Секунда

Они лежат на полу. Под ними отсутствуют рельсы. Свет ровно стоит за окном. И не надо будить друг друга. Если Лайла заснёт, Пятый подвинется ближе и, может, заснёт сам. Лайла устала чистить двор от сухих листьев, зашла в дом и упала. Засмеялась. Пятый не устал приколачивать полки на кухне, но лёг рядом. Лайла сказала, его пальцы пахнут железом, когда он смахнул травинку с её щеки. Его пальцы отдыхают здесь. За уборкой и ремонтом. Пахнут гвоздями, осиными гнёздами, пылью из-под ковров. В его пальцах занозы — и ни одного процента вероятности сдвинуть пространство. Только преодолеть — навстречу её лицу. За травинкой или просто. На самом деле это всегда просто. Кого волнуют травинки и пылинки. Пятого волнует её улыбка. Родинки на носу. То, как она закрывает глаза. И как подрагивают веки за секунду до поцелуя. И если бы он умел вмешиваться во время, задержал бы эту секунду. Задержался бы в ней. Закупорился бы и замариновался. В мгновении — где он ещё видит лицо Лайлы и уже почти дотронулся. И если бы она скопировала эту его секунду.

***

В Хэллоуин они гасят свет во всех комнатах. Вряд ли в этот дом придут. Их страх — что однажды кто-то может. Они сами — немножко потусторонние. Лайла вырезала фонарь Джека, а Пятый сварил глинтвейн. Единственный фонарь, который не светит, говорит Лайла. А нам никуда и не надо, думает Пятый. До дивана они доходят ощупью. Прокрадываясь сквозь темноту друг к другу. Лайла шепчет, что кто первый сядет, тот спасён. Того не сожрут сущности, которые таятся в скоплениях темноты. Пятому уже семьдесят, и казалось бы. Но следующий его шаг после её шёпота торопливей, порывистей. Его сердце не седеет. Оно подхватывается на слова и взгляды Лайлы как семнадцатилетнее, майское. Пятый не знает, он наугад, всё наугад. Это его первая остановка. И он уступает Лайле первой забраться на диван. Она спрашивает, что они будут смотреть. Может, «Кошмары на улице Вязова»? Или «Куб», хотя он совсем не хэллоуинский, но прошлые хозяева включили его в праздничную подборку. В темноте мелькает рука Лайлы. Она как будто берёт пульт и целится им в экран телевизора. И сердце Пятого частит. Он думает о том, как ловит её руку. Придвигает колено к её колену. И шепчет: «Давай смотреть друг друга». Ведь Хэллоуин — самое время. Когда надо пугаться. Это приглашение не в романтику, а быть храбрыми. Семидесятилетнее сердце Пятого вот такое — слегка занудное. Оно спрашивает: «Случится ли 14 февраля в этом доме?». Оно ещё жадное, да. А Лайла спрашивает, выбрал ли он что-нибудь. Лайла ложится ему на колени и просит поставить её глинтвейн на стол. Он ставит. Потом щурится в темноту, как будто Лайле видно выражение его лица, и говорит, что хочет посмотреть, наверное, «Деревню» Шьямалана. Он говорит это тоже наугад, но сразу понимает: в этом фильме есть что-то от них, от этого дома. И его усталое сердце стучится в этот фильм как в убежище. Хорошо, отвечает Лайла. Она глубже просовывает ладонь под его ногу и начинает пересказывать фильм с того места, откуда помнит. От прошлых хозяев им достались только подборки видеокассет, которые некуда вставить и не на чем смотреть. Лайла просит подать глинтвейн. Потом просит поперебирать ей волосы. Пятый усмехается: ты же так заснёшь. Но кладёт пальцы ей на висок и ведёт до уха, зачёсывает. Чувствует, как вздрагивает её плечо. Слышит, как замедляется голос, вязнет вместе с ногами главной героини. Разве она уже в лесу, спрашивает Пятый. Не спи. Не спи без меня. Его неуравновешенное сердце такое — ревнивое. Лайла улыбается. Пятый не видит. Он ловит её улыбки как вышка сотовой связи ловит сигналы. Его сердце так настроено — на её улыбки. Что, спрашивает Пятый. Что, спрашивает Лайла. Позаплетать тебе косички, спрашивает Пятый. Только если это эвфемизм, отвечает Лайла. Пятый смеётся. Это единственное, что он знает о флирте. Её пальцы касаются его подбородка. И по резкости понятно, что она промахнулась. Извини, говорит она. И легче, спокойнее, нежнее гладит кончиками пальцев вверх по щеке. Эту секунду он тоже задержал бы. Секунду до того, как сам закроет глаза. Сменит одну темноту на другую. И весь спектр отличия.

***

Они танцуют. Это какой-то старый вальс. Старее Пятого. И лень вспоминать. Вальс уже звучал, когда Пятый зашёл в теплицу. Лайла рыхлила грядки маленькими граблями. Такие заводят для домашнего сада камней. Лайла стояла спиной и из-за вальса не услышала шагов. А Пятый нарочно убавил их громкость. Не чтобы напугать Лайлу, а просто — что-то ребяческое вспыхнуло в сердце. Он подошёл так близко, что ткань его рубашки соприкоснулась с тканью её платья. И Лайла уже не могла не заметить. Но не обернулась. Продолжила возить граблями по земле. Только её плечи чуть расправились ему навстречу. Она знает, что он здесь, и — не против. Не против любого следующего жеста. Пятый спросил: потанцуем? Лайла рассмеялась. А он тоже не знал, чем закончится его дорога через теплицу. У них обоих не было выпускного. Не было медленного танца, который не медленный и на танец не похож. Потому что вы оба немного в дрова и слишком по уши. Но песня запомнится на всю жизнь. На все браки и несбывшиеся надежды. Они видели это в фильмах. Лайла сбегала в кинотеатры Франции или Германии от матери, а Пятому уже было трижды 18+. Он придерживает её за талию. Не держит — придерживает. Танцы для этого существуют. Чтобы обращаться друг с другом как со стеклом. В танце важно ощущать партнёра, себя и пространство. И ощущаться внутри этого пространства как механизм. Пятый ничего в этом не смыслит. Он видел несколько ромкомов про подростков и ни одного шоу о профессиональных танцорах. Он улыбается в плечо Лайлы и старается хотя бы не наступать ей на ноги. Это ужасно, говорит Лайла, я думала, только я не умею танцевать. Она врёт. Вряд ли есть что-то, чего она не умеет. Последствия воспитания и профессии. Честно, говорит Пятый, я тоже так думал. Лайла улыбается ему в плечо. Мимо них кружатся грядки с перцами и помидорами, апельсиновое дерево, клубника. Под ногами хрустит земля. Пятый закрывает глаза. И вместе с ним в вальсе скрипка доходит до той высоты, откуда только сорваться. И смычком по сердцу. И Лайла целует его. Сначала в скулу, потом в губы. Он не слышит, что происходит со скрипкой. Его сердце уже не там. Увернулось. Лайла вернула его — домой.