Сквозь

Как привидения. Они как привидения в этом доме. Привидеться никому не могут, а обитать — могут. Перемещаться сквозь пыль, сквозь солнечный свет, сквозь запах мятных листьев. К чаю. К чаю у них разные чашки, разные блюдца. Одинаковых не бывает в этом доме. Разбились и потерялись до того, как они пришли. До того, как стали привидениями. Они здесь ничего не ломают. Но отражаются в зеркалах. Он поднимает глаза, когда она проходит мимо по коридору. И зеркало не успевает запомнить стремительность её плеч. А его взгляд длится — за пределы стёкол. Вслед, вслед. До угла у лестницы. Где обрывается край её платья. И как будто — привиделось. Привидению привиделось привидение. Просыпаться непривычно. Непривычно просыпаться так — постепенно, посекундно, покадрово. А не одним щелчком. И помнить сразу на сорок лет вперёд. Открывать глаза из кошмаров в кошмары. А здесь можно — не открывать совсем. Не выпускать из-под век бешеные сны. Привидениям такое позволяется. Лежать и — просто лежать. А под кроватью, между половиц, шуршат мыши. А за окном, сквозь стёкла, трезвонят птицы. А под кожей, по метрополитену вен без остановок, экспрессом мчится пульс. Привидениям не позволяется быть живыми. Но можно — если никто не видит. Если кто-то — лежит рядом и тоже притворяется мёртвым. И никому не расскажет. — Ты не спишь, — говорит Лайла. — Я вижу. Пятый. У тебя вздрагивают ресницы. А теперь вздрогнули губы. Я вижу! Ты улыбнулся. Если кто-то — она. Если её утренние пальцы касаются век и выпускают сны. И ловят. — Я сплю, — отвечает Пятый. Его взгляд выскальзывает из-под её пальцев на мятую простынь. На свободу. — Ты тоже спишь. И тебе снится, что я не сплю. — Тогда я досплю этот сон. — Она отводит руку от его лица. И он проводит взгляд выше. К её коленям. — Пока ты не уснёшь. — Чтобы присниться мне? — спрашивает Пятый, срываясь губами в улыбку. — Тебе может не понравиться, — отвечает Лайла. В её утреннем голосе смех — как случайность. Как будто она ещё не привыкла, не научилась им пользоваться. И он может настигнуть её стихийно. — Расскажи, — говорит Пятый. — Рассказывать сны — плохая примета. Её правое колено сдвигается на простынь, в его сторону. Немного, недолго. Он замедляет моргание и спрашивает: — Пойдёт дождь? — Пойдёт кошка, — отвечает Лайла. — Под дождём. А у неё нет зонта. — Придётся одолжить. — Тогда промокнут сны. — Спрячем их. — Они быстро тают. — Я прикрыл их ладонью. — Осторожнее. — Я осторожно. — Ты осторожно? — переспрашивает Лайла шёпотом. Пятый моргает в пропасть век — как в сон. Где ему снится, что этого утра не существует. Птицы и мыши глохнут. И пульс мечется от сердца к сердцу — и не находит выхода. Пятый открывает глаза. Мимо мятой простыни, мимо колен Лайлы, мимо скомканного одеяла. В утреннее лицо Лайлы. В её неторопливый тихий взгляд. Её тоже укачал разговор о промокших снах. Но ей ничего не успело присниться. Она существует для этого утра. Для птиц и мышей. А он — как привидение.

***

Он чаще касается чашек. Когда пьёт чай, когда моет их. Чтобы задержать, продлить фарфоровость. И может, чуть-чуть проникнуть в её структуру. Затронуть кванты. Растревожить их беспорядочность. Он сдувает пыль с края подоконника и вторгается пальцами в поток света. Он спускается в подвал и стоит там. Стоит сквозь тьму. Смотрит сквозь. Дышит сквозь, заполняет тьмой рот. Лайла думает, он ищет что-то полезное. Что-то для дома, для их удобства. Это так. Он ищет. Что ещё не изобрели. У чего пока нет названия. О чём не догадываются привидения.

***

Лайла маринует на зиму перцы, засаливает помидоры, варит варенье из лимона и апельсин. Пятый кипятит банки. Вода бурлит вокруг стекла. Стекло глотает воду. Где-то между этим соприкосновением существует то, что ищет Пятый. Он вытаскивает банку из кипятка щипцами и ставит горлом на полотенце. Где-то здесь — между ворсом и молекулами воды. — Крышку, — говорит Лайла и протягивает ладонь. Между его взглядом и фотонами, которые он прекращает каждый раз, когда смотрит на лампу. Когда не смотрит на Лайлу. Он подаёт ей крышку. Она говорит: — Спасибо. Он улыбается. У его улыбки протяжённость семь секунд. У его бровей крен на север по левому меридиану. Банки кипят в кастрюле. Банки сохнут на полотенце. Пятый оглядывается и застаёт в дверном проёме край платья. — Лайла? — Да? — А турнепсы? — А? Какие турнепсы? — Их не существует? — Ну в целом они существуют. Но не у нас. А что? — Нет, я так. От её плеча до его плеча — бездны парсек. Сквозь раковину, сквозь разделочную доску, сквозь лук и тыквы. — Я выйду, — говорит Пятый. — Ага, — отвечает Лайла. Он выходит за порог. Поворачивает голову в тьму. Коридор разинут ему навстречу. Броди по мне, броди, броди. Пятый сдвигает челюсть чуть вбок и приоткрывает рот. Делает шаг вперёд и задевает плечом тьму. Она тут стоит — везде. Она не знакома с фотонами. И в его глазах ничего не сохранилось. Глаза умеют только брать. Пятый проходит дальше. Потому что тьма — брать не умеет. Она умеет только занимать. Все мысли, весь космос. И притворяется — что существует. Она даже не метафора. Конкретно эта тьма — нет. Просто надо починить розетку. Просто надо вкрутить лампочку. Просто Пятый. Пятый. Пятый поворачивает голову, но не оглядывается. Однажды его научили не делать этого. И он научился так, что. Пятый зажимает тьму между пальцами и идёт дальше. Черпает тьму шагами, и меньше её не становится. Углов нет. Поворотов не случается. Пол ровный, но Пятый знает о некоторых гвоздях, которые торчат шляпками вверх, а некоторые — остриём. И где-то он уже вспарывал пятку. Когда бродил, бродил, бродил по коридору и заглядывал в зеркала. Подглядывал их прошлые жизни. Бродил от входной двери до рассвета. И окна ему показывали август. Тишину веток, отсутствие неба. Теперь окна ничего не показывают. Окна сломались. Прекратили трансляцию и отражают тьму. А у тьмы нет такой опции. Отражаться она тоже не умеет. И под ногти её не спрячешь. И под веки не закатаешь. И не проглотишь. Она уже — везде там есть. Она всегда как метафора. И конкретно эта — сквозь которую идёт Пятый. Как полярник. Который знает, что у тьмы нет полюсов. Пятый включает свет и прислоняется плечом к стене. Это сюда он шёл. Просто прихожая. Просто хотел убедиться, что у него не инсульт. Значит, что-то другое. Что-то между привидениями и поцелуями.

***

— Спишь? — спрашивает Лайла. — Нет, — отвечает Пятый. За окнами повесилась луна. — Почему? — спрашивает Лайла. — Не знаю, — отвечает Пятый. А мыши спят. Под полом тихо. И тише быть не может. Или Лайла их убрала. Отловила и отнесла в лес. Они там не выживут. — Пятый, — говорит Лайла. У него под веками — лунно. Безоблачно. Безветренно. — М? — отвечает он. — Ничего, — говорит Лайла. — Я тебя тоже, — шепчет он.

***

Он смотрит в зеркало. — Я привидение, — говорит он, когда Лайла проходит мимо. Она оглядывается. — Не двигайся, — говорит он. Она стоит. И зеркало запоминает её рот. Угол. Градус. Что-то между улыбкой и попыткой уйти. Пятый смотрит в зеркало. В этом коридоре две улыбки. Две Лайлы. Если Пятый оглянется, увидит только одну. Если останется смотреть в зеркало, то — тоже. Но и Пятых два. Но им никогда не увидеть двух Лайл. — Что ты делаешь? — спрашивает Лайла. — Просто. — Пятый улыбается. — Ерунда. — Мне интересно. Её рука тянется к его плечу. Километры, километры. Он не знает, что сказать. Кроме правды. И молчит. Лайла гладит его плечо. Касается носом его затылка. Смотрит сквозь зеркало.

***

Пятый вытирает пыль с комода. На комоде картина. Прислонённая к стене, как будто не успели повесить. Какой-то пейзаж, очень любительский, но рука взрослая. — Почему привидение? — спрашивает Лайла. Она лежит на диване и мнёт ногой подушку. — Что? — Ты сказал, что ты привидение. У зеркала. — А. Лайле скучно. Они не договорили. Было что-то. Лайла шла на кухню или в теплицу. И в зеркале остался только Пятый. Теперь она вернулась. И посуда помыта. Грядки прополоты. И подушке под её ногой — здоровья. — Потому что я привидение, — говорит Пятый. — Как в фильме? — Совсем не как. Лайла смотрит на него сквозь комнату. От её глаз до его сердца — ровно ноль. — А как? Он пожимает плечами. Оставляет на комоде тряпку. Подходит к Лайле и наклоняется. — Только тихо, — говорит шёпотом. — Смотря что, — отвечает Лайла тоже шёпотом. От её волос пахнет мылом и воздухом вне дома. Чем-то из леса. Пятый садится на колени перед диваном и закрывает глаза. Подушка под ногой Лайлы прекращает шуршать. Пятый смыкает рот. И кладёт руку — наугад. Это платье Лайлы. Платье на её ноге. Пятый сдвигает руку вниз, пока платье не кончается. И расправляет пальцы. Лайла молчит, и о её дыхании можно только догадываться. Хочется, чтобы с ним что-то случилось, с её дыханием. Пятый переставляет пальцы — как на инструменте или как будто подаёт знак, сигналит на её ноге о помощи. Лайла не отвечает. Пятый вдыхает сквозь нос. И двигает пальцы выше. До нижнего белья. Отодвигает и касается большим пальцем клитора. — Такое ты привидение? — спрашивает Лайла так тихо, будто Пятому только слышится. Он тянется к её рту и проглатывает её дыхание. И вводит в неё пальцы.

***

— Пятый? Он открывает глаза. Полозья кресла-качалки прокатываются назад. — Заснул? — Лайла трогает губами его щёку. Не целует, а просто. — Немного, — отвечает он. — Приснилось что-нибудь? — Постой ещё так. — Я стою. На его щеке её смех. — Постой ещё, — говорит он и закрывает глаза.

***

Лайла плачет. За столом. У её ног лейка. На столе садовая перчатка. А вторую Лайла мнёт в ладони. Лайла не видит его за стеклом теплицы, но он её уже увидел, и её пространство прекратило существовать. Он не знает, что сказать. Что сделать. Как обозначиться в её пространстве. Её слёзы не про него. Её слезам семь лет. И это третий раз, когда он их видит. Он ударяет носком ботинка о порог и заходит. Лайла быстро вытирает глаза. Не надо. Не надо! Как будто это улики. Он мог остаться снаружи. Войти в дом через прихожую. Он — не тот, кто должен быть. — Пожалуйста, — говорит он. — Не надо. — Всё хорошо, — говорит Лайла и сжимает нос пальцами. — Плачь, — говорит он. — Извини, я не умею... Она смотрит на него сквозь свет и прижимает ладони к щекам. И закрывает глаза. Говорит: — Извини. — Нет, — говорит он. — Не извиняйся. Пожалуйста, не извиняйся. Из-под век у неё бегут слёзы. Она прислоняет пальцы к глазам и содрогается. Он подходит и обнимает. Если можно. Она скребёт пальцами его локоть.

***

— А если бы я была червём? — спрашивает Лайла. Пятый улыбается. От его улыбок случаются радиации. Так сказала Лайла. Но что он может сделать. Он не может не улыбаться. — Ты ела бы наш урожай? — спрашивает Пятый. — Обязательно! А от её улыбок у Пятого случается ещё больше улыбок. — Поселю тебя отдельно от огорода, — говорит он. — Но я буду переползать. — Я буду ловить тебя. — Когда ты спишь. — Не буду спать. — Дурак. — Ага.

***

Он стоит перед зеркалом. В руке у него бритва. За спиной у него кафель. Из окна мало света. Окна мало для такой ванной. В зеркале отражается его настоящее лицо. Его лицо — в настоящем. Седое.

***

Пятый заходит на кухню, а Лайла сидит на корточках перед мусорным ведром и задувает под него землю от картошки. Оглядывается растерянно. — Я всё равно потом уберу, — говорит. — Когда буду мыть полы. — Мне всё равно, — отвечает Пятый. Он хотел просто кофе сварить, но — Лайла. Она так смотрит. — Мне всё равно, — повторяет Пятый. — Точно? — Я сам могу помыть полы, — говорит Пятый и тянется к шкафу. — Я уже намолола тебе, — говорит Лайла. — Как? — спрашивает Пятый. — Мелко, — отвечает Лайла. Они переглядываются. И смеются. В этом доме кофе не существует. Но они притворяются. Чтобы было больше таких встреч на кухне. — Я правда уберу, — говорит Лайла. Пятый садится на корточки рядом. — Как захочешь, — говорит. — Но ты помоешь полы, да? — Конечно. — Пятый. Зачем ты такой. Они смотрят друг на друга сквозь солнечную взвесь. У Лайлы в руках картошка. У Пятого — ничего. Между ними никогда ничего не было. Не было причин не быть. Они могли бы случиться давно. Очень давно. Они могли. Пятый хватается ладонью за её колено, как будто падает. У его падения есть маршрут. К её рту. Он закрывает глаза. И Лайла ловит его. Ловит его поцелуй.

***

Мыши вернулись в промежутки половиц. Выжили. Пятому не спится сквозь шорохи и просветы окон. Он поворачивается на бок. Из-под одеяла торчит плечо Лайлы. Лямка ночнушки перекрутилась. Волосы стекают с края подушки. Луна прочесала их от виска до тьмы. Где Пятый под подушкой прячет пальцы. От прикосновений, которые чересчур. От шекспировских фантазий о перевоплощении. От подмены предметов — любых, всех, каждых — на собственные пальцы. В одной из веток, где сказки сбываются, Пятый в конце превращается не в привидение, а в дом — вокруг Лайлы. И когда она умирает спустя много лет, не выходя за порог, он остаётся стоять сквозь века с её снами внутри зеркал.

***

Пока ещё не утро, пока у неба не случилось просветление, ноябрь застывает за окнами. Примерзает к ним прозрачным хрустом. И от вдоха индевеют лёгкие. Это время для шёпота, для шагов на цыпочках — время вести себя как привидение. Лайла наливает в чашку кипяток. Пар вьётся сквозь её пальцы. Пар — тоже шёпотом. Тише которого не бывает. Пятый подкрадывается. Пятый подглядывает. И завидует: он не умеет так. Проникать в пространства Лайлы и не нарушать структуру её настроения. Она, конечно же, улыбается. В его сторону, в появление его улыбки. — Будешь тоже? — спрашивает. Почти не звуча. Привидения не пьют чай. — С листьями смородины, — говорит Лайла. Пятый дотрагивается пальцами до её пальцев сквозь пар. Чуть-чуть. Шёпотом. Он пробует не ощущаться. Дотрагивается до плеча под рукавом платья. До шеи — дыханием. — Ты привидение? — спрашивает Лайла. — Если ты хочешь, — отвечает Пятый. Она прикрывает глаза и разворачивает пальцы навстречу его пальцам. — Да. Пятый касается её улыбки губами сквозь вдох. Её улыбка пахнет смородиной и мятой, шоколадом. Это он проснулся недавно, а она — привидением была всю ночь. Трогала дом, но не тревожила. Выпускала в окна взгляды. Читала книжку про жизнь, которая ни с кем не приключилась. Танцевала под треск Синатры. Плакала. Подстригала листья. Пятый знает: он видел это во сне. Он проводит пальцы до её локтя, притворяясь воздухом. Не задевая. И опускает вдоль платья. Смотрит, как Лайла следит. Как замедляются её ресницы. Как улыбка кончается. И как между бровей становится темнее, надрывнее. Её платье по-летнему тёплое. Лесное. Его пальцы листают до колен. Сквозь ветки, нитки, птиц с немыми клювами. Он ловит ртом дыхание Лайлы, намёк на шёпот. Сгибает пальцы и костяшками скользит от колена вверх. — Пятый. Его имя обращается в пар.

***

Дому близка и понятна их привиденческая природа. Дом сам — такой. Затаённый посреди леса. Где птицы хрипнут от пений и переходят на шёпот. И дом молчит сквозь прорези в простыни. У Пятого не получается проникнуть в его квантовость, потому что он уже там. Они оба, Пятый и Лайла, схлопнулись в сквозняке пространства, когда попали в этот дом. Запутались своими квантами с его квантами. И их возвращение уже существовало до того, как они вернулись. Лайла исследует прошлое дома. Ходит на чердак. Листает альбомы и записные книжки. Ей страшно в фотографиях узнать кого-то. Проще согласиться на кромешную альтернативность. У которой нет параллели. Пятому проще — не знать вообще. Быть в настоящем. По-настоящему. Быть безымянным и не помнить, почему. Заваривать чай и смотреть сквозь припудренное утром небо. Поливать ростки и наблюдать, как вода впитывается — как земля проникается ею. Подсыпать зёрна в кормушку, потому что вчерашние птицы склевали. Оставлять отпечатки пальцев на коже Лайлы, в её волосах. Принимать своё присутствие внутри неё. Продлевать его за границы сомкнутых век — сниться ей. И просыпаться от этих снов. Изобрести наконец покой.