Исполнение желаний по технике безопасности

Всё началось с дурацкой семейной традиции. Каждый год 31 декабря моя семья — мама, папа, я (Кира, 26 лет, разочарованный менеджер среднего звена) и мой младший брат Глеб (19 лет, студент-философ, помешанный на абсурде) — собирались у живой ёлки и загадывали одно общее желание. Не каждый своё втихаря, а одно на всех. Мама считала, что это «укрепляет духовные связи». На практике это приводило к таким диспутам, что «духовные связи» трещали по швам. В этом году спор вышел особенно жарким. Мама, уставшая от вечной экономии: «Хочу, чтобы в нашем доме всегда водились деньги! Чтобы мы не считали каждую копейку!» Папа, мечтавший о спокойствии после выхода на пенсию: «Чтобы в доме всегда была тишина и порядок!» Глеб, с сияющими глазами: «Чтобы в нашей жизни появилось настоящее волшебство! Без всяких там «как бы» и «практически»!» Я, цинично хрюкнув: «Чтобы все наконец оставили меня в покое и перестали лезть с советами». Мы полчаса препирались, пока папа не махнул рукой: «Ладно! Пусть будет так: чтобы в нашем доме всегда были деньги, тишина, волшебство и чтобы все оставили Киру в покое! Всё вместе, и точка!» Мы, ворча, протянули руки к ёлке, коснулись колючих веток и хором пробормотали это нелепое комбинированное желание. Искра от гирлянды щёлкнула, пахнув озоном. Мы посчитали ритуал завершённым и разошлись готовиться к бояку курантов. Волшебство, как выяснилось, обладает чудовищно буквальным умом и начинает сбываться немедленно. **День первый, 1 января.** Я проснулась от странного шума. Не от похмельной головной боли (я не пила), а от тихого, методичного шелеста. Выхожу на кухню — и замираю. Из кухонной вытяжки, как из автомата в казино, медленно, одна за другой, выползают и падают в раковину… купюры. Сотенные. Настоящие. Не фальшивки. Они просто тихо шелестели, выпадая из вентиляционной решётки, и скапливались в мойке. «Чтобы в доме всегда водились деньги». Буквально. Водились. Как тараканы. Папа, обнаружив это, сначала остолбенел, потом попытался залезть в вытяжку. Оттуда ему на голову упала пачка пятитысячных. «Тишина и порядок!» — завопил он, потому что деньги начали выпадать с нарастающей скоростью, заполняя раковину и угрожая завалить весь пол. Шелест превращался в навязчивый, непрерывный звук падающей бумаги. **День второй.** Деньги перестали падать только тогда, когда мы перекрыли вентиляцию и заклеили вытяжку скотчем. Насчитали около двух миллионов. Лежали они не в порядке, а в полном хаосе, по всему дому. Мы их собрали в мешки для мусора. В банк нести страшно — вопросы будут. Прятали под кроватями. «Тишины и порядка» не прибавилось. Зато пришло «волшебство». В тот вечер Глеб захотел чаю. Он в задумчивости посмотрел на заварочный чайник и пробормотал: «Эх, если бы он сам наполнился…» Чайник тут же вздрогнул и начал наполняться тёплым, ароматным чаем. Из воздуха. Без воды, без заварки. Глеб завизжал от восторга. Мама завизжала от ужаса. Волшебство оказалось привязанным к дому и реагировало на любые неосторожные фразы, произнесённые с интонацией желания. **День третий.** Наступила моя очередь. Я, измученная денежным хаосом и чайником-самонаполняйкой, громко сказала маме, которая пыталась вручить мне тарелку борща: «Мама, я умоляю, оставь меня в покое с этой едой!» Я получила своё. Буквально. С этого момента никто в доме не мог ко мне приблизиться. Физически. Как только кто-то подходил ко мне ближе, чем на метр, между нами возникала невидимая, но упругая и очень прочная сила. Мама с тарелкой борща отлетела к стене, как от бронестекла. Папа, пытавшийся меня отругать за грубость, упёрся в незримый барьер носом. Глеб пробовал подползти — его отбросило на диван. Я оказалась в идеальном, стерильном коконе одиночества. «Чтобы все наконец оставили меня в покое». Ёлки-палки, так вот что значит «исполнить в полном объёме». **День четвёртый.** Наш дом превратился в сумасшедший комбинат абсурда. 1. **Деньги водились.** Они вылезали из самых неожиданных мест. Находили пачку в хлебнице, несколько купюр выпали из душа, когда папа его включил. Мы ходили по дому, как по минному полю финансового благополучия. 2. **Тишины и порядка не было.** Наоборот. Поскольку желание папы было частью общего и противоречило хаосу от денег и волшебства, система выдавала сбой. Любой наведённый нами порядок мгновенно разрушался. Заправленная кровать через минуту снова была смята. Вымытая тарелка тут же становилась грязной. Абсолютная тишина наступала только тогда, когда все замолкали одновременно, но это длилось секунды — тут же что-нибудь начинало шуршать, капать или материализовываться с глухим стуком. 3. **Волшебство буйствовало.** Глеб, осознав силу, стал экспериментировать, но система понимала всё буквально. «Хочу пиццу» — материализовалась холодная пицца прямо на столе. Но так как он не уточнил, какая, это была пицца с ананасами, которую он ненавидит. «Надоело ходить в тапочках» — тапочки исчезли, и пришлось идти босиком по деньгам. Он попросил, чтобы книга открылась на нужной странице — книга открылась и начала самолистаться с такой скоростью, что страницы порвались. 4. **Меня все оставили в покое.** Я была одинока, как космонавт в открытом космосе, внутри собственной квартиры. Общаться можно было только криками из-за порога комнаты. Еду мне приходилось оставлять у входа в зону «поля одиночества», а я подтягивала её ногой, как бананы в клетке. **День пятый. Кульминация абсурда.** Мы сидели — вернее, мама, папа и Глеб сидели на кухне, а я стояла в дверном проёме, не имея возможности войти — и пытались найти решение. Денег было море, но купить на них ничего не получалось: как только кто-то пытался выйти из дома с сумкой, купюры в ней начинали тихо испаряться, оставляя лишь запах краски. Волшебство нельзя было отключить. Тишину нельзя было навести. Меня нельзя было коснуться. «Это кошмар! — рыдала мама. — Я хотела не такого! Я хотела стабильности!» «Я хотел покоя, а не комедии ужасов!» — орал папа, отмахиваясь от пачки денег, вывалившейся из холодильника ему на голову. «Зато волшебно! — кричал Глеб, но в его голосе уже звучала паника. — Надо всё исправить!» «Как?! — закричала я из своего невидимого загона. — Мы же не можем отменить желание!» И тут мы все разом замолчали. Потому что поняли. Мы не можем отменить желание. Но мы можем… загадать новое. Исправляющее. Проблема была в том, что мы должны были сделать это ВМЕСТЕ. А я была в изоляции. Мне физически нельзя было подойти к ёлке и коснуться её вместе со всеми. Глеб, как всегда, нашёл самое идиотское и гениальное решение. «Ёлка! Она же живая! Она — часть дома! Она тоже участвовала в ритуале! Кире не нужно подходить к нам. Нужно, чтобы мы все, включая её, коснулись ОДНОГО И ТОГО ЖЕ. Части ёлки!» После двадцати минут споров (криков через барьер) мы решились. Мама и папа встали у ёлки с одной стороны. Глеб залез на стул, чтобы дотянуться до верхушки. Мне бросили длинную, колючую ёлочную гирлянду. Я, стоя в трёх метрах от них, держала её конец. Другой конец обвивали ветки ёлки, и его держали мама и папа. «Итак, новое желание! — прокричал Глеб. — Чтобы всё вернулось как было до первого января! Без денег из вытяжки, без дурацкого волшебства, чтобы Кира могла нормально обниматься, а в доме был просто обычный, человеческий уют! Все согласны?» Мы хором, отчаянно и очень искренне, закричали: «ДА!» Гирлянда вспыхнула так ярко, что на миг ослепила всех. Раздался хлопок, будто лопнул огромный мыльный пузырь. Тишина. Настоящая, глубокая, уютная тишина. Я осторожно сделала шаг вперед. Ничего не отбросило меня. Ещё шаг. Я дошла до мамы и обняла её. Она обняла в ответ, расплакавшись. Папа молча обнял нас обоих. Глеб слез со стула и пнул ногой мешок с деньгами. Мешок был пуст. Деньги исчезли. В доме пахло просто хвоей и мандаринами. Никакого чая из ниоткуда. Заправленные кровати оставались заправленными. Мы сидели на кухне, пили самый обычный чай, заваренный в самом обычном чайнике, и смеялись. Смеялись до слёз, до боли в животах, от дикого облегчения. Мы сидели — вернее, мама, папа и Глеб сидели на кухне, а я стояла в дверном проёме, не имея возможности войти — и пытались найти решение. Денег было море, но купить на них ничего не получалось: как только кто-то пытался выйти из дома с сумкой, купюры в ней начинали тихо испаряться, оставляя лишь запах краски. Волшебство нельзя было отключить. Тишину нельзя было навести. Меня нельзя было коснуться. «Это кошмар! — рыдала мама. — Я хотела не такого! Я хотела стабильности!» «Я хотел покоя, а не комедии ужасов!» — орал папа, отмахиваясь от пачки денег, вывалившейся из холодильника ему на голову. «Зато волшебно! — кричал Глеб, но в его голосе уже звучала паника. — Надо всё исправить!» «Как?! — закричала я из своего невидимого загона. — Мы же не можем отменить желание!» И тут мы все разом замолчали. Потому что поняли. Мы не можем отменить желание. Но мы можем… загадать новое. Исправляющее. Проблема была в том, что мы должны были сделать это ВМЕСТЕ. А я была в изоляции. Мне физически нельзя было подойти к ёлке и коснуться её вместе со всеми. Глеб, как всегда, нашёл самое идиотское и гениальное решение. «Ёлка! Она же живая! Она — часть дома! Она тоже участвовала в ритуале! Кире не нужно подходить к нам. Нужно, чтобы мы все, включая её, коснулись ОДНОГО И ТОГО ЖЕ. Части ёлки!» После двадцати минут споров (криков через барьер) мы решились. Мама и папа встали у ёлки с одной стороны. Глеб залез на стул, чтобы дотянуться до верхушки. Мне бросили длинную, колючую ёлочную гирлянду. Я, стоя в трёх метрах от них, держала её конец. Другой конец обвивали ветки ёлки, и его держали мама и папа. «Итак, новое желание! — прокричал Глеб. — Чтобы всё вернулось как было до первого января! Без денег из вытяжки, без дурацкого волшебства, чтобы Кира могла нормально обниматься, а в доме был просто обычный, человеческий уют! Все согласны?» Мы хором, отчаянно и очень искренне, закричали: «ДА!» Гирлянда вспыхнула так ярко, что на миг ослепила всех. Раздался хлопок, будто лопнул огромный мыльный пузырь. Тишина. Настоящая, глубокая, уютная тишина. Я осторожно сделала шаг вперед. Ничего не отбросило меня. Ещё шаг. Я дошла до мамы и обняла её. Она обняла в ответ, расплакавшись. Папа молча обнял нас обоих. Глеб слез со стула и пнул ногой мешок с деньгами. Мешок был пуст. Деньги исчезли. В доме пахло просто хвоей и мандаринами. Никакого чая из ниоткуда. Заправленные кровати оставались заправленными. Мы сидели на кухне, пили самый обычный чай, заваренный в самом обычном чайнике, и смеялись. Смеялись до слёз, до боли в животах, от дикого облегчения. Вывод мы сделали простой: никогда больше не загадывать коллективных желаний у ёлки. Особенно если в них больше одного пункта. А волшебство, как оказалось, лучше всего работает в сказках. В реальной же жизни самое ценное волшебство — это возможность просто подойти и обнять близкого человека, не боясь, что тебя отшвырнёт силовое поле, или что из кармана у него начнут сыпаться деньги, или что он внезапно пожелает, чтобы чайник сам наполнился, и чайник послушается. Уют — штука хрупкая. И составляют его не магические явления, а тишина после долгого спора, порядок на книжной полке и возможность в любой момент сказать: «Оставь меня в покое» — без того, чтобы это тут же становилось физическим законом вселенной.