им несвойственно бежать в туалет после ужастика со сверкающими пятками из-за отсутствия света или открытых окон, за стёклами коих прыгают чупакабры. И если под его кроватью будет монстр, то худо будет второму. Джон вытащит его, перекинув кровать, отмудохает и выкинет, чтобы неповадно было. В сто сорок первый не берут кого попало, и одни лишь подготовки в С.А.С. страшнее всех бабадуков вместе взятых. Пусть найдут распиханное по дому оружие и свалят по-быстрому, решив, что владелец с башкой не дружит.       Покумекав, что бросать в... Во что? Вместо привычного содержимого холодильника — некое перламутровое свечение с голубыми оттенками и насыщенным морозным шлейфом. На него летят... Снежинки? Джон с озадаченным видом смотрит, как белые негодницы прилипают к водолазке, джинсам и полу вокруг.       Покумекав, что бросать в неизведанное чёрт-те что недопитый скотч, качественный, на минуточку, кощунство, МакТавиш берёт яблоко и, немного отойдя, со всей дури кидает фрукт прямиком в загадочное свечение. Только обратно оно не летит, и наркотики Джон не принимает.       Что делать? Звонить Саймону? В лучшем случае его пошлют на хуй, в четыре-то утра. В худшем случае пошлют на хуй вживую и скажут, что он больной придурок. Последнее он подозревает и сам.       Будучи просто катастрофически упрямым даже в детстве, а ведь с возрастом черта только сгустилась, Соуп хлопает дверцей и открывает снова. — Да что б тебя, — безрезультатно. Потерев щетинистый подбородок, он отходит к раковине, плещет водой в лицо и трёт глаза. Ещё один стакан воды, осеняясь гениальной идеей. Раздобыв в кладовке швабру, он с непроницаемой настырностью пихает половину в свечение, а потом вытаскивает обратно. Визуально удостоверившись в сохранности имущества, Джон внимательно ощупывает ту входившую часть.       Странности не заканчиваются, судя по новой картине, развиваются со стремительной скоростью. Из холодильника высовывается чья-то хрупкая рука, более похожая на очертания белой энергии.       Бросив швабру, Соуп проводит по растрёпанному ирокезу. — Я сплю, — под гнётом неведомых желаний МакТавиш с негалантным пренебрежением шлёпает по ладони с изящным запястьем. А вот манеры не столь изысканные. Невесть чья рука дёргается и показывает средний палец, вызывая нервный смех у Джона, подогревая желание показать тот же палец в ответ, что он, собственно, и делает...       — Прекрати, — рука, похожая на женскую, с порицательным тоном, походящим на те самые искажённые механическим автотюном, проявляется до локтя, и ладонь пару раз движется, намекая дать что-то.       Приподняв бровь, он ставит на ладонь скотч, но незнакомый нарушитель здравого смысла быстро ощупывает дно и с мгновенной скоростью хватает Соупа за локоть и тащит к себе.       — Эй! Погоди, стой! — то ли само по себе упрямство, то ли шотландские корни. Определённо что-то заставляет его пытаться вырваться, держась свободной рукой за раму холодильника утопающим бедолагой. Бутылка со звоном грохнулась под ноги. — Это мой сон. Отпусти меня сейчас же! Я с кем говорю? Отдай мою, блять, руку!       Заключительный рывок выбил из него тяжёлый выдох, и в ту же секунду Джон поцеловался лицом с заснеженной равниной.       Немного привстав и сев на колени, МакТавиш оглядывается, широко распахнув глаза. Слишком грубое для сна падение. Кругом снег, падающий парад снежинок и высокие голубые кристаллы с высоченными елями, кое-где виднеются дорожки выцветшего кобальтового, смахивающие на засохшую землю. Невероятно красиво и... Ненароком глядя на собственные руки, он осознаёт, что ни снег не колет температурой. Вообще не холодно. Повернув голову, взгляд встречается с той самой надоедливой персоной воплоти.       Над ним возвышается девичий силуэт. Бледная, как бумага, кожа, тонкое платье, сродни тонкому слою морозного узора, обрамляет её утонченную фигуру. Распущенные пряди светлых волос скользят вперёд шёлком, когда она наклоняется. — Это не сон, — её глаза мерцают звёздами убедительно.       Соуп скептически фыркает. — Мой холодильник — портал в Нарнию? А Прайс не курит? — неохотно вставая, Джон оборачивается, натыкаясь на портал, из которого вылетел. Господи, да даже джинсы не промокли от снега... — А ты? Ты что? Сделаем вид, что я поверил. Напомни, какая часть мозга отвечает за фантазию?       Сущность щипает его за щёку.       И Джон стоит ровно минуту, прежде чем выдавить удивлённое: — Ауч... — следом потерев кожу. Нет. Слишком реально. Всё. — Я вроде уже не маленький, чтобы меня эльфы похищали. Мясо жёсткое, невкусный.       Собеседница закатывает глаза, складывая руки на груди. — Я не эльф, это во-первых, а во-вторых, не говори как старый дед, — серебристые радужки вновь искрятся.       — А по ушам не скажешь, — Джон впервые улыбается, неуверенно, чуть глуповато.       Девушка издаёт неразборчивый оскорблённый звук и немного отходит, пока Соуп подмечает, что из-за её каблуков они почти одного роста. Высокая. — Я один из духов Рождества и Нового года.       — А я Святой Лука, — протянув ладонь для рукопожатия, МакТавиш изо всех сил старается не смеяться, немного закусив губу. — приятно познакомиться.       Но на этот раз глумится «дух», едва обнажая острые клыки. — С.А.С. снайпер-подрывник, идёт под прозвищем «Соуп», — отвечая на рукопожатие, незнакомка неприлично пристально рассматривает лицо, вгоняя в лёгкую краску. — Сержант, двадцать семь — самый рассвет. Береги себя.       — Всё-то ты знаешь, да? — дыхание затрудняется, хватка автоматом сжимается сильнее, тело не спешит одёргивать руку, а по нутру пробегает холодок, поднимая к горлу ком. Это ведь сон, да? Соуп подыграет. — И среднее имя, и день рождения, и... — он тихо кашляет. — Ладно, это будет некультурно.       С беззвучной усмешкой сущность тянет его на себя немного ближе, создавая напряжение. Однако просто дует на рану в районе шеи, одаряя лёгким покалыванием мороза, вследствие чего по окончании отстраняется.       — Ведьма, ты что сделала? — с напускным недовольством, разрывая контакт, Соуп оттягивает ворот и находит целое ничего. Рана. Исчезла. Вместе с болью. — Нихера себе... — шёпот на выдохе выходит чуть более громким, чем он планировал. — Я имею в виду... Эм... Спасибо?       Палец духа касается его носа в снисходительном жесте, как мама своему ребёнку или какая-то любовная парочка. Порыв бунта молчит, когда она говорит. — Пожалуйста, Джонни, — протест по поводу формы имени не загорается алым пламенем перед веками. Звучит... Привычно. Словно уже слышал где-то, но забыл под пеплом нескончаемых проблем.       — Ведьма.       — Мне нравится.       Подозрительно прислушиваясь, Джон ловит себя на мысли, что слышит далёкий шум крыльев. Больше одной пары и очевидно немаленьких, пытаясь всмотреться вдаль, прищуривает глаза.       — Мои друзья, — уголки губ Ведьмы слегка растекаются, смывая чёткую линию отрешённого лица.       — Почему я? — честно говоря, Соуп сам не до конца осознал суть вопроса, ляпнув без раздумий. Если он во сне... То зачем спрашивать? Дух, да неважно кто, всё это место — он. Говорит сам с собой. Привыкнув полагаться на логику и железную чёткость координат приказов, ты не думаешь абстрактно. Всё обязано быть с твёрдой базой, если это не что-то, на что тебе плевать.       Острые черты лика сущности смягчаются, и длинные пальцы загораются синим пламенем, подчёркивая блеск ногтей, более подходящих на алмазы. — Потому что я люблю хороших мальчиков, — в её руке материализовался бокал с кристально голубой жидкостью, приправленной чем-то, напоминающим сахарную вату. Лёгкий дым струится из сосуда, пока кубики льда бьются друг о друга на дне.       — Ты сказала, что не будешь есть меня, — и Джон поддаётся игре, забирая напиток.       — Я такого не говорила, — улыбка вновь обнажает клыки.       — Справедливо... — многозначительно тянет Соуп, улавливая источник звука и пятясь назад. Шутить про то, что он станет гостинцем, как-то резко перехотелось.       Ведьма хватает его за запястье. — Стой, сержант. Пей и наслаждайся видом.       Легко сказать, только вот нутро впервые за долгое время щетинится и обрывается, ловя опасность красного кода по завершению приземления дракона и пегаса в жалких двадцати метрах от них.       Издавая тихий лязг оголённых хрустальных костей, гигант выдыхает из ноздрей морозные клубы дыма, переливается под бледным солнцем.       Раскрыв ладонь, Ведьма подзывает к себе другое дивное животное и тянет схваченное запястье Соупа к морде, как только чудо подходит вплотную. — Как лошадь.       И вправду. Неуверенно гладя шёрстку, Джон не находит тепло, но осязание такое же реальное, как и в жизни. Белоснежный конь дружелюбно фыркает, закрывая чёрные глаз. — Это... — не находя слов, он просто улыбается, рассматривая животное, не отнимая руки. — Красиво.       Ледяной дракон гремит костьми, нерасторопно проходя мимо, заставляя Соупа неосознанно отодвинуться немного подальше. Пройдя несколько метров и найдя самую ровную площадку, извергает устрашающий рык, в то же мгновение обдавая площадь синим пламенем, образуя заледеневшее озеро.       — Умеешь кататься? — Ведьма стукает ногтем по забытому напитку в его руке.       Кивнув, Джон делает глоток жидкости, напоминающей джин-тоник. Нечто алкогольное и сладковато-кислое, что точно никогда до не встречал собственный язык.       Так что дружной компанией пара плетётся к зеркальной поверхности, пока МакТавиш ухватывается взглядом за подобие радуги и её белых, синих и голубых оттенков вдали.       — Если хочешь, можем пройтись по ней.       Соуп едва не врезается в кристалл. — По чему?       — По радуге, — отвечает Ведьма, словно говоря о самой обыденной вещи в мире, и изящным прыжком прыгает на лёд озера. — По ней можно дойти до грифонов или поселению эльфов, — незамысловатым движением руки, точно волшебной палочкой, сущность подчинила радугу, та плавно потекла к дальнему краю глади, создавая ступеньки в полёте.       — Хорошо, сколько мне в следующий раз выпить для такого эффекта?       — Уже желаешь следующей встречи, Джонни? — Ведьма щёлкает пальцами, и его голые ступни медленно обрастают тонкой коркой льда, формирующей коньки, равномерно тому как бокал исчезает из руки. — Давай, — протянув руку, она смотрела на него глазами, которые, казалось, неспособны быть такими нежными.

***

      Эльфийский город с причудливыми узорами виден донельзя хорошо. Огоньки мерцают звёздами на небосводе. Сидя на краю обрыва, свесив ноги, Джон пьёт нечто похожее на горячий шоколад, и тепло действительно разливается по венам с немыслимой скоростью.       — Я не могу согреть тебя полноценно, — поправив плед на его плечах, дух устремляет взор на множество построек. — Но могу не дать тебе замёрзнуть.       Джон протягивает ей кружку с питьём. — Ведьма, ты не растаешь? Попробуешь?       Склонив голову, она долго мажет вниманием силуэт напротив с нежной полуулыбкой.       Поёрзав на месте, Соуп тихо откашливает, пальцы невольно стараются найти лучшую точку опоры в керамике, перехватывая. — Что?       Не ответив, дух прикладывается губами к кружке, не забирая ту из чужих рук, и делает глоток. — Ты прав. Вкусно.       Они ещё немного сидят так, любуясь полярным сиянием. Столько фраз было отпущено во время путешествия, что никто больше не решается сказать что-либо, упиваясь последними крохами утекающего времени. Оба знают, что скоро пик разорвёт границы дозволенного. Джон понятия не имеет, сколько прошло с момента предупреждения, но ему не хочется. Чёрт возьми. Ему не хочется возвращаться. Поэтому в тихом дыхании заснеженной равнины проходит ещё много вдохов и выдохов.       — Пообещаешь мне одну вещь? — серебристые радужки переливаются, смотря на него как археологи смотрят на артефакт, дожидаясь, пока Соуп закончит пить.       Позволив себе размякнуть, отставив заядлого солдата, он протягивает мизинец, встречая смех Ведьмы. Не заметил, как и сам посмеивается.       — Будь осторожен, ладно? — сгребая в объятия, дух целует его в лоб как-то невыносимо по-родному.       — Сделаю всё, что в моих силах, как всегда, — хоть и не хотелось признавать, но Джон ловит себя на мысли, что его руки сомкнулись на ней крепче, чем предполагалось, стискивая челюсть. — Я увижу тебя когда-нибудь снова? — последнее выдаётся максимально нерешительно сквозь долгую паузу. Это прощание, и в груди предательски ноет.       — Я надеюсь, — шепчет Ведьма, и ему бредится, что с её щёки течёт слеза. Или с его. Он не разбирает. Веки становятся слишком тяжёлыми.

***

      Проснувшись на том же диване в той же позе, Соуп не ощущает ничего. Ни похмелья, ни головной боли, ни усталости. Одно тёплое умиротворение. Взглянув на часы, хмурится, встречая те же четыре утра. Проспал сутки? Включенный экран телефона утверждает обратное. Первое января. Поэтому Джон просто выключает его обратно и долго пялится на ёлку, переливающуюся оттенками радостной гирлянды.       Красный. Синий. Зелёный. Жёлтый.       Красный. Синий. Зелёный. Жёлтый.       Красный. Синий. Зелёный. Жёлтый.       Неспеша встав с дивана, бредёт до кухни, безразлично встречая недопитый скотч на столешнице, и открывает холодильник. — Конечно, сон, — фыркает МакТавиш, смущённо словив укор логики, доставая вчерашнюю порцию недоеденного жаркого.       Поставив тарелку в микроволновку, Джон на автомате трёт правое плечо, заворожённо глядя, как вращается еда за дверцей, медленно останавливаясь точно в замедленной съёмке, затаив дыхание. Оттянув ворот водолазки, он проводит ладонью по месту, где обязан был быть порез, но растерянно встречает лишь гладкую кожу - немого свидетеля аргументации почему тоска снимает с души лоскуты слоями.                               Сон..?