wintering

      В этой комнате слишком много людей. Кто-то вновь подключился к музыкальной колонке и включил свой ущербный плейлист, который приходится слушать каждому. Народ мельтешит перед глазами. Большая часть уже вдоволь напилась, хотя с начала вечеринки прошло не больше часа. Он пока не прикладывался к бутылке, изучил коктейли на барной стойке и решил помедлить. Заливая в себя содовую и усевшись в углу на пол, парень изучает взглядом толпу. От силы человек тридцать набралось — ощущается как все пятьдесят. Он уверен: будь у Кима дом побольше и предки побогаче, то он бы собрал тут весь поток. Однако, к лучшему, что это лишь предположение. Среди людей Юнги узнаёт только пару лиц тех, с кем учится и, соответственно, знаком, а остальные — он понятия не имеет кто. Вряд ли видел их когда-нибудь в стенах своего образовательного учреждения. Ему порой бывает интересно, а знает ли кто-то, кем является он сам? Странно думать много о тех, кто твоего лица даже не вспомнит, если спросят. Волей-неволей глаза всё равно изучающе осматривают обстановку. Лучше сказать, очень, безумно, сильно шумную обстановку, в которой звучание какой-то попсовой песни смешивается с попытками подпеть фальшиво исполнителю, с разговорами, перерастающими в сплетни, с парочкой, что решила выяснить свои отношения недалеко от него, и ещё кучей всего самого раздражительного.       Время растягивается, пока другие смешивают спиртное, превращая содержимое в полнейший оксюморон, опасный для организма, который отблагодарит на утро. Мин сжимает в руке этот самый пластиковый стакан, что делает напиток уже менее привлекательным и пригодным. По пальцам текут липкие сладкие капли от него, отчего хочется сполоснуть руку под водой, но вставать, идти куда-то, глядеть на целующиеся парочки в укромных уголках — последнее, что блондин бы выбрал сделать.       Разносятся смех и чужие шутки. Кто-то без стеснения, то ли от факта его отсутствия по жизни, то ли от смелости, ударившей в голову с выпитым, танцует. Кому-то по душе уйти на кухню и покурить в узком кругу. Иными словами, у каждого свои интересы. Каждому найдётся место, но, пожалуй, не ему.       Разговаривать не хочется. От хозяина дома он отделался ещё с самого начала, а заводить новые знакомства в планы парня не входило. Его присутствие тут в целом — чистая случайность. Тогда напрашивается вопрос, зачем пришёл?       А он, если честно, просто заколебался сидеть в одном приевшемся пространстве, убиваться в рутине и пополнять запасы сил десятиминутным сном. Когда Юнги дал согласие на приглашение Тэхёна, то предполагал, что сможет абстрагироваться здесь, почувствовать нечто иное. А по факту — в груди ничего по-особенному не застучало, а навязчивая мысль о том, как он мог бы свалить по-тихому в общежитие, пока время не перевалило за одиннадцать, и лечь под любимое одеяло, мимолётом проскальзывает в его голове.       — Предлагаю не нарушать традиций и сыграть пару раундов бутылочки! — в напившуюся голосину оповещает всех его приятель, собирая круг людей в центре зала у дивана.       Началось.       Единственный плюс этой катастрофы в обмене слюнями заключается в убавленной музыке, которая чуть не лишила студента слуха.       Пасовать смысла нет. Тем более, когда Мин, кажется, последний, кто добирается до ребят, усаживаясь рядом с какой-то девушкой, одетой в короткое чёрное платье. В ней он узнаёт Джессику, одногруппницу Тэхёна, с которой его однажды познакомили. Направление глаз смещается на появившуюся посередине круга бутылку из-под водки, и парень уже отсчитывает мысленно, сколько времени у него уйдёт на излечение моральной травмы, которую без труда можно получить, если ему попадётся человек напротив с небритым лицом и грязной головой. Желания глядеть на него больше секунды нет, целовать его или же получать от него в случае, если тот окажется ещё и гомофобом, — тем более.              В целом, игра проходит нудно. Шуточные и пьяные поцелуи незнакомцев вызывают веселье лишь у глупцов. Какая-то покрасневшая девчонка размазывает по его щеке помаду, отчего стыдно становится уже самому Юнги. Благо, этот цирк заканчивается, потому что за пятнадцать минут каждому стало скучно, кто-то ушёл на балкон покурить, кто-то просто развалился на полу и в полный голос обсуждал вышедший альбом какого-то рэпера.              Джессика кивнула ему головой на выход, и он охотно согласился. В доме душно и шумно. Голова разболелась сильнее от пива, которое ему предложила девушка. Они накидывают куртки и выходят на крыльцо, спускаясь и размещаясь на последней ступеньке.              — Ты не в настроении, — подмечает, разминая шею. Он цепляется за сколотый лак на её ногтях. Его сестра тоже до последнего не стирала маникюр.       — Не хочу праздновать.       — Но согласился прийти.       — Один быть тоже не хочу, — признаётся, наблюдая за придурками, просящими Кима наполнить закрытый бассейн водой.              — Я думала, у тебя появился кто-то, и ты из-за этого перестал с нами проводить выходные, — Джессика смотрит куда-то вперёд, крутя ботинками в стороны.              — С чего бы? — его удивляет такое заявление. Он никогда ничего не говорил своим друзьям о возможных интересах касательно кого-то.              — Ну ты всё сам по себе обычно да и сегодня отстранённый ходишь. Чимин рассказывал, что ты пишешь новый проект или как вы это называете… — она задумывается, но голова ничего ясного выдать не может. — Не важно, — отмахивается, начиная винить себя в том, что вообще завела этот разговор.              — Да, господин Кан посчитал мою работу слишком сопливой, — продолжает за девушку Мин, нисколько не задетый её словами.       — Задавать написать стихотворение о любви своим студентам априори звучит сопливо?..       — Так и есть, — он усмехается, забирая бутылку из рук подруги, чтобы смочить горло и заполнить какими-то действиями этот дискомфорт между ними. Нет, они с Джессикой всегда хорошо ладили, просто тема, к сожалению, не самая подходящая для обсуждения. С ней, особенно.       — Человек, которого ты любишь, где-то здесь, да? — девушка оглядывается по сторонам, словно уверена в том, что знает, кого искать, но проблема в том, что он сам не знает, где его человек. Он того старательно избегает, потому не может даже быть уверен в его присутствии, хотя относительно вся их компания в сборе.              Уверенность в голосе собеседницы его больше не удивляет. Глупо было бы не понять, каким чувством и искренностью пропитаны строки его черновых вариантов, которые он когда-то прочитал одному их другу. Не его вина, что тот не смог об этом промолчать.       — Возможно.       — И почему ты не подойдёшь к нему? Разве есть что терять? Сегодня последний день этого проклятого года, — она легко выдвигает своё предложение и допивает пиво из бутылки, ставя её после на асфальт.       — Это… — Юнги сомневается. Ему мало что известно о Джессике, с ней ему не хватило времени сблизиться и узнать друг друга получше. Она может его не понять, осудить, рассказать кому-то. Например, тому же Тэхёну, от которого он также скрывает правду.       — М? — она наклоняет голову, как бы интересуясь, послышалось ли ей.       — Слушай, это всё не имеет значения… — пробует объяснить, вывернуться, сам обвивает руки вокруг себя и смотрит вниз на потёртую кожу сапог.       — Это не девушка? — вопрос звучит шумом в ушах, заставляя сердце биться чаще. Юнги поворачивает к ней голову, бегая взглядом по чужим зелёным глазам, надеясь отыскать в них что-то отрезвляющее. — Значит нет, — делает вывод самостоятельно, получая достаточно информации с обеспокоенного и уязвимого выражения лица напротив. — Ты боишься, что он не примет твои чувства?       — Я знаю, что у него их нет ко мне.       — Почему? Откуда такая уверенность?       Оттуда, Джессика. Она, как никто другой, должна быть в курсе, что такой парень, как Пак Чимин, любит её.       — Просто знаю.       Это невыносимо странно обсуждать с девушкой человека, которого ты любишь, свои же чувства к нему.              Юнги не знает, как объяснить ей или кому-то из своих близких те переживания, которые сопровождают его с момента, когда он осознал, что ему не хочется отношений с девушками. Несмотря на то, что он переехал ради продолжения учёбы на выгодных условиях в страну, кажущуюся свободнее, чем его родная, Мин всё равно не ощущает себя здесь в безопасности. Да, люди в Калифорнии открытые не только в проявлении себя, но и в выражении своих мыслей. Ему однажды за показавшийся одному парню пристальный взгляд влетело по носу, ощущения были не из лучших. Они напомнили ему о том, что везде найдётся человек, неспособный принять тех, кого он считает какими-то другими, неправильными, грязными. Именно так Юнги себя чувствует с подросткового возраста. Времени, когда он научился тщательно скрывать от семьи самого себя. У него не было отношений, но были влюблённости, которые ни во что не перерастали, потому что не хватало мужества признаться ни то что бы кому-то, а хотя бы себе.       Сейчас ему двадцать два — это не тот период его молодости, при котором можно продолжать сомневаться в том, кем ты являешься на самом деле. Юнги принял себя, но иногда его мимоходом посещают не самые приятные мысли. Порой парень задумывается: было бы всё просто в его жизни, полюби он какую-нибудь милую девушку? Если бы он смог найти общую тему для обсуждения в кругу своих друзей и поделиться с ними своей симпатией к однокласснице? Открыто обсудить юношеские чувства и признаться родителям в том, что у него появилась та, которая вызывает в нём дрожь по телу? Та, которую хочется водить на свидания, не боясь держать в людных местах за руку, и знакомить с близкими без страха, что они могут отвернуться от тебя, невзирая на то, что ты их сын, брат или друг.              Ему бы очень хотелось временами родиться нормальным. Тем, кого примут и будут любить, потому что нет причин, чтобы не. Однако ему не нравятся девушки. Они красивые, умные, с ними интересно разговаривать, но от проявления заботы к ним не хочется их целовать, знакомить с кем-то, устраивать им романтический вечер. Вернее, можно, только чувства эти будут дружескими и уважительными, нежели чистыми и любовными.       Ему бы тоже хотелось без сомнений рассказывать о своей первой влюблённости друзьям и маме вместо того, чтобы молчать и врать, будто ещё не время.       Ему бы хотелось вписываться в общество так же, как ему бы хотелось, чтобы он родился в обществе, в котором вписываться нет необходимости. В обществе, в котором нет отклонений, когда дело касается любви и отношений двух людей, которые не несут зла в этот мир. В обществе, в котором нет страха перед законом за то, что ты просто человек с сердцем, которое работает.       Ему бы хотелось любить одного человека, но даже в грёбаном обществе, в котором он родился, ему достался тот, кто любит другую. Тот, кто оказался правильным.       Потому Юнги оставляет Джессику одну, придумывая нелепую причину, чтобы уйти. Его начинает трясти, горло сжимается в неприятном спазме, словно весь выпитый ранее алкоголь собирается покинуть его пустой желудок, глаза слегка слезятся, что он списывает на холод. Глупо. Чертовски глупо выходит весь этот вечер. Новый год приближается, а у него всё по-старому. Болит в тех же местах.       Блондин заходит в дом, где за время его отсутствия немногое поменялось: еды стало больше из-за доставки, музыка стала бодрее, люди игривее и живее. Их будто увеличили в два раза, поскольку Мину становится затруднительно пройти на второй этаж, где располагаются личная комната Тэхёна и спальня его родителей. Туда нельзя никому, кроме тех, кто Киму являются друзьями.       В этой части дома относительно спокойно, потому что никого нет. Он заходит в ванную, чтобы умыться и прополоскать рот. Сейчас он жалеет о разделённой на пару с Джессикой бутылке пива. Когда Юнги оказывается вновь в коридоре, то вспоминает о крыше. Доступ к ней всегда свободен, так как отцу его друга нравится наблюдать за жизнью неба через телескоп. Дверь, ведущая наверх, оказывается, к его удивлению, открытой. Видать, сильно нравится, раз даже зимой на крышу заходят, что видно по её обустройству: нет слоёв снега.       Стоит кофейный столик и раскинуты пледы на бетоне, как будто они могут сильно согреть. Юнги обещает себе надолго не задерживаться тут, чтобы точно себе ничего не отморозить. Какое-то время он просто стоит, что, наверное, может показаться жутким, увидь его кто-то со стороны. Он скребёт ногтями по упаковке от сигарет, лежащей в кармане, и раздумывает. Парень как бы бросил курить ещё месяц назад, но пачку продолжает носить с собой. На особое настроение, так скажем. А зажигалки в одежде не находит, оттого расстраивается сильнее, обнимая себя, чтобы немного согреться. Радует, что куртку он решил не снимать.       Уже одиннадцать. Ему придётся остаться ночевать в этом доме, на что, в целом, и был расчёт. Он впервые празднует Новый год вне родительской квартиры. Раньше только с семьей, переехав, — один, даже не накрывая стол. Сегодня среди своих сверстников. И стоит ли оно того?       Дверь сзади скрипит. Поначалу Юнги не двигается, полагая, что это от ветра, но, когда кто-то совсем не аккуратно пытается закрыть её, ему приходится всё же развернуться.       Что ж, оно того явно не стоит.       Парень медленно подходит к нему, делая обстановку более неловкой. Мин отводит взгляд, начиная бегать им куда угодно, лишь бы не встречаться с глазами, в которые бы хотелось смотреть часами и видеть в них те же чувства, что цветами обвивают его собственное сердце и душу при мысли о нём.              — Юнги, ты не против, если я составлю тебе компанию?       Ебать. У него слов приличных в голове не находится, а мозги требуется поднапрячь, дабы не выдать своим поведением чего-то отталкивающего.              Знал бы Пак Чимин, насколько сильно он старается вести себя нормально после того, как услышал своё имя, произнесённое его голосом.       Они знакомы друг с другом. Тяжело было бы не стать приятелями, когда вы учитесь на одном факультете и имеете общих знакомых. Например, тех, которые приглашают вас двоих в новогоднюю ночь к себе домой.       Юнги было понятно с самого начала: он не станет ему другом, пожалуй, никогда. Ещё с того дня, когда он узнал, каким обаятельным человеком является Чимин. И причина, по которой он в него влюбился за месяцы, наполненные общением и вечерами в одной компании, стала причиной, по которой он решил для себя, что менее болезненным будет отдалиться.       Ему удалось стать Паку другом, но не вышло справиться с желанием стать ему тем, кого до лопнувших тканей на тонких губах хочется целовать при любой удобной возможности, без повода и разрешения.       Любовь нередко пытаются обосновать объективно через протекающие химические реакции, и когда блондин впервые встретился с ним, то ему сильно хотелось, чтобы их чувства были необратимыми, чтобы только вместе и в одну сторону. Но, оказывается, химия — наука, не терпящая разлада, работающая строго по законам, в которых ни о каких человеческих сердцах речи не идёт. Потому, получается, что, размышляя обо всём этом, Юнги понимает: он и как друг не удался. Ведь настоящие друзья не страдают от любви, не разрывают связь без объяснений, не избегают.       — Ты можешь остаться.       И утверждение, и вопрос.       Мозг всё же отказывается плясать под его дудку.       Брюнет приподнимает уголки губ в подобие улыбки и присаживается на расстеленный плед, распрямляя его концы. Действия необоснованные, нервные. Хочется выйти за дверь. Он не знает, о чём им говорить.       — Присоединишься? — вопрос в лоб, на который хватает сил только кивнуть и уместиться рядом, соблюдая дистанцию. Юнги за себя плохо отвечает, он себе не доверяет. — Всё нормально? — они впервые за эти минуты встречаются взглядом.       — Да, — парень старается звучать непринуждённо, пытается расслабиться, чтобы не выглядеть слишком закрытым.       — Давно не говорил с тобой, — подмечает Чимин. Ему бы не хотелось, чтобы эта фраза звучала как упрёк. Ему бы хотелось сказать, что он, на самом деле, сильно скучал, что ему не хватало всё это время их общения, но Пак молчит. Оставляет эти слова при себе. Если Юнги не желал найти повода для встречи, то, должно быть, у него были причины.       — Прости, — пожалуй, самое подходящее, что он может произнести. Обещать нечего, объясняться тоже.       — Я не обижаюсь, — это правда. Он был готов ждать, ему верилось, будто не всё потеряно. — Тэхён рассказывал, что ты усердно готовился к сессии и продолжил ходить в свой кружок по поэзии.              — Ты снова назвал класс поэзии «кружком», — протягивает в шуточном недовольстве Мин, закрывая глаза.       — Не хотел задеть нежное сердце господина Кана, клянусь, — он врёт и не скрывается, ложится спиной и продолжает: — Он всё ещё тебя недолюбливает?              — Есть такое, — теперь уже посмеиваются оба, вспоминая ворчливого старика, считающего своё мнение приоритетнее какого-либо иного. — Он в понедельник взялся за старое, когда к нам пришёл новенький парнишка.              — Неужели группа расширилась на целого одного человека?              — Ага, нас уже восемь, — Юнги трудно сдерживать смех и счастье от того, что им удалось найти общую тему, которую они готовы обсуждать часами, понимая юмор друг друга. Это тепло медленно расползается по каждой клеточке его тела.              — Боже, как хорошо, что я ушёл.              — Остаются только сильные.              — Я жду, когда Кан уйдёт на пенсию и ты сможешь занять его место. У тебя бы потрясающе вышло.              — Если бы, — такого будущего ему для себя не хочется. — Ты один ко мне приходить будешь.              — А ты не впустишь что ли? — блондину не нравятся эти игривые ноты в интонации Пака. Он знает, что невольно подхватит их и накрутит себе лишнего. Того, что другой бы не услышал.              — Я просто начну со слов великого нашего учителя: «Поэзия не должна быть для вас собранной в четверостишие рифмой. Она живая…»              — «Она и есть ваша душа. Она ни светлая, ни тёмная…»               — Она многогранная! — заканчивают в один голос, срываясь на последнем слоге из-за несдерживаемых эмоций. — Ты меня убиваешь, — выдыхает, успокоившись, Чимин.              Получается, что они квиты.              — Я старался зевнуть тише, прикрыв рот ладонью, но преподаватель Кан сбился, хмуро посмотрел в мою сторону, сказав, что мне необходимо остаться в конце на разговор. А я просто свалил, — заканчивает свою небольшую историю Юнги, чувствуя, как его щёки начали болеть от улыбки. Он поворачивается лицом к замолчавшему брюнету, не ожидая увидеть сосредоточенный взгляд чужих глаз на себе. — Что?       — У тебя в прядях снежинки запутались, — парень продолжает слабо улыбаться, глядя на повернувшегося к нему блондина, выражающего своё недоумение от его слов. — И на ресницах тоже…       И на губах. Они таят, оставляя после себя холод. Их хотелось бы согреть, смять, прочувствовать мягкость своими. Но позволяется только смотреть, желательно недолго, чтобы не показаться заинтересованным и неправильно понятым.       — Снег идёт, — спустя время произносит Юнги, натягивает шапку и отворачивает голову к небу, с которого нескончаемым потоком падают воздушные хлопья.       — Тебе не холодно?       — Нет, с чего бы? — он никогда не признается, что давно не ощущает кончиков пальцев на ногах, потому что минуты, проведённые с человеком, разговор с которым заставляет его сердце усерднее качать кровь, куда ценнее.       — Ну… Мы на крыше, наши задницы на бетоне, пока сбоку обдувает ветер. Должно быть холодно.       — Ты сам пришёл сюда.       — Знаю, — кивает себе, размышляя над следующими словами. — Джессика сказала, что тебе здесь одиноко. Почему ты не остался в новогоднюю ночь с кем-нибудь из близких? — решается спросить, несмотря на отсутствие уверенности в том, что они вообще могут интересоваться личной жизнью друг друга спустя прошедшие порознь месяцы.       Этот вопрос ставит в ступор блондина. Он хмурится, сжимает ладони в карманах куртки и прикрывает глаза. Насколько же жалко он выглядит перед Чимином.       — У меня никого нет, — выдыхает тихо в надежде, что его шёпот, произнесшийся надломанным голосом, унесётся вместе с зимним ветром.       Однако Пак всё слышит, осторожно поворачивается на бок, складывая ладони под голову, и изучает взглядом столь юное для своего возраста лицо парня, жмурившегося то ли от снежинок, попадающих в глаза, то ли от эмоций, которые он пытается скрыть.       — Теперь есть, — так же неслышимо озвучивает брюнет.       Ему не будет некомфортно, если они вовсе не будут говорить больше. Ему хорошо и в тишине. Молчать с Юнги приятно, ведь кажется, что иногда в этом спокойствии можно разглядеть и услышать больше, чем то могло бы быть показано.       — Я тебя смущаю?       — Что? — выходит слишком резко и предсказуемо.       — У тебя щёки румяные, — и снова эта нежная улыбка и веселье в глазах.       — Здесь холодно.       — Ты ведь сказал, что не замёрз, — выгибает бровь, немного возвышаясь и приближаясь к ставшему напряжённым телу.       — Я не…       — Юнги, — перебивает, смягчая тон и сглатывая. — Чего ты желаешь в этом году?              — Не сбудется.              — Ты действительно веришь в это?       Нет. Однако он точно верит в то, что его желание неисполнимо. Есть что-то такое в жизни каждого, что не вернуть, не повторить вновь. Есть люди, которых больше нет. Многое хотелось бы загадать, только на душе пусто. Ничего больше не надо. А то, что надо, загадать нельзя.       — Нет, но я верю своему предчувствию, — а у него оно вечно плохое. Преимущественно хуже становится, когда рядом лежит чёртов Пак Чимин.       — Небо сегодня ясное, — ловко переводит тему тот, обращая и его внимание на ночную даль. — И жемчужины ярко светятся.       — Я ничего, кроме темноты не вижу.       — Брось, они переливаются прямо над нами. Жаль, что месяц отсюда не видно, — выдыхает брюнет, смотря на горящие точки в синеве и думая о чём-то своём. — Знаешь, мне мама однажды сказала, что если суждено, то звёзды сойдутся, а если нет, то всегда можно подождать, ведь это нормально — дать время, если ты хочешь и к тебе хотят.       — Твоя мама поэт.       — Нет, она просто учила меня не усложнять то, что люди обычно видят как препятствие на пути к своему счастью, — он всё ещё не находит в себе силы посмотреть в глаза тому, кто заставляет его самого гореть выразительнее, чем звёзды, но ему хватает смелости, чтобы признаться: — В отличие от неё я не люблю слова, потому что не умею ими пользоваться. Порой одним словом можно выразить больше, чем хотелось бы, а порой — и сотни не хватит, чтобы сказать о самом главном.              Ладно, может, его мама и не поэт, однако она права. Её наставление кажется сигналом к действию. Долго ли он медлил? Многое ли всё же упустил по причине своих сомнений, мешающих почувствовать себя хотя бы в одну ночь счастливым?              Но кое-что не даёт ему поступить безрассудно. Ему нужно знать, стоит ли игра свеч. Спросить прямо или как получится?              — У тебя есть кто-то? — «как получится» его научила Джессика и совсем немного расслабленное сознание.              — В смысле? — есть ощущение, словно они ходят по кругу, любезно интересуясь состоянием друг друга.              — Не тормози… — чуть ли не шипит, потому как с каждой пройденной секундой начинает сожалеть о том, что всё же раскрыл свой рот. От бессилия хочется плакать, согнуться в калачик и никогда не знать, какого это быть человеком, жаждущим взаимности. Он ведь, и правда, готов рискнуть, принять. Даже если его безнадёжность станет ошибкой, ему не жаль. Рано ли говорить о чувствах? Он видит эту озадаченность, и на время ему становится менее страшно. Скоро год, как Юнги свалился с концами в пропасть. Есть ли, что терять? Неуверенное «нет», о котором не хочется переспрашивать, решает за него. Неправильно, неожиданно, опрометчиво. Какая разница? Ему надо это отпустить. Не сбегать. Утонуть полностью, взять на себя ответственность. — Я влюбился в тебя, — признаётся неуверенно, не ожидая от себя такой смелости. Одно дело сказать это в голове, другое — Чимину. Ему бы сильно хотелось обернуть своё откровение в шутку. Но он, блять, не шутит. В его словах нет места для притворства, и это самая ненавистная ему истина. — Ты мне нравишься как парень, и как человек, — уточняет, боясь поднять глаза к чужим. — Все мои стихотворения для тебя, — тяжело сглатывает, пытается унять дрожь в теле, — и мои мысли тоже о тебе, — добавляет, стискивая во влажных ладонях ткань пледа, повернувшись боком. Его сердце не слушается, уши краснеют, жар поглощает кожу. На душе неприятно скребётся. Ему не нравится это предчувствие. Ему не нравится его молчание. — Я могу понять любой твой выбор, — но не принять. Юнги лжёт, — и я ничего от тебя не прошу, — срывается с губ второй раз неправда. Ему многое хочется. Только не ему решать. — И я знаю, что это эгоистично — обременять тебя моими чувствами, но прошу… — вздыхает, решившись открыть глаза. — Пойми меня, — просит о невозможном, встречаясь со взглядом Пака. Парень спокойно удерживает зрительный контакт, что кажется, будто ему нет никакого дела до признания, — мне тоже тяжело было держать их в себе, — договаривает спустя время, успев забыть идущую мысль. — Когда я всё понял, то посчитал, что лучше будет для нас двоих, если мы перестанем видится. И в прошлом месяце, увидев тебя с Джесс… — он снова жмурится и всхлипывает, закрывая лицо ладонями. Какой стыд. Влага затекает ему в ушные раковины, пальцы трясутся, пока он растирает кожу возле глаз. — Наверное, я поступил верно, — заканчивает, вздрагивая от крика внизу. Он успел забыть, что сегодня праздник для всех.              — Почему? — всё, что произносится в ответ.       — Что? — ему хочется сбежать. Передумать, когда уже поздно. Не должно быть столь тревожно от любви к кому-то. Он теряется, ничего не понимая. Как это расценивать?       — Почему ты говоришь мне об этом? — срывается, отчего Мин дёргается. — Почему сейчас, Юнги? — смягчается, замечая чужую чувствительность. Он пододвигается, беря чужие руки в свои. Холодные. Массирует кончики пальцев, прикладывает их к своим щекам.       — Я… — открывает рот, не находя нужных слов. Аргументов. Всё, что мог, уже сказал.       — Ты… — указывает, качая в неверии головой, — Боже… — парень опускает своё лицо на плечо напротив, потираясь замёрзшим носом о тёплую кожу, чем пугает замершего блондина. — Что за бред про Джесс? — он старается держать тон менее насмешливым. У него не получается.       — Я тебя не буду держать, — ему с трудом удаётся проговорить то, что он никогда не думал произносить вслух.       — И в этом вся проблема, — Чимин отстраняется, заглядывая в покрасневшие глаза. — У меня никого нет. Джессика встречается с Тэхёном, от которого ты тоже отдалился. Так что я не понимаю, почему ты плачешь?       — Потому что боюсь, — шепчет. Разве это не очевидно?       Он боится потерять его окончательно. Боится, что последний раз может говорить с ним.       — Нечего боятся, — это последнее, что повисает в воздухе, окуная пространство в тишину, перебиваемую неожиданным резким выдохом блондина, ощутившего долгожданное прикосновение. — Ты разрешишь поцеловать тебя? — спрашивает, водя большим пальцем по подбородку, удерживая его, чтобы видеть эмоции Юнги, которому кажется, что он ослышался. Он облизывает нервно губы, опуская взгляд на чужие пухлые, и кивает в согласии.       Младший больше не медлит, цепляет нижнюю губу, мягко посасывая её и прикусывая, чтобы после зализать и поцеловать полностью. Мин зарывается руками ему под шапку, стискивая пряди волос и притягивая за затылок ближе к себе, пока их носы не столкнутся, а воздуха между не останется. Его давно никто не целовал. Все попытки в прошлом кажутся такими блеклыми и пустыми в сравнении с тем рвением, с которым к нему прикасается Чимин. Все звуки, раздражавшие его ранее, словно вмиг стихли. В ушах слышится одно участившиеся биение сердца, мочки и шея налились обжигающим красным цветом. Влажные от слюны причмокивания заставляют его сводить ноги вокруг парня, нависающего сверху и укладывающего его спиной. Он мысленно благодарит Пака за то, что тот не спешит добавлять язык, давая им двоим насладиться нежностью губ друг друга. Волнение, пробирающее его с ног до головы, увеличивается, когда брюнет ведёт ладонями по шее, спускаясь на плечи, локти, а после на талию, мягко нажимая на бока и ненавидя погодные условия, из-за которых приходится носить дополнительные слои одежды, мешающие прощупать пальцами кожу, выйти на прямой контакт с дрожащим телом.       — Я же весь опухший сейчас, — хрипит Юнги, отодвигаясь от тепла, когда вдруг решает вспомнить, с кем он находится и в каком состоянии.       Чимин смотрит на него ласково, то ли как на дурачка, то ли с любовью. Целует бордовые щёки, оставляет влажные следы губ на лбу, под глазами, где засохли солёные дорожки. Взгляд наполняется нескрываемым желанием, как только он отводит его на припухшие губы.       — Такого тебя ещё вкуснее целовать, — и Пак не обманывает, а подтверждает слова действиями.       Они, словно дорвавшиеся друг до друга, пытаются слиться в одно целое. Юнги старается не думать о том, что будет дальше. Он ощущает, как всё его тело отзывается в предвкушении, пока в джинсах становится невыносимо тесно, что Мин может сказать и о чужом возбуждении. Пожалуй, такая реакция не должна смущать, но осознание того, что всё это происходит между ним и его другом, в которого он был влюблён все месяцы до, считая близким себе человеком, лучше не делает. Блондин только начинает усерднее думать, анализировать свои чувства, пытаясь отогнать ненужные сомнения.       — Ты не со мной, — Чимин разрывает затянувшийся поцелуй и осторожно отпускает его, перекатываясь обратно на свою сторону.       — Прости, — дважды за сегодня.       — Тебе не о чем переживать. Ты можешь поделиться со мной, если что-то не так, да?              Вместо ответа к его боку прижимаются, Юнги убирает чужие волосы со лба и пробует улыбнуться. Он качает головой, прижимаясь носом к щеке парня.              — У тебя такие красивые глаза, — без стеснения и с искренностью озвучивает первую мысль, пришедшую в голову.       — Боже, — тело Пака под ним начинает подрагивать от плохо сдерживаемого смеха. — Ты всегда глупости говоришь? — вопрос больше воспринимается как риторический, потому что блондин лишь жмурится в ответ, отмалчиваясь, и изучает блеск карих радужек, привлекающих внимание.              — Ты и правда здесь, — вновь понижает тон и обвивает тело Чимина своими руками.       Ему всё ещё слабо верится, что у него есть возможность обнимать и целовать этого человека. Раньше он только думал о нём, вспоминал их диалоги поздним вечером на квартире, присматривал со стороны, изредка интересуясь у своих знакомых его делами, а теперь все домыслы и тревоги словно разом уходят, позволяя дышать свободнее. Будто он наконец-то на своём месте. Быть может, поздно, но зато с правильным человеком в руках. Правильным для него одного.              Да, оно того стоило. Даже если понять это получилось только в этот час.       — Давай спустимся вниз и поедем к… — предлагает неуверенно, не успев закончить.              — Я в общежитии живу, — весомый аргумент.       — Ко мне, — договаривает брюнет, пока поднимается, подавая руку и задавая следом вопрос: — А где ты планировал остаться на ночь тогда сегодня?       — У Тэхёна.       — Но здесь довольно шумно.       — Есть идеи?       — Да, и одну из них я озвучил. Так что? — они покидают крышу, закрывая за собой дверь, и спускаются по лестнице на второй этаж дома, приближаясь к играющей на весь дом музыке и пьяным разговорам студентов.       — Ты хочешь чего-то?.. — Мин одновременно боится спросить то, что его волнует, и не знает, как правильно уточнить то, что его ещё и смущает.       — Нет, — громче необходимого произносит Чимин, поворачиваясь к нему и останавливаясь. Замечает округлившиеся в удивлении глаза и спешит исправиться: — Нет. Не то что бы нет, знаешь, это больше да, — Юнги выгибает бровь и смотрит будто сквозь него, пытаясь разобраться в том, какую чушь он слышит. — Чёрт, я хочу тебя, просто не сегодня, — сказанное должно было произвести иное впечатление, однако блондину хочется сейчас просто заткнуть парня напротив, чтобы тот прекратил себя закапывать. — Вернее, конечно, ты мне нравишься. Очень. Я этого не сказал на крыше, да? Дурак. Я, очевидно. И я бы хотел рассчитывать на продолжение ночи, когда мы оба к этому будем готовы, — он на время задумывается, будто хочет что-то добавить, но чужой взгляд останавливает его.       — Ты полагаешь, что я соглашусь лечь под тебя?       — Это всё, что ты услышал?       — Просто интерес.       — А ты разве откажешь, если я очень старательно попрошу? — Пак осторожно берёт худое запястье, растирая покрасневшую от холода кожу своими пальцами, и тянет к гостиной на первом этаже, до которого они спустились. Подмечает, что шум вышел за дверь. Бросает взгляд на часы у телевизора. 23:57. — Все на улице. Пошли.       — Не хочу, — блондин останавливает его вновь.       — Уже две минуты осталось, и после мы всё равно вызовем такси и поедем домой.       — Тогда надо как-то протиснуться сквозь всех этих людей.       А народ, и правда, собрался в единую кучку, не дающую пройти, поскольку двор дома семейства Ким не предполагает собой такую вместимость. Юнги пересекается взглядом с Джессикой, что улыбается ему, глядя на руку, которая его до сих пор держит крепко, но мягко. Он опускает голову вниз, надеясь, что никто больше не смотрит в их сторону. Ему ненавистно внимание.       Тэхён и ещё пару его знакомых приготавливаются к запуску фейерверков, люди начинают вести отсчёт по секундам, музыка убавляется, на крыльце соседнего дома собралась чья-то семья, также находящаяся в праздничном предвкушении.       — Надеюсь, ему влетит штраф за это, — Мин качает головой и готовится закрывать уши. С детства трясётся от салютов.              — Ты так себе друг, в курсе? — звучит рядом с ухом. О, он в курсе.              Парень вздрагивает от объятия со спины, Чимин застёгивает ему куртку и поправляет шапку, кладёт их руки в карманы к Юнги и прижимает того ближе к себе в попытке дать тепло и согреться самому. Калифорния в этом году погодой на зиму не радует никого. Особенно жителей, привыкших к солнцу.       Остаётся пятнадцать секунд. Он считает про себя, стараясь не думать о человеке, который так легко держит его сейчас.       — Ты придумал, что загадать? — вопрос, после него тихое «десять».       — Не знаю, — отвечает честно, пожимая плечами. Ему не хочется думать. Он желает запомнить этот момент. — А ты?       «Пять».       — Это секрет.       «Четыре».       — Боишься, что не сбудется?       «Три».       — Боюсь, что уже.       «Два».       — А? — Юнги, не понимая, оборачивает голову.       И его целуют, полностью разворачивая к себе. Прикрывают уши ладонями и смеются в губы, когда отпускают, чтобы обнять снова содрогнувшееся в испуге и от неожиданности тело. Салют окрашивает небо над ними разноцветными искрами, слышится шипение разливающегося шаманского. Кому-то позвонила мама по фейстайму, спеша поздравить. А Чимин слышит:       — Не смешно, блять! — от парня, которого он любит. От парня, который казался ему неприступным. От парня, который опять дёргается от фейерверка, запустившегося со стороны соседского дома.              Так что да: Паку боятся уже нечего. Его желание сбылось. Он может без страха стоять рядом с человеком, шепчущим «ебаные салюты», и ощущать счастье, зная, что сегодняшнюю новогоднюю ночь он проведёт не в одиночестве.